underfeelings

      Хосок видит, как у Намджуна в глазах миллион фраз и ответов на них проносится. Видит, но ничего не предпринимает. Ждёт, бронёй обрастает так, что не прорвать, а внутри весь напрягается и готовится. Не столько свою гордость спасать, сколько держать Юнги, не дать ему от этой язвы в пропасть сорваться.       Но ничего не происходит.       Какой-то мальчишка виснет на руке Кима. Он молоденький совсем, с копной светло-желтых волос, что ему так идут, и пухлыми губами, которые мягкие на ощупь, Хосок уверен.       Чону кажется или на секунду в глазах Джуна промелькнуло недовольство. Ни злость, ни ярость, как это обычно у него бывает, а такое простое и человеческое, что ли, чувство, как недовольство этим мальчишкой, больше, вообще-то, похожим на куклу.       — Джун-а, почему ты меня бросил одного? — у омеги уже заплетается язык, но он цепко держится за локоть мужчины, который, кажется, только и не даёт ему упасть. — Ты же знаешь, я совсем не умею пить.       Намджун чуть хмурится, но отвечает спокойно. Он приобнимает мальчика за талию, удерживая его на ногах, а Хосока, почему-то, передёргивает.       — Я же сказал, что пойду поздороваюсь с королём Чон, и просил ничего не трогать без меня.       Омега надувает губы, не сильно бьёт Кима кулаком в плечо, а в его голосе проскальзывает обида.       — Ты всё равно не должен был бросать меня так надолго. А тот официант был очень мил и угостил меня коктейлем…       Мужчина только вздыхает тяжело и чуть не усмехается, еле сдерживаясь, чтобы не напомнить юноше, что тот, вообще, сам от него убежал, но ему всё равно и слова не дают вставить. Омега переводит взгляд на Хосока, будто только сейчас его замечает, чуть щурится и окидывает его с головы до ног.       — Ой, значит, вы — Чон Хосок?       Брюнет кивает, глядя в глаза напротив, и ему только показалось, или в этом взгляде правда промелькнуло что-то слишком осмысленное для вусмерть пьяного парня?       — Уверен, что мой брат уже поздравил вас, напыщенно и пафосно, как это принято, но я обязан сделать это ещё раз.       Мальчишка, оказавшимся младшим принцем семьи Ким, о котором Хосок только слышал, склонился в коротком поклоне уважения, как это и принято делать омегам перед королем, пусть у них и самих в венах кровь голубая, но не удержал равновесия. Джун, закатив глаза, поймал его за секунду до встречи с полом, а Чон, неосознанно, втянул воздух через нос. Корица и кровь. Что-то заставило мужчину нахмуриться, но как он не старался, различить собственный запах омеги не мог.       — Прошу прощения. Мой брат, Ким Сокджин, действительно совершенно не умеет пить       Пока старший Ким что-то шепчет, скорее уж шипит сквозь зубы, Джину на ухо, Чон спешит отослать Юнги.       Альфа знал, что не должен позволять себе пользоваться ситуацией, но всё равно не удержался и наклонился к Мину, касаясь его плеча губами, пусть и через одежду, тут же чуть не морщась от оседающей на языке корицы. Это просто несправедливо. Мало того, что от обоих Кимов этой приправой несло, так еще и Юна запах толстой коркой покрывал. Хосоку уже начинало казаться, что он в этой гадости тонет. Она в нос и рот забивается, на языке неприятный привкус оставляет, смешиваясь причудливо с ароматом крови и чуть ли не снося голову. Чон медленно считает до десяти, чтобы успокоиться…       — Как скажете.       Весь самоконтроль к чёрту. Хосок удивленным взглядом Юнги провожает, наплевав на то, что за ним самим, вообще-то, две пары чёрных глаз следят.       