Двое в одной лодке, или Город тысячи дверей

Николас вернулся в собственный номер в полном раздрае. Ему не хотелось ничего, кроме как рухнуть на кровать и перестать существовать. Николас не любил пространных размышлений о том, в чём причина его несчастий. Всю свою жизнь, с раннего детства, когда ему впервые сказали, что злиться на хозяина нельзя, он предпочитал не предаваться излишним рефлексиям вообще. Такова была его судьба, и он был бы, может, не счастлив, но, по крайней мере, спокоен, если бы хозяин принимал решения за него. Работа в «Монолите» позволяла «не думать» почти так же, как если бы он оставался рабом. Его жизнь была рациональна от и до. Он делал только то, что приносило пользу. Линия, связанная с Гарретом, существовала в его сознании как бы вне этого. Когда день, полный обязанностей, подходил к концу, Николас мог сесть в уголке своей комнаты, единственной в небольшой квартире техногенного мира под названием Атрус, и долго рассматривать коллекцию материалов, которые худо-бедно сумел раскопать. Нашёл он немногое и, хотя не переставал искать, делал это больше для того, чтобы не потерять контакт со своим кумиром, чем по-настоящему надеясь что-то найти. В последние годы информация о Гаррете Колберте совсем пропала из сети, потерялась, как теряется след актёра, который перестал выступать. Николаса тревожили эти перемены. Он боялся, что, так же как окончившие карьеру актёры, Колберт живёт где-то в тени и нищете. Подумав об этом, Молтон тут же одёргивал себя и напоминал, что Гаррет — секретный агент. Естественно, в сети о нём ничего нет. Так или иначе, Колберт оставался единственным хобби, о котором Молтон позволял себе размышлять. Он не думал о том, верные приказы отдаёт его начальство или нет. Не думал о том, сколько добра приносит его работа, а сколько — зла. С тех самых пор, как узнал про «Монолит», он твёрдо верил, что служит правому делу, а всё остальное считал пустыми рассуждениями. Тяжелее всего Николасу пришлось в интернате, когда оказалось, что слова учителей никакого отношения не имеют к той жизни, которая проходит за пределами ученических классов. Вот тогда Николасу впервые пришлось рассуждать самому. Он остро осознал собственную наивность, неспособность верно реагировать на поступающие сигналы. Его в момент могли обвести вокруг пальца, просто чтобы посмеяться, а затем оставить гадать: зачем? Бессмысленной жестокости Николас не понимал. Она не укладывалась у него в голове. От попыток понять, почему другие мальчишки так себя ведут, ломило в висках, но сколько он ни сопоставлял факты, не сходилось ничего. Вот тогда-то Николас и понял, насколько правы были его первые учителя. «Хозяев нельзя обвинять», — говорили они. И ещё: «Если хозяин приказывает причинить боль, вред или даже убить другого хозяина или раба — ты не должен сомневаться. Все, кроме хозяина, — ничто». Нет, Николас не считал, что абсолютно все люди кругом — ничто. Он испытывал жалость к слабым, порой его даже ловили на желании защищать. Но всё происходящее наконец сложилось в стройную схему, когда он осознал: «Они все — просто другие хозяева и рабы. Не-мои». В его системе мироздания не хватало господина. Желательно такого, который хотел бы того же, чего хотел на самом деле и он сам, — помогать. Защищать. Не давать причинять боль. Но не-его хозяева просто принадлежали к числу тех, кому можно причинять боль. Если того пожелает господин. Если господин не пожелает — не запрещено. Впрочем, господин, которым он решил занять эту пустующую нишу, безусловно одобрил бы все его действия. Николас много дрался с хулиганами — потому что знал, что Гаррет Колберт похвалил бы его. Николас мечтал помогать отсталым мирам — потому что не сомневался: Гаррет Колберт поступал бы так же. Цельность на какое-то время сделала Николаса почти счастливым. И даже тот факт, что Гаррет Колберт работал в «Инициативе», а не в «Монолите», довольно быстро уместился у Николаса в голове: Гаррет Колберт был господином. Он нуждался в свободе. Он, Николас, был рабом. Ему подходил порядок, который обещал «Монолит». Когда Николас понял, что у него есть возможность увидеть своего господина живьём, его объял иррациональный страх. Однако Николас привык смотреть страху в глаза и не собирался отступать. Он хотел знать, что скажет о нём его господин. Как отнесётся к тому, что Николас делал всё это время, пока был от него отделён. И в глубине души Николас был уверен, что Гаррет Колберт похвалит его. Он очень надеялся, что это будет именно так. И вот теперь Гаррет Колберт дал понять, что презирает всё то, что Николас считал правильным. Что сами его поступки воспринимает как глупую игру. Николас не открывался до конца никому с тех пор, как осознал, что оказался в чужом, враждебном мире, где никто не способен был понять сути служения, которому обучили его. Но Гаррету он хотел открыться. Чтобы тот видел его целиком. Чтобы мог судить, имея всю информацию на руках. И нет, Николас не считал, что был не прав, когда не рассказал Гаррету всё. Николас служил «Монолиту» — и Гаррет, такой же военный как и он сам, должен был это понять. Николас осознавал, что причинил Гаррету боль тем, что не сумел разрешить конфликт с Колином. Тем, что вторгся между ними и помешал. Такое поведение было непозволительно для раба, но в то же время