Цветочный сад

Весна – чудесное время года, не так ли? Особенно весна поздняя, подходящая уже к лету, ну или её середина, когда вся грязь и слякоть после зимы исчезает, на улицах становится свежее и теплее, так, что хочется сесть там, где побольше солнца, и греться, подобно ящерке на камне. Правда, Микаэлю такие солнечные деньки абсолютно не нравились. Всегда почему-то это время года било в голову, делало более рассеянным и задумчивым, чем-то даже романтичным по своему поведению и всё бы ничего – но никому его романтика и даром не сдалась, да и он не стремился её кому-то показывать. Единственное, он мог лишь пожаловаться, что у него всё тело ломит, и это окажется полнейшей правдой – почему-то наступает такая слабость, что любое движение приносит подобное ощущение, разливающее по всему тело. Проще говоря, ничего не хотелось. — Работа… — задумчиво повторил следом за другом Микаэль, глядя в свою чашку кофе. — Ага. Вечно катать тебя на шее я не буду, ты уж прости за прямоту, сестре ещё поступать, а это тоже деньги. Я ж знаю эту балду, она даже если захочет – приложит лишь минимум усилий. — протерев стойку, кивнул стоящий за ней. Бросив тряпку туда же, на стойку, он прошёл по пока пустующему помещению к самому дальнему столу, располагавшемуся в более-менее тёмном углу, где расположился его друг, и сел за него сам, сложив руки в замок. — У тебя же есть какие-то идеи, да? Леонардо Уорхол – местная маленькая знаменитость. Он давненько работает в этом баре и, хоть его планирования на расходы всегда слегка завышены, ему хватает, чтобы обеспечивать себя и сестру. Микаэль болтается с ними, конечно, но еды ему не особо нужно, только пить, спать и умыться. В общем, этим он и занимался большую часть своего времени, не зная, чем и занять себя. Он даже не думал, чем заняться. Он ведь совсем недавно получил от отца звонкую пощёчину и под его бешеные крики, да тихие попытки матери угомонить главу семьи молча покинул отчий дом. Щека до сих пор болит, от воспоминаний об этом даже начинает вновь покалывать. Невольно рука тянется, к ней, поглаживает, чтобы унять неприятное ощущение. С такими событиями он совсем ничего не хотел делать – лишь просто волочить своё мрачное существование по этому течению жизни, пока не иссохнет по своей же глупости. Поэтому Винилл молча помотал головой, принюхиваясь к тёмной жидкости в чашке перед ним. И без взгляда на своего друга мог понять – его невозмутимое выражение лица дало трещину и приняло страдальческий вид. Опять проблемы, которые решать лишь одному Лео. Почему же он местная маленькая знаменитость? Так вышло, что большая часть посетительниц этого бара забегает сюда лишь ради него. Парнем он вышел неплохим, а если постарается над своим внешним видом, что всегда делает для работы, - даже красивым. Высокий и стройный, с тонкими ухоженными руками. Тёмноволосый и весь из себя такой строгий и невозмутимый, но вовсе не грубый с посетителями, наоборот – очень вежливый, но всё же держится на почтительном расстоянии. Обладая некоторым обаянием, он заставляет большую часть посетительниц желать как можно скорее сократить это расстояние, но все они терпят ошеломительное поражение – их попытки обрываются на корню. Кто же знал, что этого парня пока что интересует лишь устроить жизнь младшей сестры? А может быть он вообще не любит девушек? Микаэль взял чашку и, шикнув, быстро поставил её на место. — Горячая, зараза… — махая руками, пробормотал он. — А ты думал что? Это горячий напиток. — пожал плечами Лео и хмыкнул. Он подпёр голову рукой, устремляя взгляд в массивное окно, находящееся в другом конце помещения. Солнечный свет озарял пару столов, но до них не доходил. — Зато очень бодрит. Микаэль также пожал плечами. Ему не нужно взбадриваться, даже если ему это нужно – он не хочет это делать. Смысла особого не видит. Но всё же попробовать хотелось, а потому он уже более аккуратно взял чашку в руки, подул на её содержимое и отпил. И его лицо в то же мгновение скривилось в отвращении. Уорхол это заметил и нахмурился: — Тебе чем моё кофе не угодило? Оно всем нравится, а тебе вдруг что? — Горькое. — и отставил чашку обратно на стол, больше даже не смотря на неё. — Гойкёе. Сахар не дам. — передразнил Леонардо и отвернулся вновь к окну, постукивая пальцами по хорошо протёртому столу из тёмного дерева. — Если тебе ничего не приходит на ум, могу попытаться замолвить за тебя словечко, чтобы тебя тут взяли работать. Так хоть за тебя волноваться не придётся, что ты где-то вляпался в неприятности, будешь на виду. — Какие неприятности могут меня вдруг настигнуть?.. — Засунул пальцы в розетку, поскользнулся в ванной и разбил себе что-то, увидел милейшую даму с собакой и свесился