Хосок в эту секунду ровно пополам ломается. Потому что два парня его за руки в разные стороны тянут, будто порвать норовят и забрать себе по половине, а он только стоит и смотрит на это, будто со стороны. Он свои чувства к Мину помнит и ни капли от них не отказывается, вот только светловолосый мальчишка тоже что-то странное в нём будит. Был бы Чон омегой, то уже бы свихнулся от этих разрывающих чувств.       Но Чон не омега. Все вопросы и восторг, что мальчик говорит, остаются за той дверью, которая закрылась за спиной Мина. Видимо, вместе с хорошим настроением Намджуна. Хосок снова маску натягивает, возвращает всё своё внимание к Киму и видит, что тот, сука эдакая, всё понял. Он видит это по насмешке на глубине глаз, по самодовольству, которое у мужчины из всех щелей прёт, только всё это тонет в раздражении, даже злости, которую у него просто нет сил и желания скрывать.       Они ещё говорят о чём-то пару минут, но оба от этого тяготятся и стремятся избавиться, в первую очередь, от компании друг друга. Хосок приглашает Намджуна выпить, а тот пользуется возможностью и утаскивает брата за собой к ближайшему диванчику.       А Хосока кроет.       Потому что запах молока с карамелью ударяет в голову. До этого дня мужчина даже не знал, что молоко имеет запах, но тот на языке оседает, что не ошибешься, прочищает легкие, выбивая от туда всю корицу. Чон рукой рот прикрывает и чуть голову склоняет, за челкой глаза прячет.       Потому что хочется вдруг до звёздочек.       А сам мальчишка, кажется, ничего не замечает, к Намджуну прижимается, рядом сидя, но это только со стороны. На самом деле Хосок видит, как омега изо всех сил вырывается, да Джун не слабый, не выскользнешь из рук так просто, а Сокджин что-то тому на ухо шипит, беззастенчиво и как-то неприлично к мочке губами прижимаясь, что не разобрать по губам о чём говорит. Мужчина на это — ровно ноль внимания, только достаточно громко бросает что-то вроде: «сиди спокойно», и брат ненадолго затихает, а в глазах, таких же чёрных, что-то похожее на… страх?       Хосоку бы в собственных чувствах разобраться. Почему так хочется эту омегу себе, почему Намджун рядом с мальчиком так бесит, почему от запаха, который, кажется, только он чувствует, крышу сносит, а свежий аромат моря забывается. А не копаться в вопросах отношений между братьями семьи Ким, но Чон берёт с подноса пробегающего мимо официанта уже третий стакан эля на сегодня и копается.       Ему, к сожалению, не узнать всего по одному взгляду, а Джин, действительно, боится Намджуна до трясущихся коленок. Просто его прикосновения ласку мальчику никогда не несли, вот и сейчас Джун его к себе за талию прижимает, ребром ладони на шрам от плети давя, то ли неосознанно, просто забыв, что позавчера по бокам и стягал за побег на вечеринку, то ли специально, чтобы не раздражал. Сокджин, на самом деле, к первому склоняется, потому что у мужчины в глазах пелена из имени «Мин Юнги» и ни до чего другого ему дела нет.       Но младший Ким всё же не сдерживается, шипит зло на ухо, матерится, совсем не как наследный принц, и плюется ядом во все стороны, чтобы вынудить себя отпустить:       — Юнги так будешь к себе прижимать, а на мне не отыгрывайся, блять!       Намджун только покровительственно хмыкает, осаждает омегу за мат потом добавляет, что за такое поведение и такие словечки он ещё получит, и только потом, чуть громче:       — Сиди спокойно, не раздражай.       