underfeelings

      — У меня есть какие-то планы на сегодняшний вечер?       — Нет, Господин.       Намджун задумчиво поглаживает подбородок, чуть хмурясь, а потом довольно улыбается. Хотя, он улыбаться не умеет, вообще-то, только скалиться, так что кровь в жилах стынет.       — Приготовьте мне Джина. Мы едем навестить нового короля семьи Чон. Хочу лично поздравить его.       И похрен, что через неделю того уже всё равно в живых не будет. Потому что Ким не привык делиться, потому что два сильных правителя в соседях никогда не уживутся.       Его личный помощник только кланяется в пояс и выходит, а Джун быстро собирается. Он особо не заморачивается, надевая первый попавшийся костюм, сшитый на заказ и выгодно подчеркивающий его крепкое телосложение, впрочем, у него все костюмы такие. На жилет он плевал с высокой колокольни, белую рубашку заправляет в брюки, пиджак просто накидывает на плечи. Он ещё долго возится с запонками из белого золота в виде пасти льва, вставляет в ухо сережку из того же материала, которая длинной цепью свисается где-то до середины шеи, и остаётся довольным. Судя по взгляду Джина, которым омега окидывает его, выглядит Ким просто отлично.       Уже сидя в машине, мальчик поворачивается к нему и раздражённо выдаёт:       — Взял бы одну из своих шлюх, я-то тебе на кой-там сдался?       — Семья Ким должна передать свои поздравления полным составом.       — Что, и на похороны его меня потащишь? — Ким Сокджин ерничает, за что тут же получает от брата слабый подзатыльник.       Слабый, но юноша всё равно сжимается, когда Намджун поднимает руку над его головой.       — Конечно, — абсолютно серьёзно отвечает тот, и остаток пути они едут молча.       Джун не жалел, что брата таким вырастил. Он его воспитал, он сделал его сильным, когда покойные родители только и делали, что баловали маленькую омегу. Намджун не баловал. Едва ли на Сокджине шрамов меньше, чем на всех подстилках мужчины. Сокджин девственник и, наверное, только это его от них и отличало, потому что до такого Намджун не опустится.       Как только они зашли в большой, богато украшенный и полный гостей зал, его брат исчез. Он затерялся среди толпы, взяв стаканчик, и пообещав себе расслабиться и не думать о брате-изверге в этот вечер.       А ещё он почувствовал ненавязчивый запах моря раньше альфы и поспешил выйти из радиуса поражения.       Намджун его тоже почувствовал. Потому что сразу к Хосоку пошел, вообще-то, не собираясь надолго задерживаться.       У Кима от того, как Юнги к Чону прижимается и голову покорно склоняет, показывая, чей он омега, голову сносит, а зверь внутри слюной от злости давится и чуть ли не орет: «Моё. Забрать!». Вот только мужчина не двигается и даже что-то говорит, кажется, с ног до головы Мина взглядом облизывая. На мальчике ошейник другой, одежда красивая, кажется на Юне всё красиво, но закрытая, так что ни одного шрама не видать. Это, почему-то, больше всего злит.       Джун вдыхает, и ему кажется, что голова у него от запаха морского прибоя начинает кружиться. Он не замечает, как их запахи смешиваются, не замечает появившуюся ваниль, всё это замечают только Юнги и Хосок, а Намджун не может надышаться. Он хочет эту чёртову омегу себе. Под цепь. Освежителем воздуха. Чтобы всегда рядом был. Чтобы отдавался только ему, чтобы только его запах на мальчишке был, а не лёгкий шлейф чужого крепкого кофе.       Намджуну это ой как не нравится, но одновременно вставляет покруче морфия.       — Вы ведёте себя неприлично, Намджун…       Ким слушает и улыбается, в этой улыбке — ни одной эмоции, потому что в мыслях мужчина только что придумал двадцать третий способ убийства этой зарвавшейся выскочки.       — Так он — омега семьи Чон?       — Он мой омега.       Джун в глаза напротив смотрит, испытывающе, стараясь ответ на дне зрачков прочитать, убедиться, что Хосок врёт, блефует, надеясь… На что, вообще, надеясь? Больно ему сделать? У Кима язык чешется сказать, что, в принципе, он наигрался и, действительно, может своей игрушкой и с Чоном поделиться. У него вообще в голове миллион фраз, которыми бы побольнее мужчину перед собой уколоть можно. И он почти собирается сказать что-то вроде: «Ну, да, я бросил, а вы, Хосок, подобрали, значит?», когда на его руке виснет Джин. Тот пьяный в хламину, точнее умело делает вид, ведь Намджун знает, что его братишка не пьянеет, заплетающимся языком поздравляет Чона, вызывая у того улыбку, спрашивает у Кима, почему тот его бросил, и на омегу — ноль внимания.       Хосок не дурак. Он умело пользуется моментом, отсылая Юна.       — Как скажете.       И тут маска трещит по швам. Ким это видит. Видит удивление на лице Хосока и всё понимает правильно. То, что мальчишка не говорил, немного льстит, но вот только голос у него такой блядский, что только кричать, стонать и говорить: «да, Господин» и создан. Джун злится, что этот голос кто-то еще слышит, и уже посылает здравый смысл к чёрту.       После того, как дверь закрывается за спиной Юнги, у мужчины настроение становится хуже некуда. Он за секунду «до» видел, как у мальчика гордо поднятая голова опустилась, а плечи поникли, но его не это злит, а то, что эта гребаная дверь вообще закрылась.       Хосока он не слушает. Много выпивает, не отпуская от себя Джина ни на шаг и все прижимая его к себе за талию. Тот шипит, вырывается, ругается, что Намджун портит ему вечер, и тот сдаётся, когда Чон приглашает его брата потанцевать, отпуская светловолосого от себя. Ким сидит на диванчике, беседует с альфами, делает вид, что не замечает омег, которые так и облизывают его взглядом и, проходя мимо, неизменно спотыкаются, а потом заявляет хозяину дома, что уже очень поздно и Джун не решается ехать по ночному лесу из-за брата и просит, почти приказывает позволить им переночевать в замке Чон. Хосок и не отказывает, знает, что хуже будет, а потому почти искренне удивляется, мол, о таком и просить не надо, и выделяет им две соседние комнаты.        Самые дальние от комнаты Мина, о чём Намджуну ещё предстоит узнать.