underfeelings

      — Зачем ты сделал это? Зачем вышел?       Хосок смотрит прямо в глаза, ждёт ответа, но Юнги продолжает молчать.       — Отвечай мне! — срывается и тут же. — Извини.       Мин в глаза в ответ смотрит. Он всё понимает, а ещё, кажется, на дне его зрачков Чон видит обвинение, но он сам себя одергивает, потому что мальчик начинает говорить, и в его голосе этого странного обвинения нет, там, кажется, вообще ничего нет.       Он говорит, а Хосок замирает, потому что омега говорит впервые. Впервые не при Намджуне, а с ним, с Хосоком, глаза в глаза.       — Это трудно объяснить.       Голос у него такой тихий, что мужчине приходится прислушиваться, а потому он даже немного наклоняется.       — Я бы понял…       Чон одновременно боится давить на Юна, и одновременно хочет ещё хотя бы немного послушать его голос.       — У меня пока нет ответа на ваши вопросы. Даже на свои вопросы ответов нет. Но я найду их, найду и расскажу вам, а пока, прошу, сделайте всё возможное, повремените, не начинайте войну с королевством Ким.       Чон в глаза Юнги смотрит и, мягко сказать, охуевает. Потому что в коричневых омутах столько понимания, что, кажется, сам король им давится и захлёбывается. Мин говорит долго, так долго, что Хосоку нехорошо становится. Юноша молчал чуть ли не год, а сейчас так просто говорил и рассуждал о таких серьезных вещах. Это было даже немного пугающе, он ведь просто мальчик. Просто мальчик? Чон ведь ничего о нём не знал. О его происхождении, прошлом, детстве, и, кажется, именно оно сейчас всплывало наружу и пугало взрослого альфу до чертиков.       Хосок вздыхает.       — Нам нужно поговорить, Юнги. Сейчас или когда ты найдешь эти самые ответы, но нужно обязательно.       Мину тяжело. Чон не знает почему, но видит. Он и не догадывается, что омега всегда этого разговора ждал, только подготовиться к нему оказался не в силах. Он честно вспоминал, честно проговаривал мысленно, но сейчас у него даже колени тряслись, чего Юн и не скрывал.       — Если ты не готов, то…       — Лучше уж сейчас, — перебивает юноша и кивает сам себе. — Я справлюсь.       «Конечно, ты справишься, разве может быть иначе?» — хочется ответить, но альфа эти слова проглатывает и ведёт Юнги в свой кабинет, где никто им не помешает. Ему и самому на мальчика давить не хочется, и совсем не потому, что любит, просто он боится этого ребёнка ещё сильнее сломать, не зная, что он и так сломанный, но не сломленный. Мин его чем-то пугает даже. Своей осведомленностью о войне, о которой, вообще-то, ещё никто не говорил даже, своими поступками, а ещё своим взглядом. Хосоку будто глаза солью промыли, он теперь видел в них внутренний стержень, всё ещё целый, несмотря на все старания. Хосок от себя мысль, что у кого-то ещё такой видел, старательно гонит.       Юнги тоже ломаться ой как не хочется, но он знает, что уже достаточно помолчал и пожалел себя, бедного несчастного. Ким ведь слов на ветер не бросает. Если он сказал, что уничтожит Хосока, то он это сделает, и кто такой Мин, чтобы ему помешать? Никто. Королевский омега, игрушка Ким Намджуна.       «Он таким был или его таким сделали?»       Вопрос без ответа, который лучше не задавать себе даже мысленно. Однако это всё меркнет перед пониманием, что выбора у мальчика банально нет. Он либо добровольно прыгает в эту яму с именем альфы и случайно утащит Хосока за собой, либо его туда вместе с брюнетом столкнут, другого не дано, а Юну предстоит найти третий вариант, и омега почти уверен, что справится. Нужно только время, единица, которой у него, вообще-то, нет в достатке.       Чон кабинет запирает, предварительно сказав, чтобы их не беспокоили, садится на диванчик и предлагает юноше чай. Когда чашка согревает ладони Мина, то он вздыхает.       — Спросите, если хотите знать что-то конкретное. Я не смогу просто начать.       Хосок думает ровно минуту. Он не хочет на больное, хотя интерес, как омега вообще к Джуну попал, изнутри гложет, но Чон выбирает самый нейтральный вопрос:

— Как звали твоих родителей?