Рейдер поневоле

      Я чувствовал, как солнечный луч тихо двигался по моей загорелой, изборожденной шрамами щеке, но вставать не спешил — напротив, расправил затекшее от сна в одном положении тело и глубоко вздохнул, наслаждаясь таким родным горьковатым запахом лагеря: металл, масло, свежераспиленное дерево, порох и еще раз металл. В таком вот неторопливом пробуждении было нечто уютное и спокойное, как объятия любимой женщины или же воспоминание о первых месяцах жизни. В такие моменты еще толком не ясно, кто и где ты, но уже родилось волнительное предвкушение, ведь целый день впереди, и столько можно наворотить, как подвигов, так и ошибок — все зависит только от тебя. Ну, а если кто-то захочет тебя остановить, то пусть пеняет на себя сам. Таков закон Пустоши.       Мне снилось что-то из ряда вон выходящее: небоскребы из стекла и бетона, новенькие, прямо с конвейера, автомобили, много автомобилей — целое Авторадо какое-то, и сотни, тысячи лиц, хмурящихся и улыбающихся в самых безумных сочетаниях друг с другом. Мне, как водителю бронефуры со стажем, оставалось только посмеяться над э…       Ах, да.       Как мирный автомеханик со стажем, выросший в городе из того самого бетона и стекла, свой финт сонного рассудка я по достоинству оценил, криво усмехнувшись. Все еще не раскрывая глаз, я наслаждался ускользающим ощущением иной судьбы. Сквозь веки, прямо в темный колодец моего сознания, просачивался ржавый, чуть приглушенный свет с мощной пульсацией алого. Слышалось тихое пение птиц (они-то тут откуда?) за окном, чьи голоса мало напоминали трели пернатых в мое время, и отдаленный рев моторов, смешанный с пыльными автоматическими очередями и глухими ударами одиночных.       Я плохо помнил, что было вчера: все смешалось в безумную круговерть из странных фигур, закутанных в пустынные плащи и напоминающих больше всего иссушенных песчаных призраков, все слилось в калейдоскоп из оскаленных волчьих морд, огня и тихого девичьего шепота на неизвестном мне языке, смешанного с воспоминаниями о каком-то ожесточенном бое, в котором я явно участвовал.       Руки сами собой легли на грудную клетку, покрытую гематомами, и память начала возвращаться ко мне стремительно и неотвратимо, заставив испытать чувство жгучего стыда, в какой-то мере даже испанского — мне казалось, что в барной драке с озверевшем Степным Волком, равно как и в «покере», где меня обобрали, как липку, участвовал вовсе не я, а кто-то другой, и этот «кто-то» был сущим идиотом. Я резко открыл глаза, опасаясь ничего не увидеть, как было, когда я потерял сознание, но зрение, видимо, в полной мере вернулось ко мне, и даже больше: сейчас я мог проследить за полетом каждой пылинки, пляшущей в солнечном свете.       И был я в комнате, что находилась, видимо, на втором этаже Бара, не один.       Напротив моей пружинной кровати, демонически заскрипевшей, когда я резко сел, упершись ладонями в застиранную и заштопанную простыню, расположилась девушка весьма необычной внешности. Пожалуй, на фестивале косплея она бы заняла первое место, да еще и отправила бы к праотцам тех смельчаков, что осмелились бы протянуть руки к ее глубокому декольте, открывающем загорелую кожу, покрытую чернильно-черными символами и страшными шрамами, похожими на следы от ожогов.       Среди татуировок я узнал символ Хаоса и факел — эмблему Огнепоклонников, после чего паззлы в моей голове сложились воедино. Видимо, именно ей принадлежал голос, который я запомнил перед тем, как вырубиться и проваляться… День, два? Неделю? Сколько? Вдруг мой Проводник появлялся тут, но меня не застал среди снующих туда-сюда обитателей лагеря, и просто… ушел?       Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Мне было трудно понять, какие мысли посещали в данный момент девушку, ибо ее лицо было полностью закрыто светящимися алым гогглами и респиратором в форме оскаленной пасти какого-то зверя, из которого периодически доносились звуки, похожие на треск статических помех — он явно был снабжен громкоговорителем. Изящные, но явно тренированные руки, также часто свидетельствующие о настроении человека, сейчас, так же не выдавая эмоций, мирно покоились на острых коленях, по-подростковому угловатых. Вся одежда на представительнице прекрасного пола в Пустошах состояла из коротких шортов с полустёршейся эмблемой Хеллоу Китти, и корсета, сшитого, казалось бы, из одних ремней.       И были вещи ярко-алого, ничуть не выцветшего оттенка, что вкупе с татуировками недвусмысленно указывало на религию Выжившей. Ее волосы тоже были истинно ирландского, настоящего рыжего цвета.       Над головой Выжившей, под самым потолком, мигала аварийная лампа, через решетку которой была пропущена высохшая сосновая ветвь — видать, этот своеобразный декор остался с Нового года, который, судя по тому, что я читал, здесь праздновали до сих пор.       Удивительно, но Проводник оказался прав — пожалуй, все, что создавал человек в литературе, видеоиграх и кинематографе, действительно существовало вне фантазии, идеи автора. «…Кажущийся вымысел навеян эхом далеких миров, уже существующих до того, как первая буква романа будет выведена в тетради, или появится на экране компьютера…»       А может, все наоборот, и первая написанная буква как раз-таки и создавала мир? Этот вариант мне нравился больше, он позволял ощутить даже самого себя неким Демиургом. Я вспомнил студенческие годы, когда писал короткие новеллы для публикации в сборниках от маленьких издательств, да и для самого себя, и по коже побежали мурашки.       — Очнулся? — голос, прозвучавший из-под маски, имел раздраженную интонацию. Сколько она уже здесь сидит?       — Да, — ответил я, сжимая и разжимая пальцы. Я чувствовал себя… очень странно. Явно не так, как раньше, но эта неуловимая перемена пока что оставалась для меня загадкой. Девушка резко встала, приблизилась ко мне и грубо схватила за подбородок. Бесцеремонно повернув мою голову сначала влево, а затем вправо, а затем уже более деликатно оттянув веко, она неопределенно хмыкнула и вернулась на свое место — стул, повернутый спинкой ко мне.       — И что это значит? — я свесил ноги с кровати, с удивлением обнаружив, что привычной одежды на мне больше нет, да и вообще ничего нет, кроме набедренной повязки из грубого, явно вытканного после Катастрофы, материала. Не она ли меня и… переоблачала?       — Это значит, что ты жив, идиот, — буркнула девушка, а затем, помолчав, добавила: — Я молилась Огню за тебя. Ты был очень плох эти две ночи.       — Спасибо — возможно, это мне и помогло. К тому же, я вижу, что ты не только молилась, — заметил я, обнаружив самодельную капельницу рядом с кроватью. Держатели для емкости с лекарством были пусты.       Два дня. Два дня, конечно, не неделя, но всякое могло произойти… Что ж, поживем — увидим.       — Это оборудование Аскета, я тут ни причем. Я предпочитаю… более традиционную медицину. Но ты, боюсь, иначе бы не выжил.       В ее голосе были странные извиняющиеся нотки, и что-то подтолкнуло меня подойти к потрескавшемуся зеркалу у стены. Лучше бы я этого не делал… Хотя, рано или поздно я бы увидел.       Увидел бы того, кем я стал.       Из мутного подпространства, существующим за тонким слоем серебра, на меня угрюмо глядело существо, похожее на Носферату из старых легенд, о которых сейчас вряд ли уже помнили — им на замену пришли новые, возможно, еще более жуткие. Мои привычные черты лица, конечно, были узнаваемы, но гипсово-бледная кожа, абсолютно черные глаза со вспыхивающими в глубине золотыми искорками и сеть угольных морщин, разбегающихся от век, которые я только вчера имитировал, просто шокировали меня.       