он понимал, что Колин — предатель. Агент Донован нарушил законы множества миров, предал двух своих господ. И хотя не Николасу было судить о том, должен ли Колин жить или умереть, Донован определённо входил в число тех, кого «можно было убить, если таков будет приказ». Если бы только Гаррет не считал, что это единственный человек, который когда-либо что-то значил для него. Где-то в этом месте Николас снова, как тогда в интернате, впадал в когнитивный диссонанс. Он не понимал. Не понимал, как могут все обстоятельства указывать на то, что жизнь Колину не следовало сохранять, и как в то же время Гаррет мог так ненавидеть его, Николаса, из-за случившегося. Интуитивно Николас чувствовал вину, потому что, какими бы ни были мотивы Гаррета, он — его господин, его кумир, а теперь и его возлюбленный — не мог быть не прав. Но, если бы даже Николас признал правоту Гаррета, он ничего не мог сделать, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. У него снова начинало ломить виски. Николас потянулся к мини-бару, где стоял коньяк, и тут же себя остановил. Может, крепкий алкоголь и смягчил бы головную боль, но точно не принёс бы пользы сейчас. Он опустил взгляд на ошейник, который держал в руках с тех самых пор, как вошёл в номер. Пальцы крепко сжимали мягкую кожу. Такую, какую он хотел бы выбрать сам. «Может, она должна была быть жёстче» — подумал он. Мгновенно перед глазами пронеслись все поступки, которые не простил бы ему, наверное, ни один господин. Своеволие, ненужная инициатива, напористость, а порой почти грубость. Николас стиснул зубы и отругал самого себя — но не за эти проступки, а за эти мысли. Гаррет ясно дал понять, что ему вообще не нужен раб. Ни хороший, ни плохой. Николас расцепил пальцы и заставил себя положить ошейник на комод. Развернулся и направился в ванную. Остановившись перед раковиной, он открыл воду и долго смывал краску с лица. Снова, как тогда в интернате, он чувствовал себя наивным идиотом, который не понимал, по каким правилам идёт игра. И Николас больше не хотел гадать. Ему нужна была ясность — какой бы она ни была. Если настоящий Гаррет не мог дать ему эту ясность, то у Николаса оставался тот, другой, которого он придумал сам. Закончив умываться, Николас бережно огладил клеймо на руке, едва начавшее подживать. Теперь он не знал, может ли оставить его себе или нет, хотя с самого начала этого хотел. В это мгновение в номере зазвонил телефон, и Николас, так до конца и не справившись с собой, вышел из ванной и взял лежавший на столе планшет в руки. — Да, — сказал он. На экране высветилось лицо Джонсона. — Есть важные данные относительно планов «Ордена Вечных Звёзд». Мне нужно, чтобы вы с Колбертом немедленно приехали в офис. Он не отвечает на звонки. На мгновение Николас стиснул зубы. — Я сейчас приеду. Ему информацию передам потом. Николас повесил трубку и принялся одеваться. Ему потребовалось не более пяти минут, и ещё двадцать заняла дорога на такси. — «Орден» искал союзников среди неприсоединившихся миров, — сказал Джонсон, едва Николас, одетый в безупречный по своей элегантности серый костюм, опустился за стол. — Очевидно, что не многие готовы разделить их радикальные подходы. Однако такие всё же есть. Некоторое время назад Колин Донован был задействован в операции по поискам агентуры в правительстве Аурелии. Нам тоже необходимо выйти с ними на контакт и определить, насколько далеко ушли корни заговора и кто может быть в него вовлечён. — У нас есть агенты там? — спросил Николас, не выдавая того, как застучало сердце в груди. — Да. Ваша задача в данном случае — просто выйти на связь и передать информацию. Всё остальное будет делать кто-то другой. Николас кивнул. — Очевидно, ваш тандем оказался удачным, и легенду, которую вы использовали на Тарекаре, имеет смысл использовать ещё раз, — продолжил Джонсон. — Поэтому мне нужно, чтобы ты проинформировал Колберта в кратчайшие сроки. Желательно, чтобы вы сегодня же перешли через Врата. Николас снова кивнул. Он понятия не имел, как выполнить этот приказ. Ни тогда, в кабинете, ни спустя ещё час, когда стоял у двери Гаррета и держал руку перед собой, раздумывая, постучать или нет. Николас закрыл глаза и покачал головой. «Нет», — ответил он самому себе. И, проклиная себя за слабость, признал: «Я не вынесу, если он прогонит меня в третий раз». Развернувшись, Николас направился к лифту. Поднялся в свой номер и стал собирать чемодан. Вещей он взял немного — в основном, оборудование, и то лишь такое, которое не навело бы подозрений на раба. Ещё раз огладил клеймо на руке и улыбнулся. На Аурелии только раб с клеймом мог свободно ходить по улице без господина. Потом подошёл к зеркалу. На нём была футболка — не та, которую они купили на Тарекаре, а простая светлая, в которой он занимался в спортзале. Светлые брюки. Английский костюм плохо подходил к аурелианскому дресс-коду для рабов. Было кое-что ещё, что он попросту обязан надеть. Николас взял с комода ошейник и приложил к горлу. Мгновенно гамма противоречивых чувств захлестнула его. Обида, потерянность, одиночество — и в то же время спокойствие. Ничто не могло быть ошибкой, пока этот ошейник на нём. И Николас хотел надеть именно этот, а не какой-то другой. Он застегнул ошейник, взял в руки чемодан и стал спускаться на первый этаж.