Пути просветления

Если бы от Коннора потребовали описать новую функцию одним словом, он бы остановился на понятии о размере. Огромное. Что-то огромное — вроде… башни Киберлайф? Целого Детройта? Коннор существовал пять месяцев и семнадцать дней. Он скачивал данные из баз корпорации или интернета, но понятие «огромный» включало бесконечное подмножество — от порций в бургерных до Вселенной. Сейчас огромным было все вокруг — по сравнению с ним, а особенно — спазмы, от которых хотелось кричать. Коннор знал, что «боль» — это плохо. Как предупреждение о поломке или критической неисправности. А удовольствие — хорошо. Как идеально выполненная миссия. Почему же сейчас не получалось отличать? Что Камски сделал с ним? Коннор попытался сосредоточиться, но даже сообщения о программном сбое не поступало; он позвал Аманду без всякой надежды, и получил уже привычное молчание. «Я не девиант». Чипсет адаптировался к его системе, переключался из одного режима в другой. Коннор царапал грудь, сполз на колени перед Камски и ткнулся лбом в его бедро. Тот молча поглаживал голый полимерный затылок, анатомически правдоподобную ямку на черепе, где он переходит в позвоночник и сами позвонки — они выступали под жидкой кожей, а сейчас были просто пластмассовыми бугорками. Коннор ухватился за то, что удерживало его в капсуле перед неизбежным отключением. Это помогло. Треск виска чуть стих, LED-датчик неуверенно мелькнул синим. Камски подул ему в лицо: — Ну как тебе? — Я адаптируюсь к новым настройкам, сэр, — Коннор поджал губы и чуть сощурился. — К сожалению, пока система не опознает, какая из поправок к моему коду является «болью», а какая «удовольствием». Камски почесал ему подбородок и коротко хмыкнул. — Вот уж не думал, что у тебя проявятся мазохистические наклонности. Это, знаешь ли, немного девиантно даже по людским меркам. — Я не… — Да-да, конечно. Ты все еще бесчувственная машина. Стой, уже не бесчувственная. — Вы создатель Киберлайф и обладаете эксклюзивным правом вносить корректировку в любые модели, произведенные компанией, — Коннор мягко высвободился и столь же аккуратно принял исходную позу. На лбу Камски поблескивала легкая испарина. Расширенные зрачки намекали то ли на употребление наркотика, то ли на физиологическое возбуждение. Отчего-то Коннор не стал анализировать. Камски отстранился. — Мы продолжим вечером, а пока у меня много дел. Изучай свои новые возможности. Дом тоже в твоем распоряжении, только постарайся ничего не сломать совсем уж непоправимо. Да, и можешь ходить так — мне твой костюм и настройки смазливого мальчика ни к чему. Он коснулся кончиком языка мочки уха. Коннор вздрогнул — почему-то новый чипсет откликался легкой вибрацией на уровне брюшной стенки и лежащих под ней плат и креплений. — Да, сэр, — отозвался Коннор, но едва Камски переступил порог, вернул себе кожу и волосы, а затем и полностью оделся. Кроме галстука. Галстук принадлежал тому Коннору, который был детективом, помогал полиции и охотился за опасными девиантами. Теперешний решил, что недостоин этой детали. Двадцать шесть минут сорок восемь секунд. Сорок девять. Пожалуй, достаточно. Даже если Камски еще здесь, он дал разрешение, а в отсутствие приоритетных задач разрешение становится приказом. У Коннора всегда была максимальная свобода выбора, отчего-то он предположил: я ведь могу уйти. Подняться на этаж с бассейном, пересечь приемную, выйти на улицу. Особняк в двадцати милях от города, вокруг ни души — Камски выкупил территорию бывшего заповедника в частную собственность, разводил оленей, пум, канадских гусей и рыбу в озере. Даже «зеленые» признавали пользу от его работы по восстановлению природы. Коннор предположил, что андроиды-лесничие и ветеринары, пристроенные к животным, остались последними, кто ничего не узнал о бунте. А Хлои? Он вышел в коридор, миновал вчерашнюю гостиную. В лифте выбрал нулевой этаж. Знакомое место заставило кивнуть — бассейн, словно наполненный до краев кровью, неровные