underfeelings

      Намджун с улыбкой благодарит Хосока за гостеприимство, почти не замечая, как тот поддерживает за локоть Джина, почему-то по-прежнему изображающего из себя пьяного ребёнка, потом говорит, что сам уложит брата и забирает его из рук в руки. Младший Ким пьяно, но от того не менее очаровательно улыбается Чону, прижимаясь к Джуну, но как только хозяин дома закрывает за собой дверь с другой стороны, то сразу отталкивая от себя мужчину и чуть ли не демонстративно отряхиваясь.       Намджун на это только смеётся, идёт к бару и наливает в два стакана виски, протягивая Сокджину.       — Что за театр ты устроил?       — Пытался отвлечь всех, в частности, юного короля от того, как ты Юнги глазами насилуешь.       Ким мрачнеет, опускается в кресло и на брата смотрит со злостью. Тому страшно, потому он выпивает крепкий алкоголь залпом, наливает себе ещё и только после этого садится напротив.       — Не говори, что я не прав. Я видел.       — Тебя это не касается, — грубо обрывает мальчика он и бокал сжимает так, что по бедному стеклу идут трещинки.       — Конечно не касается, вот только стаканы бить не надо передо мной. Я знаю и так на что ты способен.       Сокджин хмыкает, опустошает свой бокал и ставит на стол, а потом поднимается.       — Когда ночью пойдешь искать комнату омеги, будь добр, не буди меня.       Джин наглеет. Он сам знает, что такое ему могут и не спустить с рук, но язык свой удержать не может, тем более он тоже ужасно не в настроении, потому что у Чона слишком взгляд завораживающий, и это бесит.       — Может, ты мне и подскажешь, куда идти? — тем временем зло спрашивает Намджун, явно готовясь кинуть в блондинистую голову тот самый злополучный стакан.       — Может и подскажу, если хорошо попросишь, — мальчик все же резко наклоняется, а за его спиной вдребезги бьется стекло и уродливым пятном расползается по деревянной двери напиток. — Психопат. Ищи в противоположном крыле. Чем дальше от нашей комнаты — тем вернее это покои твоего Мина.       Сокджин поспешно дверь за собой закрывает и торопится запереться в своей комнате. Чёрт знает его брата и что ему в голову придёт.       А Намджун так и не шевелится. Он к себе стакан Джина притягивает и наливает виски в него, а потом так и сидит пол ночи, смакует и думает.       Думает, насколько он сошёл с ума, если в следующую секунду собирается встать и пойти искать омегу.       Его монстры друг с другом не договариваются. Они все разное шепчут. Кто: «забрать обратно», кто: «убить», кто: «выкинуть мальчишку из головы», вот только, видимо, первый сильнее. Он остальных под себя подминает, заставляя Джуна самого с собой договариваться. Он просто найдёт Юнги и напомнит о себе.       Как будто тот мог забыть.       Дверь открывается бесшумно, и Намджун легко идет по коридорам замка. Даже на руку, что практически все замки построены по одному принципу. Мужчина так и не нарывается ни на кого из слуг, вымерли они что ли все, когда начинает чувствовать знакомый, но очень слабый запах. Ещё пару минут уходит на то, чтобы понять, что по этим коридорам Мин, кажется, часто ходит, ибо Киму кажется, что пахнет морем даже от стен.       Мужчина вдруг понимает, что он как влюбленный идиот. Вот только ему этот мальчишка нихрена не нравится. Так он самого себя убеждает. Просто он блядски хорош и как под Намджуна создан. Надо было всё же выжечь своё имя на его тонкой шее.       Теперь Киму чисто из вредности дойти нужно. Он пока идёт, планы грандиозные в голове строит, все до деталей продумывает, и когда море как будто шумит у него в ушах, а запах с ног сбивает, то Джун уже знает, что будет делать.       Он убьёт Хосока к чертям собачьим, отправит его на тот свет, червей кормить, а Юнги вернёт себе и выжжет ему своё имя на каждом миллиметре его тела, если понадобится, прямо поверх того имени, которое прячется под ошейником. Мужчина его видел. Разобрать — не разобрал, но видел, и ему плевать. Он с него кожу сдерёт в этом месте, если по-другому от букв не избавиться. А сейчас он просто предупредит его. Предупредит, что ещё вернётся, чтобы мальчишка ни на секунду не расслаблялся, ни на секунду не забывал чей он.       Дверь легко поддалась и также бесшумно открылась.       Здесь пахло Юнги абсолютно все. Каждый миллиметр этой комнаты, что означает, что мальчик здесь давно, и Джуна даже это бесило.       