И Джин сидит. Потому что обещание наказания звучит слишком жёстко, а Джун словами на ветер не разбрасывается. Он ненадолго отвлекается, думая о Чон Хосоке. Как бы он не петлял по залу, стараясь не нарваться на этих двоих, терпкий запах кофе, от которого кружилась голова, всё равно привел его к мужчинам, а там Киму уже пришлось вмешаться, потому что воздух вокруг них искрился, кровью пахло всё сильнее и кофе, забивающийся в ноздри и перебивающий почти полностью остальные запахи, начал горчить. Он не жалел, что сделал это, потому что вблизи Хосок был ещё лучше, чем издалека, и Сокджин втихую наслаждался статной фигурой будущего короля, чувствуя, что с трудом ещё стоит на ногах от одного взгляда его шоколадных глаз. Такая реакция на брюнета ему не нравилась, и мальчик впервые пожалел, что не пьянеет, напиться хотелось нереально. Он умудряется стащить стаканчик красного вина и пока потягивает его, представляет, что было бы, вылей он этот стаканчик прямо на голову брату. Вот только всё это так и остаётся в голове младшего, потому что такого он не сделает. Намджун ведь не пожалеет и при всех руку поднять.       Да, Сокджин боится. Он видел, в каком состоянии омеги выходят после брата, точнее видел, как их выносят, и был ещё благодарен, что в этом плане Ким его и пальцем не тронул. Зато тот любил поговаривать, что и на мальчика найдется альфа, который его приструнит и «хорошенько выебет». Только вот навряд ли это когда-нибудь случится, потому что от омеги корицей за километр несёт. Он каждый вечер заканчивает в ванной, выливая туда все свои гели для душа и ароматизаторы, которые омега закупает оптом. От дикого коктейля запахов голова кружится, да только бесполезно это. Ни один на коже Джина так и не задерживается, ни один корицу из пор вымыть не может. К нему ни один альфа даже не прикоснётся, что уж говорить о большем, потому что все брата его как огня боятся.       От этих мыслей на глаза слёзы наворачиваются, но Ким не слабый, он привык с этим жить, почти смирился, что за жизнь рядом с ним никого кроме Намджуна не будет.       Так почему же Хосок облизывается, в упор глядя на мальчика?       Всё просто. Хосок ничего этого не знает. Он искренне не понимает, почему Сокджин один, почему вокруг него не лежат сражённые запахом альфы и не борятся за танец с ним, позволяя Джуну чуть ли ни на коленях своих мальчишку держать. Просто молоко с карамелью — это слишком. Слишком необычно, слишком сладко и слишком желанно, что аж бесит. Почему именно у него в голове две омеги, обе из которых принадлежат этой высокомерной сволочи? Чон смотрит и не может не сравнивать их. У них общего столько же, сколько различий. Они внешне, как огонь и вода, а вот по сути оба хрупкие, будто фарфоровые, урони — разобьешь, а Намджун со всей силы об пол колотит, но омеги целые пока.       Хосок на просьбы потанцевать отвечает отказом, даже не глядя, кто приглашает, стоя в сторонке и всё за Джином наблюдает. Тот тоже не танцует, но не потому, что не хочет, а потому что брат банально не отпускает его, игнорируя все приглашения на танец от альф. Хосок, вообще-то, на положительный ответ не рассчитывает. Ему просто позлить короля Ким хочется или посмотреть реакцию омеги, он, на самом деле, ещё не определился.       — Намджун, могу я пригласить вашего брата на танец? — и в этой фразе столько неприкрытой насмешки, что тот морщится.       А Джин ожидает приговора.       Потому что потанцевать с этим альфой было его несбыточной мечтой, которая вот-вот грозилась осуществиться.       — Попробуйте, — вдруг спокойно бросает Джун, а рука, удерживающая мальчика за талию, исчезает.       Хосок удивление легко скрывает, открывает рот, чтобы повторить приглашение омеге лично, но тот перебивает, подскакивая с места и хватаясь за предплечье мужчины.       Тот не признается, но он и не против.       — Разве я могу отказать вам, — с улыбкой тянет Джин и спешит отойти подальше от брата, пока тот не передумал.       