Пути просветления

В шкафу Коннор нашел новую одежду: джинсы и светло-голубую рубашку, не считая нескольких пар носков, белья и даже зачем-то кроссовок. В похожей он ходил выслеживать Иерихон. Коннор некстати вспомнил, что тириум не отстирывается, зато разъедает любые ткани до дыр за несколько часов до того, как испарится. Последняя связь с прежними функциями, «Киберлайф» и Амандой разорвана — и он собственными руками, точнее ножом для фруктов, перерезал ее. Джинсы были ему немного велики, зато рубашка села безукоризненно. Коннор сел на край застеленной кровати, поискал взглядом какой-нибудь предмет и заметил электрическую сенсорную зажигалку на прикроватном столике. Он бы предпочел монетку, но для калибровки годились любые повторяющиеся монотонные движения. Он сломает зажигалку к утру, но, по крайней мере, сможет погрузиться в режим без мыслей, ощущений; в ту нейтральную «серую зону», которая была когда-то почти нормой, а теперь — недоступна. Щелк. Щелк. Ничего не получалось. Коннор отложил зажигалку слишком резким жестом — с раздражением, так? — и включил телевизор. Просмотр новостей, фильмов и ток-шоу не затрагивает функции анализа, так что тоже сгодится в роли калибровки. Первый же канал оказался новостным. Коннор ожидал очередного витка обсуждения девиантов и бунта, но вместо сенсаций и лозунгов диктор в строгом темном костюме рассказывала о том, что скончался знаменитый художник-неосимволист Карл Манфред. «Один из ярчайших талантов ХХI века, наследник Монэ и Ван Гога», как называла его журналистка, умер от острой сердечной недостаточности в день неудавшейся революции андроидов. Он был хозяином Маркуса, знал Коннор. Битву за Детройт показывали в прямом эфире. Возможно, Манфред умер в то же мгновение, когда сам Коннор спустил курок и уничтожил лидера девиантов. Это была не мысль, лишь тень мысли, но по телевизору продолжался неспешный некролог; среди картин Манфреда мелькнуло знакомое лицо. Стиль художника преломил реальность, но Коннор все равно узнал Маркуса. — В последние годы художник жил один. По свидетельству людей, близко знавших мастера, единственным, кто постоянно находился при нем, оставался личный андроид. Они не назвали имени Маркуса — возможно, из уважения к покойному, не желая связывать взбунтовавшуюся машину с именем Манфреда. Коннор продолжал смотреть, сжав кулаки — этот жест теперь откликался ломотой в суставах, он перенапрягал искусственные мышцы. И все же камера задержалась на одном из полотен — работа была ученическая, менее уверенная, с явным подражанием стилю самого Манфреда, зато изображала руки андроида и человека, сомкнувшиеся то ли в рукопожатии — то ли механическая схватила живую в попытке спасти, перехватить падение в пропасть. «Маркус». Он нарисовал это до того, как возглавил Иерихон. Первое свидетельство девиации связано с сыном Карла Манфреда, Лео; того тоже показали, он еще носил фиксатор на затылке и шее и выглядел довольно потерянным. Лео не заинтересовал Коннора, а вот картина и ее история — да. Она появилась раньше официального сбоя программы. Андроиды не рисуют картин — если не считать идеальных копий либо генерации случайных образов. Так работали «звезды синт-рока», бойзбенд Service S. Коннор проверял их на девиацию после дела с заложницей, но не обнаружил ничего, кроме сложного машинного алгоритма. Картина отличалась от любого роботизированного искусства. Сколько лет Маркус был девиантом? Кто его сделал таким — Камски, вложил программу с потенциальным сбоем? Карл, далекий от техники, зато сумевший очеловечить робота? Коннор решительно поднялся с кровати. Камски приказал ему идти в комнату, но не оставаться в ней всю ночь, так что формально он даже не нарушит распоряжения. Дьявол в деталях, как сказал бы Хэнк. Может, Коннор и проиграл — но теперь он точно на пороге истины о девиантах; и он получит ответы от хозяина. «А если он снова прикажет стрелять в Хлою?» Коннор погасил телевизор и усмехнулся отражению в черном покрытии выключенной голограммы-окна. Нет уж, мистер Камски не повторяет дважды одну и ту же шутку, это было бы слишком скучно. Совсем как создавать обычных роботов, а не тех, кто способен однажды стать людьми. На все же остальные условия Коннор был согласен. Даже признать себя девиантом. Конечно же, только в интересах расследования. Латинские квадраты предсказуемы, поэтому найти спальню Камски не составило труда; другой вопрос, что