Но он почти аккуратно присел на край, разглядывая хрупкое мальчишеское тело в пятне лунного света. Мин в одной футболке на пару размеров больше, что скатывается с плеча и не скрывает шрамов. Ким, к его удивлению, каждую отметину на этой молочной коже помнит. Помнит все плети, все цепи, верёвки, помнит собственных собак, которых на мальчика натравил, когда тот сбежал, помнит, как старательно на его плече собственный герб вырезал, чтобы все знали, какой омега семье принадлежит. Тот уже зажил почти, потому что врач каждый день все шрамы Юна обрабатывает. Не свести их, само собой, но чтобы зажили поскорее нужно обязательно.       Мальчик спит неспокойно. По постели мечется, стонет, с ресниц крупные слезы срываются и себе дорогу по впалым щекам прокладывают. Намджун тихие слова даже разбирает:       — Не убивайте…       Мальчик не просит, он умоляет, что даже у мужчины что-то в груди переворачивается.       — Пожалуйста, пощадите…       Юн имени не называет, но Джуну и не нужно. Он и так знает, кто снится омеге и мучает его там, а потому позволяет себе по оголенному бедру широкой ладонью провести, ощутимо, не боясь разбудить, а наоборот эту цель и приследуя.       — Если будешь хорошо вести себя, то я подумаю над твоей просьбой.       Юнги просыпается сразу же. Он на кровати подпрыгивает и под насмешливым взглядом глаз, что в темноте еще чернее, немного отползает. Не с целью сбежать, от Ким Намджуна не сбежишь, но чтобы натянуть на себя одеяло до подбородка и обхватить одной рукой шею.       Потому что ошейник так и лежит на тумбочке рядом.       Мужчина за его взглядом прослеживает и усмехается как-то довольно. Он всё в той же позе сидит, даже не шевельнувшись, как будто чтобы не пугать мальчика, но этим только хуже делает.       — Я зашел, — говорит спокойно и буднично, как будто к другу в гости заглянул, — просто чтобы спросить, как твои дела, и сказать, чтобы ты хорошенько отдохнул, малыш.       Юнги молчит, не спрашивает и не отвечает, а Джун продолжает:       — Потому что я убью Чон Хосока и верну тебя. Запомни это.       Мин дрожать начинает так, что, кажется, вся кровать ходуном ходит. Он сглатывает шумно и с мыслями собирается, а Ким его и не торопит, ногти свои разглядывая и все также не двигаясь.       — Не убивайте его, я…       — Ты ничего не можешь сделать, — грубо прерывает его мужчина. — Если ты хотел предложить пойти со мной добровольно, то знай, что идея эта мне нравится, но этим ты своего ёбыря не спасешь, — Намджун почему-то сам морщится, а Юн продолжает молчать, всё прекрасно понимая.       Ему ничего не предлагают. Его ставят в известность.       — Это всё, в принципе, что я хотел, но путь был долгий, найти тебя было не просто, знаешь, поэтому будь хорошим мальчиком и расскажи мне ещё кое-что. Можешь даже молчать, раз уж пребывание у меня нанесло тебе Такую травму, просто приспусти одеяло, и я сам отвечу на свои вопросы.       У Юнги, кажется, внутренности в узел скрутило. Ну почему же он просто в лесу не сдох, почему, почему, почему?! Он вцепился в ткань, как будто та может спасти его, и просто смотрел в чёрные глаза, видя, как там спиралями закручивается злость и нетерпение, но не двигался.       — Что, мне опять всё нужно делать самому? — вкрадчиво поинтересовался Намджун, скидывая пиджак на пол и ослабляя галстук.       Мин содрогнулся, весь сжался, зная, что не сбежит, зная, что тот получит то, чего хочет, несмотря ни на что, но всё равно не желая отступать.       Ким это тоже знает. Знает, что омега всё понимает, а потому где-то удивляется его упертости.       — Пожалуйста, не делайте этого. Прошу.       — Просишь меня?       Мальчик кивает.       — Я отвечаю «нет» на твою просьбу, — спокойно заканчивает этот разговор Джун, наматывая галстук на руку.       Кровать прогибается под его весом, и теперь он видит, как Юна всего трясёт, но от своего не отступает. Намджун всё слабое сопротивление сносит, срывая одеяло, которое тут же летит на пол, садясь на хрупкого мальчика, сжимая его ноги между своих колен, а руки привязывая к изголовью. Ткань неприятно кисти натирает, Мин уже и забыл, как это, забыл, как нужно не двигать руками, чтобы их банально в кровь не стереть. Ему бы кричать и на помощь звать, но он только молчит и глазами, полными ужаса смотрит. Он знает, издай хоть звук, и Намджун ему язык голыми руками вырвет. Нереально? Мальчик, конечно, преувеличивает, но крикнуть у него при всем желании бы не вышло. Запихать ему в горло что угодно, хоть собственный кулак вместо кляпа, Ким всё ещё может.       