Чон на это только усмехается, обвивая рукой талию мальчика и к себе его прижимая. У него одни кожа да кости, а ещё Ким, кажется, тихо шипит, будто от боли.       Сокджин терпит, когда Хосок тоже, будто знает, давит на талию, но не сопротивляется, позволяя себя теснее привлечь, потому что именно так и хочется. Он, кажется, начинает понимать слова Намджуна. Он сваливает всё на алкоголь в крови, зная, что это тут не причём, и шумно вдыхает, наслаждаясь запахом альфы рядом с собой. Тот чуть улыбается, а потом вдруг наклоняется немного и касается кончиком носа кожи за ухом мальчика. Джина будто током прошибает. Не столько от прикосновения, сколько от тихих слов:       — Молоко с карамелью? Интересно.       Омега сглатывает, чувствуя себя в ловушке, а ещё неосознанно начинает и сам вспоминать, как, вообще-то, пахнет.       — Ты чувствуешь?..       Он даже про субординацию забывает, но его ставит на место сам Чон.       — Вы. И да, я чувствую, а не должен?       Ким не отвечает, тихо извиняется, и дальше они танцуют молча, каждый думая о своём.       Хосок о причинах такому удивлению парня, а сам Сокджин о том, насколько сильно он влип.       У Чона фейерверки внутри. Он одновременно очень хочет, чтобы Намджун поскорее свалил, но при этом ни в какую не хочет отпускать тонкую талию омеги рядом, поэтому когда Джун просит у него разрешения остаться на ночлег, то брюнет даже искренне соглашается. Где-то в голове крутятся мысли, что Ким пойдет искать Юнги ночью, но её сметает на своем пути мысль, что сам Хосок пойдет искать Джина. И минимум один из них своего получит, в этом мужчина не сомневается. Он лишь надеется, что и максимум тоже один.       Чон крепко Сокджина за локоть держит, доводит до комнаты, и когда дверь за ним закрывается, то у него уже две теории, которые нужно проверить, никакого желания спать и запах этого омеги под кожей.       Он не знает, что за дверью происходит, как Джин на брата срывается, наплевав, что получит за такое потом, как у мальчика настроения нет потому, что чёртов Хосок просто ушёл.       Юноша почти смиряется с тем, что ловушка захлопнулась, и он, Сокджин, в ней по самое не хочу. У него внутри — вулкан. Давно уже потухший, но сейчас выплевывает лаву тоннами, потому что у омеги такое чувство, что ловушка эта захлопнулась на его шее.       Когда он выбегает от брата, молясь, чтобы его комната запиралась, то совсем не ожидает врезаться в Хосока. Тот усмехается, но Джин ему и рта раскрыть не позволяет, хватает за руку и тащит в комнату.       Только когда всё же щелкает замок, парень расслабляется и вопросительно смотрит на Чона.       — Что-то хотели?       — А вот теперь можно и на «ты». Как минимум в правильности одной своей теории я убедился. Ты не пьянеешь.       — Не пьянею, — нехотя подтверждает омега, садясь на кровать, но все ещё прислушиваясь к звукам за дверью. Вдруг Намджун уже ломится. — А какая вторая?       Он сам себе признаваться не хочет, что сглупил, что страх брата его парализовал, и мальчик сделал непоправимое: привёл голодного зверя в свои покои, а теперь кормить его придётся. Джин просто сдаётся. Он, на самом деле, так ужасно устал ношу свою тащить, что хочется сдаться. Причём сдаться именно одному конкретному альфе, что пугает.       — А вот это мы сейчас выясним.       Хосок движется как пантера. Он танцует вокруг своей жертвы, зная, что тот никуда теперь не сбежит, а значит Чон выиграл. Он забывает обо всех Мин Юнги, забывает, что омега перед ним — брат чертового Ким Намджуна. Мужчина делает это не потому, что хочет досадить тому. Он делает это потому, что хочет.       