underfeelings

      У Юнги болело в груди. Когда он отдыхал, забывал о войне, ложился спать или банально отвлекался на перекус, в груди возникала тупая, ноющая боль, и мальчик сгибался пополам, сминая рубашку на груди.       Может именно поэтому Мин не ел, почти не спал, только пил тоннами кофе, чай, просто воду и не отвлекался от работы.       Они с Хосоком на пару не отходили от стола с картой, на пару понимали, что хоть умри они здесь — это не поможет, но всё равно ничего не меняли. У каждого своя причина.       Омега не признается, что ему страшно. Да, он уже давно всё решил, давно создал план, давно договорился сам с собой, что будет ему следовать.       Но он всё еще человек. К сожалению, рассказать свои переживания некому. Юнги давно привык, давно научился сам себя превращать в куклу без эмоций и чувств. Проблема всё продвигающейся в глубь королевства линии фронта сама себя уж точно не решит, в конце концов.

Всему же есть предел, помните?

      Парень держится только на мысли, что скоро все это закончится, что он со всем справится и вздохнет спокойнее. Только это не даёт ему сломаться в эту же секунду, оседая на пол просто телом, оболочкой, из которой, кажется, давно уже всё вытряхнули.       — Господин Юнги.       Мальчик встряхивает головой и обращает всё своё внимание на стратега.       — Новости?       — Без изменений.       Кажется, Мин слышит это уже около недели. Около недели линия битв сдвигается всё ближе к замку.       Он тяжело вздыхает, ерошит волосы, превращая их в бардак, и снова уходит в работу.       Запрещает себе думать. Запрещает накручивать себя.       Он делает то, что должен. Серьёзно относится к своей работе, честно выполняет её, практически не отходя от карты, иногда шутит и редко, но улыбается, пусть в глазах ничего не отражается, и даже частенько выходит в город, сообщая какие-то новости от лица короля и просто погулять.       Это тяжело — быть дипломником «А» класса.       Люди королевства относились к нему с осторожностью. Не только потому, что не знали, а ещё из-за герба Кимов на плече, которого он не видел смысла скрывать.       Пусть народ считал, что у Юна на шее имя Хосока, они всё равно не доверяли ему, зная, что тот жил у Намджуна. Слухи вообще ходили разные. Вплоть до того, что мальчишка — шпион короля Ким.       Всё, как обычно, решил случай. Омега прогуливался по городу, сопровождаемый парой охранников от Чона, которые на всякий случай от него не отходили. На нём была рубашка с закатанными до локтей рукавами, день выдался на подозрение ясным, и к полудню разогрело, когда какой-то мальчишка, пробегающий мимо, из каких-то своих соображений, но вполне осознанно дёрнул его за край этой самой рубашки, задирая её.       Что было у него в голове — не ясно. Парень попытался убежать, но его схватили охранники. А вся площадь увидела худой торс Мина, исполосованный шрамами, синяки на бедрах, что так и не прошли после последней встречи с Намджуном.       Люди ахнули абсолютно синхронно.       Юнги тихо чертыхнулся, резко одёргивая на себе одежду и отворачиваясь, поспешно направляясь к машине. Да, он не скрывал шрама в виде герба на плече, но то, что творилось на его животе, груди, спине, в частности, — не то, что можно показывать, и не то, чем можно гордиться.       — Отпустите его. Возвращаемся, — бросил он, торопясь уехать, но тут же резко остановился, непонимающе оборачиваясь на женщину, которая схватила его за руку.       — Извините, Господин Юнги, может вы зайдете в мою кафешку, выпьете чаю? У меня, конечно, не самое богатое заведение, но угостить вас чем-нибудь могу…       Женщина лет пятидесяти, остановившая парня, тихо извинилась и отпустила его руку, но она упрямо продолжала смотреть брюнету в глаза. На площади воцарилась тишина. Первое желание Юнги — отказаться. Он не хотел, чтобы его жалели. Жалость ему была не нужна. Видимо, что-то такое отразилось в его взгляде.       — Я настаиваю, Господин Юнги. Я хочу перед вами извиниться.       И юноша увидел в её глазах, что это правда. Что она жалеет, но не его, а то, что подозревала его, не доверяла, думала, что он не хочет искренне помочь Хосоку…       — Хорошо.       И с этого «хорошо» Мин стал желанным гостем во всех заведениях, во всех магазинах столицы. Он многих знал в лицо, по именам, часто заглядывал в самые беднейшие заведения, покупая там что-нибудь и отказываясь от сдачи, а потом это «что-нибудь» отдавал людям, что просили милостыню на улицах, такие, в конце концов, везде были. Им же он отдавал сдачу после более богатых магазинчиков.       Одним словом, все в королевстве Чон быстро полюбили этого солнечного мальчика, дарящего всем свою улыбку, всем старающегося помочь.       Немного сложнее было с ближайшим окружением короля. Когда Юн первый раз просто зашёл на собрание, то его наградили такими взглядами и оскорблениями, пока ждали прибытия Хосока, что мама не горюй. И что он грязный, что шлюха Ким Намджуна и имя на шее его не очищает, что он пример тупых, слабых, безвольных омег, которые, действительно, рождены, только чтобы под кем-то лежать с раздвинутыми ногами… И, главное, что ему здесь нечего делать.       Мальчик молчал, игнорируя.       А вот когда зашёл король и начал с представления «своего» омеги, который теперь будет ещё и его независимым экспертом на время войны…       Начинавших было возмущаться мужчин заткнул сам омега, просто ударив одного из них по лицу свернутым в рулон листком с письмом из мирового университета, подверждающим его право на это, и копией его диплома.       Замолчали абсолютно все. Хосок усмехнулся.       — Я никогда не думал, что мне придётся настаивать на соблюдении субординации к лицу с «А» классом, да ещё и напоминать вырезку из мирового закона по этому поводу. Тем более перед людьми, которые считаются внутренним кругом самого короля Чон.       Юнги поморщился, и его миленькое личико исказила такая гримаса, что взрослые альфы вздрогнули. На стол полетел тот самый скрученные в рулон листок.       Пока копия ходила из одних рук в другие, Мин молчал.       — Хосок, советую вам подумать, кого вы выделили в свой круг доверия.       — Обязательно, Юнги, но позднее. Сейчас у нас достаточно работы. Что скажешь, мы вообще справимся?       Мальчик вдруг улыбнулся, а всех мужчин передернуло по второму кругу от резкого контраста жестокости и тёплой, распологающей к себе улыбки.       — Я же пообещал вам, что сделаю всё для вашей победы.