хозяин мог очутиться в другом месте, но выглядел он уставшим; Коннор положился на свои выводы, его вознаградил тусклый свет — дверь была прикрыта, но не заперта. Коннор постучался. Вежливая формальность: запрета входить к людям в спальню или даже будить их у него не было никогда. — Заходи, — услышал он. Камски ждал его? Вероятно. Коннор вошел и убедился в своей правоте. Камски полулежал на низкой кровати с черными шелковыми простынями; он был одет в одни плавки; а на кровати могло разместиться пять человек с аналогичными владельцу габаритами. Над головой висела картина в холодных серо-зеленых тонах, обнаженная натура спиной к зрителю. Персонаж неопределенного пола, то ли худая андрогинная девушка, то ли юноша входил в открытое море, вода закрыла ступни и щиколотки, подбираясь к коленям. Небо и горизонт укрыло огромное грозовое облако, вдали бушевал шторм. Работа Манфреда, определил Коннор. Он бегло осмотрел остальной интерьер — натуральный паркет с подогревом, шкаф-купе, замаскированный под зеркало или очередной экран, прикроватная тумба в виде кристалла с острыми гранями. Несколько светильников неправильной геометрической формы и выступающие окна — казалось, что извне деформировали комнату-друзу минералов. Коннор не мог оценить комнату, но почему-то снова зазвучал в голове эмулятор голоса Хэнка. Нечто вроде: да я бы лучше на скамейке ночевал, чем в этой камере для умалишенных. Камски пригубил вино из бокала. Функции сомелье не входили в программу Коннора, анализ дал лишь результат, что это Screaming Eagle 1992 года урожая, до 500 тысяч долларов за бутылку. — Сэр, — сказал Коннор, складывая руки за спиной. «Я хочу задать вопросы». Вместо этого он произнес. — Карл Манфред умер. Должно быть, вам уже известно, но я счел нужным выразить соболезнования. Судя по оформлению вашего дома, вы поклонник таланта этого художника. Коннор сделал паузу и словно невзначай добавил. — И вы лично собрали и запрограммировали для него андроида-помощника. Камски поставил бокал на «кристалл» — вино в нем вспыхнуло глубоким рубиновым в корично-золотистый оттенком. — Просто чтоб ты знал, Коннор. На человеческом языке то, что ты сейчас делаешь, называется «гнусной манипуляцией». И еще упрямством. Нет, я не возражаю — с моей стороны ненавидеть гнусных манипуляторов было бы лицемерием. Ты ведь сейчас смотрел телевизор? Коннор кивнул. — Карл был моим другом. Последние годы мы общались разве по мессенджерам, я все собирался приехать к нему, но так и не успел, — Камски сделал приглашающий жест. — Сядь, поговорим. Сегодня я как никогда настроен отвечать на твои вопросы, в том числе про девиацию. — Маркуса обучали стать девиантом, — Коннор не стал тратить время на предисловия. Он сел на край кровати, упругая текстура с подогревом послушно приняла форму его тела. — Вы создали прототип андроида, способного к девиации, и отдали его Карлу Манфреду. На миг возникла полустертая картинка со сбоившим хромакеем: допрос в участке, девиант Ортиса, расплавленный пластик от сигарет, искусственной кожи не хватает, чтобы закрыть повреждения. Таково лицо девиации. Но не всегда. — Это гипотеза или у тебя есть улики? — Камски взял свой бокал и придвинулся к нему. Он положил руку на шею Коннора и стал поглаживать имитацию коротко остриженных волос там, где линия переходила в шею. — Косвенные, — признал Коннор. Поглаживания отвлекали. Наверное, сбоил новый код с его тактильной избыточностью. — По телевидению показали картину Маркуса. Да, я успел проанализировать и отличить, у Карла более уверенные и вместе с тем неровные мазки. У андроида точный глазомер, но работа неуверенная — подражание. И все же это искусство. Камски горячо дышал ему в ухо. Датчики не успокаивались. — Ты еще и искусствовед. — Нет, сэр. Но я могу отличить стандартные шрифты или мазки кистью из набора Киберлайф от человеческой руки. Картина Маркуса нечто среднее, равно как и найденная статуэтка-подношение rA9. — Ага. Камски чуть подтолкнул его, чтобы устроить голову на коленях. Коннор по-прежнему сохранял прямую осанку, хотя едва удержался от вопроса — вам точно удобно, сэр? Я сделан из прочного полимерного пластика и очень плохо подхожу в роли подушки. Недопитое вино покачивалось в бокале, Камски держал его в самом тонком месте, словно стремясь задушить. — Дальше, Коннор. Продолжай. — Я думаю, что Маркус стал прообразом всех девиантов. А вы хотели, чтобы Карл