Сокджин даже не сопротивляется. Он только чуть отползает от края кровати, а когда та прогибается под весом ещё одного тела, то шумно сглатывает, заставляя альфу усмехаться.       Хосок его запястья легко к простыням прижимает, а сам наклоняется и языком по шее ведёт, чувствуя, как мальчишка дрожит под ним.       — Вторая тоже подтвердилась, — неутешительно выдаёт он. — Ты меня хочешь.       — Ещё чего, — ерничает Джин, но тут же получает болезненный укус и приказ:       — Замолчи. Говорить будешь, когда я тебе разрешу.       У юноши всё внутри от этого тона переворачивается. Он бы и рад возразить, да, кажется, не может, только дёргается, когда его руки отпускают. Чон не торопится, пуговицы на рубашке омеги расстегивая, а тот вдруг бледнеет, вспоминая, какой он «красивый». Вот только Ким даже подумать не успевает, как тут же слышит жёсткое:       — Дёрнешься — порву всю одежду к чертям собачьим.       И Джин не шевелится, только зажмуривается, когда Хосок ненужный элемент одежды стягивает.       Прохладный ветер нежную кожу холодит, вот только не так сильно, как взгляд, что мальчика изучает. Он начинает ежиться, потому что знает, что брюнет сделает в следующую секунду, но тот снова удивляет. Горячая рука талию обвивает, даже бережно, и поднимает, к телу Чона прижимая.       — Это он сделал?       Мужчина на полном серьёзе ответа ждёт, а Сокджин уже собирается психовать и просить, умолять, приказывать, чтобы альфа просто свалил, когда Хосок перебивает так и не успевшего ничего сказать юношу:       — Только не истери. Похуй.       У Хосока дежавю, и это нихуя несмешно. Он столько шрамов на бледном теле, столько кровоподтеков и синяков уже видел. Вот только за эти Намджуну хочется руки в глотку затолкать. Брюнет с силой на кровать омегу бросает, и его руки, кажется, везде. Они каждый шрам оглаживают, давят, какое-то изощрённое наслаждение доставляя, а потом губами эту боль стирая, и всё по-новой. Джин уже через пару минут полностью без одежды, а Чон даже галстук не снял. Мальчик мычит недовольно, свои руки к Хосоку тянет, а тот вдруг не противится, чем весь запал из Кима выбивает. Тот замирает, банально что делать не зная, а мужчина усмехается и его пальцами свою рубашку расстегивает.       Сокджин, вообще-то, знал, чем это закончится, знал, но всё равно ничего не изменил. Такому альфе хотелось всё позволить, именно это и было самое худшее. Парень его руку сжимает, которая собственнически на бедре лежит, и думает, что, наверное, завтра он об этой ночи пожалеет.       Хотя жалеть о ночи, когда он узнал, что боятся тоже в наслаждение — грех.       Вот только утро его встретило холодной постелью и жутким зудом в шее.       Джину это ой как не нравится. Он сразу в ванну побежал, насколько этот глагол вообще уместен, но пока ничего. Вот только чтобы имя прямо на улице проступило не очень хотелось. Омега уже точно знал — оно появится в скором времени, и заранее думал, что с этим делать.       Потому что Ким Сокджин не в сказке, и Намджуну будет плевать. Имя его злейшего врага на шее брата точно как помилование не сработает.       Юноша себе ленту, что служила вообще украшением на брюках, на шею повязывает, небрежно один конец длиннее другого оставляя, да так и выходит, потому что выбора другого у него нет.       На довольное лицо Намджуна он не смотрит, также как и на Хосока, который, впрочем, и сам избытком внимания омегу не одаривает.       Альфа впервые выспался за несколько недель, а потому более чем в хорошем настроении, вот только два плюс два сложить не может, что дело не в хорошем сексе, а в человеке, с которым тот был.       Джин, кажется, впервые понимает, как чувствует себя Юнги, когда тобой просто свои потребности удовлетворили и выкинули до следующего раза, потому что так это и выглядело.       