***

      Хосок тяжело вздыхает, наклоняясь над картой и морщась.       — Мне кажется, это бесполезно.       Юнги только усмехается, опираясь бедром на стол.       — Расслабьтесь. Всё идёт по плану.       — По плану? Мы не продержимся и года такими темпами. Даже с помощью соседей.       — Я знаю.       Альфа вопросительно изогнул бровь, исподлобья глядя на мальчика. Мин не шевелился. Он так и стоял, скрестив руки на груди, и вроде как смотрел на карту, но на самом деле его мысли были где-то очень далеко от этого места.       — В чем проблема? Чего ты ждёшь, Юнги?       Мальчик медленно моргает, переводит взгляд на мужчину и отрицательно мотает головой.

«Мне нужно ещё время».

      Именно это он говорит из раза в раз, остаётся на ночь в кабинете, часто отсылая отдыхать не только стратега королевства, но и самого Чона.       Юноша всё прекрасно видит. Видит, как, поспав даже часа четыре, король возвращается с новыми силами, с новыми идеями. И он знает, почему так. Он ведь стоял за дверью, когда мужчина накрывал Джина одеялом, целуя в лоб; стоял за дверью, когда Ким утыкался лбом альфе куда-то между лопаток, а потом прятался в его объятиях от всего мира; стоял за дверью… и плакал. Плакал от счастья за этих двоих, в надежде, что у них ещё что-нибудь обязательно сложится. Он, если честно, за это просил у Судьбы. Раз уж та дала второй шанс Намджуну, то пусть сжалится и над этим Кимом… И плакал от усилившейся боли в груди. Потому что ему тоже так хотелось. Тоже хотелось, но он вспоминал Рави, вспоминал, что тот, наверняка, тоже в этом нуждался, а получил самооткат. Вспоминал, и боль перерастала в глухую, с которой омега уже давно научился жить.       Юн всё прекрасно понимает.       В том числе и то, что превращает себя в почти робота, уже не чувствуя необходимости во сне, в пище.       Он просто часами стоит над картой, опираясь на стол руками, и смотрит в никуда, кажется, решая тригонометрию в уме.       Хосоку становится страшно, глядя на парня. Страшно, что он делает с этим слабым, на самом-то деле, омегой, заставляя его воевать с Кимами. И пусть никто никого не заставляет, чувство у короля почему-то именно такое.       Что же станет с Юнги после всего? Как он будет жить?