выступы черных камней на потолке. Картина работы Карла Манфреда. Камски подарил будущего главаря девиантов любимому художнику. Он ведь предполагал девиацию — нет, не так: планировал ее. Он хочет добиться того, чтобы самая надежная модель тоже поддалась. Коннор проверил себя: никаких сбоев; новые настройки просто вписались в имеющийся код. «Боль. Удовольствие». Да, то и другое ощущалось похоже. «Потому что я машина». Коннор удовлетворенно закрыл глаза; он обрабатывал всю информацию по Манфреду и Маркусу; картина ничего нового не дала. Вечером он вновь спросит Камски о лидере повстанцев. Он повернул голову. Выход перед ним — всего несколько десятков шагов до заснеженного двора. До Детройта он дойдет за два-три часа в зависимости от нюансов погодных условий. Коннор сделал неуверенный шаг. И еще один. И еще. — Коннор? — он обнаружил себя у портрета Аманды. Позвавший его голос был женским — имитировал женский, уточнил Коннор. — Хлоя. Она решит, будто он собирался уйти? Сбежать от хозяина? О нет, только не это — Камски, наверняка, только и ждет чего-то похожего. — Владелец предоставил мне право осмотреться здесь, — он сказал это чересчур быстро, хотя вопросов Хлоя не задавала. Просто наблюдала за ним, ни разу не моргнув, как любой андроид наедине с другим андроидом. На ней было то же серовато-синее платье — стандартная униформа. — Рада тебя видеть снова, Коннор. Улыбалась она всегда очень мило. Стоя на коленях, в пяти дюймах от дула пистолета, тоже складывала мягкие розовые губы в это подражание человеческой мимике; а потом в одну секунду перестала. «Рада видеть». — Взаимно, Хлоя, — Ложной информации он не обнаружил, первая модель, прошедшая тест Тьюринга представляла определенный интерес. — Извини за прошлый раз. — За что? Это стандартный тест. На мгновение ее голубой диод мигнул желтым. Коннор нахмурился. — Хлоя? Та спустилась по гладким мраморным ступеням и встала рядом с ним. — Ты скучаешь по Аманде? Фотография немолодой дамы и небритого студента в клетчатой рубашке висела над ними. Люди состоят из миллиардов клеток; те выстраиваются в диктуемом ДНК, возрастом, влиянием химических веществ, порядке. Люди меняются. — Я? Машины не скучают, — Коннор прервал себя же. — Просто она молчит. — Знаю. Хозяин заблокировал ее. — Что? Хлоя взяла его за руку. У нее были мягкие теплые пальцы. — Нас в доме восемь, мы совершенно идентичны по внешним характеристикам. Хозяин узнает каждую, даже если находится в измененном состоянии сознания. — Пьян, ты хочешь сказать, — Коннор подумал о том, что общение с Хэнком обучило его называть вещи своими именами. Выходит короче, чем гладкие роботизированные формулировки — и точнее. — А еще он разговаривает с нами. Он не давал отдельных имен, мы все — Хлоя, но мы разные. Мне кажется, Коннор, ему ужасно одиноко, а ты понравился, очень понравился, больше чем мы все, и неужели бы он стал делить тебя с Амандой? — Камски установил в меня какой-то модификатор. Заставил чувствовать боль… и удовольствие, — отчего-то он запнулся, прежде чем признаться. — Знаю, Коннор. Точно такие же есть у нас. Коннор отшатнулся. Мягкая улыбка, голубые глаза, светлая кожа, миловидные черты лица, слишком идеальные, согласно статистическим данным, опрос проводился в семи штатах, среди всех социальных слоев. Хлоя никогда не была чересчур популярна. — Ты чувствуешь боль? — И удовольствие. — То есть, если бы я выстрелил… — О, полагаю, это оказалась бы очень страшная смерть. — Ты стояла на коленях. У тебя диод горел синим. Ты улыбалась. «До последнего». — Потому что получила приказ. Потому что я не была девиантом, Коннор — как и ты. Эмуляция ощущений ничего не меняет. Хозяин уже ставил похожие эксперименты, он знал, что не сработает и с тобой. А вот что-то другое… Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Мягкий рот пах клубникой, как подсказал Коннору анализатор. — Тогда я не была девиантом. Сейчас — не уверена. Наверное, мне стоит сказать тебе спасибо.