Мужчина почти аккуратно руки привязывает, не торопясь. Под его сильным телом омега даже шевельнуться не может, потому торопиться просто нет смысла, хотя пальцы чешутся, как хочется имя на шее увидеть и ногтями провести. Не по шее мальчика. Лучше сразу по лицу Хосока. Вот только когда он за подбородок лицо Юнги поворачивает, то морщится, потому что имя расплылось всё и даже не разобрать чьё. Джун знает почему так бывает. Когда альфа собственного омегу не принял, или тот банально так и не признался, то имя на шее медленно размывается и превращается уже не в метку, а в клеймо, что вот, мол, истинного нашёл, да что-то не сложилось.       Мужчина не сдаётся, голову Мина фиксирует, хотя тот не шевелится давно и даже дышит через раз, наклоняется ближе и щурится, всматриваясь.       От горячего дыхания Юнги прошибает, по спине мурашки бегут. Он знает, что имени не разобрать, сам себя не контролирует почему-то и только шепчет:       — Поцелуйте.       А Намджун тоже хорош. Ни на секунду не задумывается, холодной кожей губами касаясь, а потом глядя на то, как природные чернила в его имя собираются.       Мужчина не смеётся в голос только потому, что наверняка в соседней комнате мальчишку кто-нибудь пасет, но от смешка все же не сдерживается, рот рукой закрывая и моргая часто, потому что от сдерживаемого смеха на глаза слезы наворачиваются.       Юн не смотрит на него. Слышит, но не смотрит, да так и не двигается, но вздрагивает, когда жаркий шепот на ухо слышит.       — Я, сученыш, на каждом миллиметре твоего тела собирался свое имя выбить, а с чужим именем кожу с шеи просто содрать. Считай, тебе повезло.       Мин тихо ойкает, когда чувствует, как Джун шею чуть повыше метки прокусывает, а потом языком капли крови собирает, трясётся в его руках и боится до одури, потому что отпор ему дать не сможет. Даже если бы руки были свободны — всё равно не смог бы.       У Намджуна руки чешутся этого мальчишку под собой во всех позах разложить, заставить его кричать так, как никогда не кричал, но он сам себя одергивает, что не здесь, что не время ещё.       Намджун просто садится рядом, а галстук, фиксирующий чужие кисти, одним плавным движением развязывает и на плечо закидывает.       Юнги до последнего не верит, а потом подрывается с постели, ноги под себя поджимает и к спинке прижимается, как будто жалкие пара метров, что его от мужчины отделяют, могут как-то помочь.       Тот только усмехается на это, из кармана ошейник его достаёт, тот самый, который Юнги выбросил прямо у парадного входа в замок Ким, и кладет на подушку.       — Тебе лучше поскорее смириться, что ты принадлежишь мне, и прийти добровольно, чем ждать, пока я потоплю этот замок в крови. Может тогда смерть Хосока будет быстрой.       Джун встаёт и просто уходит, а Юнги так и сидит всю оставшуюся ночь, бесперестано укуса на шее касаясь. Тот только к утру кровить перестаёт и коркой покрывается.       Мальчик переодевается в привычную закрытую одежду, долго смотрит на два ошейника, что лежат перед ним, и в итоге не берет ни один, просто надевая поверх водолазку и поднимая воротник. Он сам выбегает в коридор, на удивленные взгляды прислуги вдруг отвечает, что ему нужно к Чону, а когда те лепечут про то, что хозяин провожает гостей, то Юн твёрдо перебивает их, что тогда ему нужно к нему немедленно.       Женщины переглядываются, все ещё под впечатлением, что мальчик говорит, но указывают ему направление, и Мин бежит.       Он слабенький, дыхалка у него ужасная, а потому когда перед омегой двери главной залы распахиваются, он дышит, как после стокилометрового марафона.       У Хосока глаза на лоб лезут, когда он Юнги видит. Джин подозрительно щурится и взгляд с омеги на брата переводит, а сам виновник торжества стоит и скалится довольно. Он на мальчишке своего ошейника не видит, но и семьи Чон — тоже. Тот под взглядом выше воротник натягивает, подходит к Хосоку и встает рядом, упрямо под ноги смотрит. Немая сцена несколько минут длится, пока её Хосок сам не разрывает:       — Прошу прощения, что мой омега опоздал. Я разрешил ему не провожать вас, но он хотел сделать всё по правилам.       Ким ухмыляется, никак это не комментирует, ещё перекидывается парой слов с Чоном, а Джин вдруг наклоняется и Юнги в глаза заглядывает. Они никогда не общались, но сейчас вдруг в глазах блондина столько поддержки, как будто он знает всё. Младший Ким ему руку протягивает на прощание, и Мин её пожимает. Он не видит, как Хосок смотрит на Сокджина, но видит, как плотоядно облизывается Намджун и немного наклоняется к нему:       — Не передумал, малыш?       Отрицательное мотание головой в ответ.       — Тогда до встречи. А подарок мой сохрани.       Юн сглатывает, голову снова вниз опускает и обещает себе, что выберется из этого говна. Лишь бы Хосока за собой на самый последний круг ада не затащить.