Я потер лицо, но ничего не изменилось. Оставалась, конечно, вероятность, что я сошел с ума, и мне все это мерещится, но тогда я уж чокнулся еще раньше — когда впервые шагнул в прекрасный новый мир с Проводником. А на самом деле меня придавило каким-нибудь «Шевроле», под днищем которого я наводил порядок в автомастерской, и все, что вокруг — не более, чем удивительная галлюцинация агонизирующего сознания.       Впрочем, в этом случае все было бы гораздо бредовее — достаточно только вспомнить истории, которые мне имеют обыкновение сниться, наподобие запомнившегося мне фееричного сумасшествия. В нем вокруг моего пиратского корабля, прямо по воде, бегал тонущий Тор, а сама команда, поющая песни Мэнсона и состоящая исключительно из прекрасных морских волчиц, в это время освобождалась от лишней ткани.       Я сам не заметил, как расхохотался, — просто внезапно обнаружил себя смеющимся, да и уже достаточно долго, судя по тому, как напряглась позади меня девушка, рука которой, что не ускользнуло от моего взгляда, уже лежала на рукояти засапожника. Я совладал с собой, вытер выступившие от смеха слезы и повернулся к ней всем корпусом.       Удивительно, как порою странно мозг реагирует на стресс — а увидеть себя ТАКИМ в зеркале для меня было действительно… неприятно. Причем, даже странно, что настолько сильно — в конце концов, это не такое уж фатальное уродство, и даже не увечье. По крайне мере, уж точно для обитателей Пустошей. Страшнее было то, что стоит за этими метаморфозами.       — Значит, нетрадиционные формы… м-м-м, медицины. Что со мной произошло? — я постарался, чтобы мой голос звучал ровно.       — Аскет, тот Скиталец, что был с тобой в Баре, вколол тебе Кроссаут внутривенно, — ответила девушка, и тут же поспешила объяснить, увидев, как вытянулось мое лицо: — Да, да, я знаю, насколько это опасно, но при его применении есть два исхода — смерть, сопровождаемая страшными мутациями, либо полное излечение от ран. Тебе, как видишь, повезло. Но другого выхода и не было: Пауль слишком сильно повредил твое тело. Сломанное ребро пробило правое легкое, к тому же, как я и говорила, обильные внутренние кровоизлияния…       Мое сердце камнем рухнуло вниз.       — Никогда не слышал о таком, — мертвым голосом сказал я. — О таких инъекциях.       — Это технологии Детей Рассвета, Аскет — их научный сотрудник в стане Скитальцев, — устало пояснила она и сняла с губ респиратор. — Тайны в его статусе нет, но мы бы настоятельно предпочли, чтобы ты молчал об эксперименте. Все же ты обязан ему жизнью, каким бы рискованным он изначально не казался.       Губы ее оказались, как нетрудно было догадаться, ярко-алыми, слегка блестящими. Вслед за маской девушка сняла защитные очки, и оказалась очень и очень недурна собой — ее внешность не портили ни сияющие жидким огнем глаза, ни бугристый шрам на щеке, который тоже сиял изнутри, будто бы раскаленный докрасна металл.       — Эксперименте?.. Ты говорила о подобных инъекциях так, будто бы они уже проводились!..       — На животных. К тому же, организм каждого Выжившего уже заражен Кроссаутом, уже им изменен, и дополнительная доза вируса всего лишь мощно стимулирует процессы в организме, в том числе, и регенерацию…       Я чуть было не ляпнул, что Кроссаутом я заражен не был, несмотря на его присутствие в воздухе Пустошей. От мутаций меня защищал курс странной вакцины, которому подверг меня проводник перед путешествием сюда, но кто же знал, что самый страшный вирус, который знало человечество, мне введут непосредственно в вену, да еще и в таком количестве?       Я посмотрел на левую руку, где будто бы по коже растянулась черная клякса — место инъекции. Что теперь со мной будет? Остается надеяться, что раз я чувствую себя превосходно, то и вирус, частично контролируемый вакциной, не убьет меня, а превратит… в Выжившего? Черт, когда я говорил, что хочу «выжить», я не имел ввиду настолько буквальное исполнение желания!       — Хорошо, — я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, — А если бы я мутировал и превратился… во что там можно превратиться?       Девушка искренне возмутилась:       — Я бы сразу пристрела тебя, не думай, что мы оставили бы тебя в таком виде! Я решил, что пора завязывать с вопросами, касаемых вируса, — хватит с меня на время. Потому я состроил, как это называется, «хорошую мину при плохой игре», и произнес будничным голосом:       — О’кей. Как зовут-то тебя?       — Адайн, — она, не задумываясь, по-мужски протянула мне смуглую ладонь. Я пожал ее, поразившись двум вещам — насколько она горячая, и как много силы в ее пальцах.       — Младшая Жрица.       — Я Макс.       — Да пребудет Пламя с тобой в холоде ночи, — торжественно произнесла Адайн, складывая руки в странном жесте, так, что мизинцы и большие пальцы коснулись друг друга, а остальные пальцы образовали подобие чаши. Я слегка поклонился в ответ, после чего необдуманно ляпнул (и кто меня за язык тянул?):       — Ты ведь покинула Каганат?       «Ой, дурак», — успел подумать я, когда последнее слово было обронено, и, как оказалось, не зря: она скривилась, как от зубной боли, а затем снова нацепила на себя маску, прилипшую к лицу с легким шипением. Действительно, я случайно растревожил ее старую рану.       — Покинула, не покинула — такой статус присуждается навсегда, — сухо отрезала она.       — Некоторые Ведьмы так не считают, — раздался механический голос неслышно вошедшего в комнату Аскета — того самого Скитальца, что, помнится, хотел предотвратить ту ужасную игру, которая и стала началом погрома. Адайн смерила пришельца уничижительным взглядом, но тот, словно бы и не заметив, продолжил:       — …И ты это знаешь. Тебе не стоит так открыто давать представления и носить кастовую одежду, открывающую Знаки, что прямо указывают на то, кто ты. Разведчики видели странную машину к востоку от Лагеря — двигалась со стороны Старого Города. Похожа на технику Огнепоклонников с маскировочным оборудованием.       — Охотники, — предположила Адайн, — Ритуалисты…       — Может быть, — не стал спорить с ней Аскет, останавливаясь передо мной. По его тону можно было догадаться, насколько он сомневается в словах девушки. Видимо, между ними существовала прочная дружеская связь — в этом я окончательно убедился, когда бывшая (или все же действующая?) Жрица встала рядом с ним и участливо поправила шланг замкнутой системы дыхания, а потом подкрутила какой-то вентиль. Я ощутил странный укол ревности, что меня даже рассмешило — все же я видел ее всего второй раз, да и нравились мне девушки совсем другого типажа — к тому же, из моего времени.       «Нахожу же я время подумать о бабах — сразу после лошадиной дозировки Кроссаута!..»       — Как Вы себя чувствуете? — спросил Скиталец, и я просто физически ощутил его буравящий взгляд на себе, несмотря на то, что его глаза были надежно спрятаны за линзами.       — Отлично, — сказал я, прислушавшись к своему организму, и с удивлением понял, что ни капли не погрешил против истины — такого прилива сил на трезвую голову я не ощущал очень давно.       — Рвота кровью, выпадение зубов, амнезия, невыносимая головная боль, мышечные спазмы, тяжелое затруднение дыхания?       Я невольно содрогнулся.       — Нет, все в порядке.       — Хм-м, — он сделал пометку в блокноте и снова посмотрел на меня. Казалось, что он ожидал хотя бы парочку симптомов из перечисленного им списка. Я чувствовал себя настоящим подопытным кроликом, но все же спросил:       — А что будет, если Кроссаут ввести незараженному человеку?       Из-под респиратора Аскета послышался треск — видимо, он засмеялся.       — Если выживет в первые дни, а и такое может быть, то постепенно умрет потом — дозировка слишком большая, организм не успеет подстроится под стремительно распространяющуюся инфекцию. Но, скажи мне на милость, где ты видел хоть одного здорового? Мы тут все, все больны.       — Мы тут все — Выжившие, — возразила ему Адайн, но Аскет печально покачал головой:       — Я боюсь, что эти изменения, произошедшие с нами — не финальная стадия мутаций, Эволюции, как многие говорят. Что ж. Может, это и Эволюция, но каждая ступень отсеивает слишком многих. Предыдущая отсеяла миллиарды.       «Теперь хотя бы стало понятно, от кого Жрица нахваталась умных слов», — невесело подумал я. Эти люди даже не понимали, что, скорее всего, приговорили меня к медленной смерти — вся надежда оставалась на вакцину, которой я был привит. Впрочем, в ином случае, я, наверное, сейчас и не стоял бы здесь. И вообще нигде бы не стоял, а лежал под толстым слоем песка и земли.       То, что я теперь, должно быть, никогда не смогу вернуться домой, будучи носителем смертельно опасной инфекции, я сейчас старался не думать, а промелькнувшую было мысль об этом подавил сразу и в корне.       Сейчас не время размышлять о таком, с настоящим положением дел разобраться сперва бы.       — Ладно, это все лирика. Касаемо больного, то есть Вас: первичный осмотр не выявил никаких необычных патологий, из чего я могу сделать вывод, что эксперимент прошел успешно, — Аскет сделал еще одну пометку, — Продолжим наблюдение. Некоторое время Вам лучше остаться в Баре и окрестностях, под присмотром Адайн — у меня же слишком много других дел, чтобы быть с Вами постоянно. Но, в случае чего, я рядом.       С этими словами он удалился, и мы с Ведьмой остались вдвоем.       — Скажи, раз он так хорошо понимает в медицине, почему тогда Бармен позвал еще и тебя? Он тоже там был. А ты ведь, помню, и осматривала меня, — прервал я гнетущее молчание, воцарившееся после ухода Скитальца. За окном дети играли в войну — один из них, нацепив на себя хлам, даже изображал бронемашину.       — Он вирусолог, — сонно ответила девушка, приземляясь на мою кровать и занимая ее целиком без малейшего зазрения совести, и я подумал о том, сколько же она уже на ногах — неужели все время, пока я был без сознания, она провела у моего полога?       Я сел на стул, который ранее занимала она, и Выжившая продолжила, поправляя подушку:       — Аскет прекрасно знает, как размножаются и живут эти крошечные твари, но мало смыслит в крупных существах вроде нас с тобой — разве что только о том, как мы переносим болезни. Самоучка… Впрочем, Рассвет из-за его энтузиазма на него внимание и обратил.       Адайн замолчала, видимо, посчитав, что и так слишком откровенна с почти незнакомым человеком, а я не стал пытаться ее разговорить — сейчас мне даже хотелось помолчать, все обдумать, как следует. А обдумать было что…       Спустя пару минут, когда я разработал приблизительный план действий и хотел уже сказать, что спущусь вниз, чтобы поговорить с Барменом насчет моего утерянного имущества, я обнаружил, что рыжая крепко спит, сдвинув гогглы на лоб, но маску не сняв.       Действительно, человек ко всему может привыкнуть — даже к тому, чтобы носить респираторы почти все время своей жизни.       Во сне она казалась совсем юной и безмятежной, и я отвернулся, почувствовав, будто бы заглядываю куда-то, куда меня отнюдь не пускали.       Отыскав одежду, которую кто-то, и я подозревал, кто, неожиданно аккуратно сложил в ржавый вещевой шкафчик у стены, украшенной выцветшими фотографиями какого-то пляжа еще до Катастрофы, я неслышно вышел и прикрыл за собой дверь.       Было странно ощущать себя в столь новом качестве, но с этим остается только смириться и использовать себе на благо.       Итак, теперь я, как бы пафосно это ни звучало, полноценный житель Пустошей. Я — Выживший.