Двое в одной лодке, или Город тысячи дверей

Здесь у Николаса появилась возможность считать, как проходят мимо ночи и дни. Правда, тянулись они бесконечно долго и прерывались лишь порками, после которых воспитуемым давали миску с безвкусной кашей. К каше Николас привык, хотя есть её с земли, по-собачьи, лакая прямо из плошки, было противно. Порки же были не просто болезненными, но и бессмысленными, и эта бессмысленность и монотонность происходящего вкупе с дневной жарой вызвала желание завыть. Солнце палило беспощадно. Бетон раскалялся и обжигал колени, которые удавалось разогнуть лишь для того, чтобы выползти на очередную порку. Наручники и клетка нагревались так, что любое соприкосновение с ними обжигало и без того обгоревшую кожу. Это постоянное жжение, в основном на лице и спине, Николас стал ощущать уже к вечеру первого дня. Боль была не такой, какой их учили — молниеносно быстрой, для радости господина или в наказание рабу. Она была долгой и беспощадной, не отступавшей ни на миг и лишь усиливавшейся с каждым мгновением, чтобы уже вечером, после заката, смениться пронизывающим холодом и ледяным ветром, хлеставшим по голой спине. То, что он гол, Николас понял почти сразу, после того как пришёл в себя. Но настоящее осознание унизительности положения нахлынуло позже, когда он заметил, что здесь, на площадке, не только рабы и надсмотрщики, но и праздные зеваки. Рабов выставляли напоказ, как в зоопарке, и всякий желающий имел возможность пройти мимо, потыкать пальцем, плюнуть в лицо. Николас только сжимал кулаки. Поначалу он пытался сообразить, что может сделать теперь, но бессилие всё сильнее поглощало его. Руки его оставались скованы, ноги затекли, а сам он ослаб настолько, что вряд ли смог бы просто идти, не говоря уже о том, чтобы завязать драку с надсмотрщиком и сбежать. Работая плетью, тот не щадил спины, так что очень скоро она превратилась в кровавое месиво. Николас кусал губы, чтобы не закричать. Изо всех сил он старался понять — и не понимал. — За что? Никто не собирался отвечать ему на этот вопрос. Никто даже не усиливал наказание в ответ на болтливость. Казалось, надсмотрщик вовсе не слышит его. Вытаскивая Николаса из клетки, он лишь приговаривал: — Иди сюда, сучка. Николас в самом деле уже чувствовал себя животным, не способным связно мыслить и говорить, когда его вытащили на порку в очередной раз. К тому времени он уже перестал считать дни, хотя до того, как сбился, успел насчитать шесть. За поводок, прицепленный к ошейнику — Николас довольно быстро понял, что ошейник на него надели другой, жёсткий и врезавшийся в кожу при рывке, — его вывели на плац. Ноги передвигались с трудом, а спина горела и без порки. Надсмотрщик ткнул пальцем в деревянный чурбан, на который Николасу следовало лечь грудью, и Николас выполнил приказ. Надсмотрщик готовил плеть. Экзекуция не сопровождалась ни разговорами, ни обвинениями. Когда-то давно, казалось, в позапрошлой жизни, Николаса учили, что хозяин всегда должен говорить, за что наказывает. И раб всегда должен хорошо это осознавать. Зачем было учить этому его, раба, который не решает ничего, Николас теперь не понимал. Всё его участие в процессе сводилось к тому, чтобы молчать и терпеть. Оставалось радоваться, что надсмотрщик не проявляет к нему личного интереса, как к некоторым другим рабам, которым напоследок подсовывал под нос член. Однако радоваться Николас был уже не способен. Все мысли и эмоции выветривались из головы задолго до первого удара, и он просто скулил, принимая болезненные щелчки изодранной спиной. Удары он машинально считал про себя, чтобы сохранить остатки сознания, и в этот раз успел насчитать шесть, когда произошла задержка. Рука надсмотрщика зависла в воздухе, а откуда-то со стороны служебных корпусов, темневших вдали, трусцой подбежал невысокий человечек. Они с надсмотрщиками обменялись негромкими репликами. Николас не расслышал слов, потому что от боли всё ещё ничего не соображал. Потом надсмотрщик отложил плеть и, поймав Николаса за поводок, потянул его туда, к зданиям. Вслух он ничего не говорил, так что Николасу оставалось только быстро перебирать ногами. Дверь открылась перед ним, и, переступив порог следом за своим мучителем, Николас на мгновение сомлел, оказавшись в прохладе после долгой дневной жары. А в следующий миг понял того раба, что кидался в ноги своему господину и умолял там, в тюрьме. Секунду Николас смотрел на знакомого мужчину, стоявшего в паре шагов перед ним, а затем кинулся на пол и обхватил его ноги руками, вжимаясь в колени лицом. Слёзы против воли текли по щекам. Любые обиды и злость напрочь выветрились из головы. — Вставай, — резко сказал мужчина, — нет времени на сцены. И, сам не веря в то, что ещё способен выполнить приказ, Николас встал и пошёл за ним. В первое мгновение, когда Гаррет увидел перед собой Николаса — обнажённого, с ожогами на плечах и алыми следами от плети на спине — он с трудом удержался от того, чтобы броситься к нему, подхватить на руки и так, на руках, унести отсюда. Почти сразу, однако, он совладал с собой и пришёл к выводу, что это не самый удачный вариант. Куда быстрее