Джин, к сожалению, не знает, что собственный запах перемешался с кофе и теперь почти перекрывает корицу.       Ему, почему-то, никто не спешит об этом говорить.       Джун упорно молчит всю дорогу до дома, о чем-то своём думая, а омега так и не решается заговорить с братом на этот счёт.       Потому что юноша уже знает, что увидит в зеркале, когда снимет ленту.       Там размашисто: «Чон Хосок».       Имя, от которого избавиться нужно немедленно, хоть как.       Потому что «долго и счастливо» — это точно не про них, потому что Намджун не оценит, да и сам Хосок на него даже не взглянул. Джин привык, что у него всё в жизни только так, через одно место. Ну, что ж тут поделаешь. Он ночь со своим альфой в лучшие воспоминания отложил, чтобы вспоминать, когда больно, когда бороться сил нет. Он ночью почти не плакал, понимая, что как наивная омега полюбил своего истинного, даже не зная его. Он всё вспоминал, как Чон Юнги собой закрывал, и думал, что несправедлива вся эта херня с метками, и черт их знают, как они выбирают, кому чью поставить.       К утру Сокджин твёрдо решил, что брат ничего не узнает, а имя он под татуировкой спрячет. И пусть Намджун глупым никогда не был, вопросов он лишних не задаст.       А Джину и не надо, у него ответа — ни одного.       Вот только удача к нему, похоже, спиной повернулась, потому что когда омега к мастеру ворвался, наплевав на пытающуюся объяснить ему что-то девушку, то так и замер на пороге, глядя на собственного, блять, брата. И надо же ему было именно в одно время с ним к Джинхо попасть.       Мужчина-бета был уже в возрасте, но по истине считался лучшим мастером в королевстве Ким, к которому ходили как богатые, так и бедные, так и королевская семья, потому что цена у него была несоизмеримо мала, не окупая и половины качества его работ.       Джинхо как раз Джуну рукав заканчивал, когда Сокджин на пороге появился. Оба так и не дернулись, занятые своим делом, а девушка просто ушла, решив не мешать. Через пару минут мужчина оторвался от своей работы, вздохнул, довольно оглядел её и повернулся к юноше.       — Привет, Джин-а, ты за братом?       — Нет, я… — омега горло прочистил, голову опустил и тихо, на выдохе, — хочу татуировку.       — Ого, и где же?       — На шее.       Намджун в это время руку привычным движением забинтовывал, а потом вдруг усмехнулся.       — С чего это вдруг, а, Джин? Тебе, может, эскиз выбрать помочь?       Омега губу прикусил и понял: знает. Всё знает, но молчит, ещё и насмехается. А мальчик как реагировать не знает.       — Покажи, где ты хочешь.       Сокджин нервно край водолазки теребит, ожидая, пока Ким старший свалит, но тот никуда и не торопится, кажется, тоже ждёт.       И юноша, на все наплевав, стаскивает с себя кофту, обнажая шею и чертово «Чон Хосок».       — Просто сделайте так, чтобы этого там не было.       Омега, на самом деле, от брата чего угодно ожидает, но тот даже не двигается, а по лицу не прочесть ничего. Джинхо хмыкает.       — Ты уверен? По метке бить очень болезненно, кровить сильно будет…       — Да, — уверенно перебивает татуировщика мальчик. Тот только вздыхает и смотрит на Джуна таким взглядом, мол, хоть ты ему скажи, но альфа только чуть улыбается уголками губ.       — Думаю, красивый эскиз вы ему и без меня посоветуете. У меня дела, так что до вечера.       Намджун брата в щеку целует, и Сокджин чувствует, что светловолосый его выбором доволен.       Вот только сам Джин нет.       Вот только что-то в районе сердца болит, моля не делать этого.

Вот только Джин уже выбрал себе тату.