Манфред, человек, которого вы уважали, «воспитал» его. — Первого искусственного человека. Первого совершенного человека. Камски прикрыл глаза. — Да. Ты прав. — То есть, это вы создали вирус-девиацию? Камски перевернулся, открывая собственный затылок, шею и спину; у него была тщательно созданная тренажерами и физическими упражнениями мускулатура, но тонкие кости и чуть выступающие позвонки выдавали астеническое сложение. — Коннор, у меня болит голова. Сделай массаж, прошу тебя. — Да, сэр. Тактильные датчики передали еще несколько озадаченных сигналов. Коннор знал анатомию и полагал, что способен справиться с массажем; но ощущение кожи и мышц под пальцами было странным. Как от фруктового ножа, но в соотношении одного процента интенсивности? Иной вектор направленности? Что-то вроде того. — Сэр, вы создали программный сбой? — Нет. — Сэр… — Я не лгу, Коннор. Я действительно сконструировал прототип RK — потом на его основе сделали тебя, — идеального андроида, который был почти человеком настолько, что мне казалось — у Карла он оживет, подобно тому, как оживали куски ткани и химические колоранты. Он создавал миры в своих картинах, почему бы не создать человека из нескольких микросхем, полимеров и пары литров тириума? Камски застонал: в этот момент Коннор массировал напряженные мышцы плечевого пояса. — Мне бы хотелось считать себя создателем новых людей, но нет. Я всего лишь сделал глину. Душу в Маркуса вдохнул Карл. Полагаю, с остальными девиантами получалось аналогично, хотя и в менее приятных обстоятельствах. Впрочем, в некотором смысле, им повезло даже больше, чем Маркусу. Они страдали, поэтому им потребовалось меньше времени, чтобы осознать себя. — Я не понимаю, — сказал Коннор. Он замер, назвал бы это рассинхронизацией и сбоем, но… просто остановился и все. — «Страдать — это первое, чему должен научиться ребенок, это то, что ему нужнее всего будет знать. Кто дышит, и кто мыслит, тот должен плакать». Это цитата из Руссо, если хочешь, можешь закачать себе на карту памяти или просто заглянуть в библиотеку. Она в правом верхнем квадрате. — Это не ответ, сэр. Коннор отстранился. Похоже, Камски не ожидал этого — выронил бокал, густое красное вино растеклось на светлом полу. Камски схватил его за талию, прижал к кровати, заставляя лечь навзничь; он навис сверху и поцеловал. Губы пахли мятой от зубной пасты и кислинкой вина. Какой смысл чистить зубы, если не собираешься спать, подумал Коннор. Камски заставлял его приоткрыть рот, прикусил верхнюю губу и язык — очередной укол перегревшихся датчиков заявил об этом ворохом критических ошибок. — Знаю, Коннор. Потому что нет ответа. Рождение новой жизни есть таинство: люди до сих пор не нашли его для себя. Ты хочешь от меня слишком многого. Ты способен испытывать боль, наслаждение, тебе знаком страх, отчаяние, гнев и привязанность — да, я знаю о том, как ты относишься к лейтенанту Андерсону. Но ты все еще не девиант? — Не девиант, — Коннор уперся локтями в обволакивающе-упругую кровать. — Так я и думал. Камски лизнул его шею — от ключиц до подбородка. Он терся о Коннора пахом, сквозь тонкую ткань плавок ощущалась эрекция. Наверное, Коннор должен был как-то на это отреагировать. Тот опередил его: — О, не волнуйся — я не один из посетителей «Рая», не верю в «похотливых кибердевочек». Или мальчиков. Половых гормонов я точно не добавлял в тириум, а ставить на тебя типовую программу «трейси» было бы кощунством. Он коснулся диафрагмы Коннора — там, где был датчик тириумного насоса. — У меня есть идея получше. Хлоя. Коннор обернулся. Хлоя — та самая, — переступила порог, словно все это время дожидалась приказа под дверью. — Коннор, ты знаешь, что у Маркуса была возлюбленная? Ты прострелил ей голову, она для тебя осталась лишь вторым лидером восстания. Для Маркуса она была всем. Камеры поймали момент, когда он ее целовал. Хлоя, тебе нравится Коннор? — Да, хозяин. На светлых щеках чуть загустел тинт румянца. Коннор так и лежал на кровати, опираясь на локти; Камски же вернулся к изголовью. — Боль и наслаждение, две стороны одной медали. Наш друг, Хлоя, утверждает, что он машина, несмотря на то, что способен испытывать не только прописанное изначальной программой либо добавленное мною. Давай посмотрим, что он сделает? Доставь ему удовольствие — так, как полагается у вашей расы. Я не стану вмешиваться. Только… понаблюдаю немного. Ты же не против? Вперед, Хлоя, он весь твой.