они доберутся до аэрокара на своих ногах. Когда же Николас первым бросился к нему, Гаррет на несколько секунд застыл в растерянности, не понимая, как реагировать на этот порыв. Но кто-то должен был отвечать за двоих, а Николас явно в эти мгновения не мог отвечать даже за себя. — Вставай, — сказал Гаррет, не узнавая собственного голоса, — нет времени на сцены. Это было почти правдой. Задерживаться в этом мире не стоило, раскрыть их могли в любой момент, но куда важнее было то, что Гаррет хотел поскорее убраться из этого проклятого места, остаться с Николасом вдвоём, загрузить его в медкапсулу, которую уже привезли к нему в гостиницу. Поиски Николаса заняли три дня, и за эти три дня Гаррет едва с ума не сошёл. «Родившись тут, и правда захочешь вступить в «Монолит»», — то и дело проносилось у него в голове. Николас, к счастью, быстро и чётко выполнил приказ. Они вышли из здания с обратной стороны — с той, с которой вошёл Гаррет, но не с той, с которой привели Ника. Местный вычурный экипаж уже ждал их у тротуара, и, забравшись внутрь, Гаррет сел на одну из скамей. Николас остался на коленях на полу. Не поднимая до конца взгляд, он лишь слегка скосил на Гаррета глаза, как будто опасался чего-то, а потом подполз к нему ближе и снова уткнулся носом в колени. — Ники… — Гаррет склонился над ним и погладил по волосам. — Ники, всё хорошо. Мы едем домой. Гаррет не поверил своим ушам, когда услышал всхлип. — Ники… Он хотел было притянуть Николаса к себе, но замер, понимая, что любое прикосновение лишь причинит новую боль. — Прости меня… — прошептал Ник, так что Гаррет с трудом расслышал его слова. На мгновение Гаррет потерял способность двигаться и говорить. Потом поймал Николаса за плечи, чуть отстранил и, раздвинув ноги, усадил между своих коленей. Обожжённое солнцем лицо Николаса с выгоревшими ресницами он держал в ладонях, заставляя того смотреть на себя. — Ники, я не сержусь. Это я должен просить прощения у тебя. Николас замотал головой и, обхватив его за талию, прижался лицом к животу. — Ну, Ники… — Гаррет смог лишь обнять его. Вплёл пальцы в мягкие волосы и медленно провёл вниз. — Ники, тебе просто нужно отдохнуть. Николас не отвечал. Он продолжал всё так же вжиматься в Гаррета вплоть до самого отеля и поднялся на ноги только после того, как в голосе Гаррета прозвучал приказ. Они вошли в прохладный холл, Гаррет взял у администратора ключ, и они поднялись на седьмой этаж. С третьего раза — когда так же, в приказном порядке, удалось загнать Николаса в медкапсулу — Гаррет понял, как вести диалог. Поставив систему на диагностику и лечение, он сам отправился на кухню и приготовил два лёгких коктейля со льдом — безалкогольных, хотя и подозревал, что Николасу не помешало бы сейчас выпить чего покрепче. Поставил стаканы на столик в гостиной и пошёл вынимать напарника из кабины. Николас всё ещё ничего не соображал, но теперь, по крайней мере, Гаррет мог касаться его, не опасаясь навредить ещё сильней. Он тут же обнял Николаса и прижал к себе. — Ники… — прошептал он — Ники, как ты, маленький мой? «Маленький» Ники был ростом едва ли не выше его, но в тот момент Гаррета это волновало меньше всего. — Ты простишь меня? — снова спросил Николас. — За что? — Я ушёл без тебя. Я… — Николас замолк, не зная, как выразить то, что творилось у него в голове. Гаррет молчал. Поступок Николаса он отлично понимал. — Ники, прости меня ты, — сказал он наконец. — Я не должен был отталкивать тебя. И никогда больше не оттолкну. Если ты согласишься быть со мной. Гаррет быстро понял, что сейчас Николас такие решения принимать не в состоянии, и потому, не дожидаясь ответа, отвёл его в гостиную, уложил на диван и устроил голову Ника у себя на коленях. Николас вцепился ему в бёдра и уткнулся лицом в пах, а Гаррет продолжал гладить его по волосам. — Попей, — через какое-то время сказал он и, взяв в руки коктейль, поднёс к губам Николаса. Тот повернул голову и вопросительно заглянул ему в глаза. — Это приказ, — сказал Гаррет твёрже, и тогда только Николас сел и послушно поднёс напиток к губам. Гаррет всё ещё боялся выпустить его из рук и потому обнял за талию и уткнулся носом в плечо. — Святые Врата, как я скучал… — пробормотал он. — Ники, никогда больше не делай так. Слова его с трудом пробивались в сознание Николаса, всё ещё недостаточно прояснившееся после того, что произошло. Но коктейль помогал. Незнакомый вкус — первый настоящий вкус за все эти дни — давал почувствовать, что кто-то в самом деле заботится о нём. Прохлада на губах заставляла отступить шум в ушах. И к тому моменту, когда стакан опустел, Николас, по крайней мере, уже осознавал, куда он попал. — Прости, — сказал он, смутившись уже от того, что вспомнил, что делал и говорил в последние часы. — Ники, перестань. Николас развернулся в руках Гаррета. Секунду молча смотрел на него, а потом поймал в ладони лицо и приник к губам. Гаррет тут же крепче обнял его. Под напором Николаса он рухнул назад на диван, а тот оказался сверху. Руки Гаррета заскользили по его едва исцелившейся спине, лаская, прижимая к себе и доказывая, что Гаррет никуда больше не собирается его отпускать.