с балкона, а в последствии слетел с него, обжёгся, ударился, придушил сам себя, сжёг, обжёг, пережёг, сжарил, сварил, убил, побил, перебил, перерезал, порезал. Мне продолжать? Уж поверь, может, тебе и не кажется, но ты самый настоящий человек-неприятность, Микаэль. Ты так долго прожил, а не знаешь простых истин. Тебе смерть уже милее жизни стала, раз ты как ребёнок куда попало лезешь? Микаэль хотел было что-то ответить, но вдруг поняла – ему нечего сказать. Он ведь сам не знает, что ему милее – смерть или жизнь. Да даже если смерть, он бы никогда не опустился до самоубийства. Естественной смертью вряд ли уже умрёт, это был бы единственный выход. Даже если так, какая разница? Он всё равно боится причинить себе вред, а потому будет жить сам себе и дальше, пока жизнь в полной мере прекратит быть мила. Винилл вздохнул, подпёр щеку рукой и шаркнул ногой по полу, но, поймав на себе недовольный взгляд, передумал как-либо задевать пол. Уж что-что, а с метлой в заднице он проснуться не хотел. Если так подумать, то это он должен быть вместо Леонардо сейчас – злой, просто хотящий покоя и благополучия своей крохотной семьи молодой человек. Он ведь и есть, и выглядит старше – на голову практически выше, более по-аристократически утончённый и больше привыкший к труду и заботе о ком-то. А в итоге следят всё равно за ним, и «магнит неприятностей» тут он. Леонардо насильно сам себя затолкал в эту среду, ведь до этого жил в заботе лишь об одном себе, но кто же знал, что узнай родители, от которых он пытался оградиться, о наличии у сына собственного пристанища – так они мгновенно отправят к нему младшую сестру, от которой он также хотел оградиться. Родственник, как же не заботиться, когда он прямо под боком? Микаэлю в каком-то смысле это было не ново, он сам довольно много трудился… В своей далёкой молодости. Ради чего? Он сам уже и не помнит, помнит лишь это волнующее воодушевление, бившееся в груди вместе с сердцем, когда мать в очередной раз похвалит его за успехи. Он также помогал матери в её саду, проводя там дни и ночи, при чём иногда буквально ночуя там, среди роз разных сортов, которые, как рассказывала ему мать, все дарит ей его отец по сей день. Она садит каждую и взращивает, надеясь на их вечное цветение и их вечную любовь. Думая о романтичном отце, его собственный сын в какой-то момент принимает лицо полного отвращения и усмехается, как над несмешной шуткой, над которой нужно посмеяться из уважения. Леонардо, видя, как его друг вновь ушёл в свои раздумья, глубоко вздохнул и встал, расправляя образовавшиеся складки на белой рубашке. в помещении показалась стайка абсолютно незнакомых фигур, а потому ему пришлось уйти к ним, бросив напоследок: — Вечером поговорим. А как так вышло, что они познакомились? Их семьи не дружили и не могли иметь ничего общего, разве что, как говорил отец Микаэля, «жить в собачьей будке их двора, да вилять хвостами». Микаэль сам не помнит, как привязался к Леонардо и его сестре, или они к нему привязались, но он помнит отчётливо образ этих двоих даже в самых ранних воспоминаниях – когда он осознал себя. Он – уже тогда высокий крепкий мальчишка с вечно злым лицом, она – уже тогда маленькая и тоненькая, самая вредная младшая сестра, за которую он был готов горой встать. Видимо, они считали его другом. Он тоже считал их друзьями и ничего не имел против, чтобы сводить в сад матери и показать им, какие прекрасные розы тут цветут, сходить с ними туда, куда они хотели бы его сводить, побыть ребёнком, в конце концов, а не «будущим наследником» в их роду. Мать говорила, что её сын молодец, раз у него появились друзья, главное – не учиться у них плохому. Отец не знал до последней встречи с ним. Когда дела были совсем плохи, Леонардо и сам решил смотаться из родного дома. К тому моменту отношения с его сестрой были тоже разрушены по каким-то семейным их причинам. Тогда перед тем, как пропасть на долгие годы, он сказал, что Винилл всегда может найти его и получить помощь, если у него всё будет также хреново, как и у него было тогда. Что случилось – он не сказал и не говорит до сих пор, никогда не любил говорить о своих проблемах больше положенного «у меня всё сейчас не очень хорошо». Впрочем, это касалось и решения этих проблем. Ему стоило многих усилий, чтобы найти Леонардо вновь, уверить его, что это точно он. А ради чего? Теперь он ещё один груз на спине этого парня, который даже не знает, в какую сторону и качнуться ему на его плечах, чтобы не повалить за собой. От этих мыслей пальцы начали сами настукивать незнакомый ритм по столу. Микаэль, тщательно обдумав и это, окончательно отдался ностальгии по временам, когда ещё воровал с своими двумя друзьями яблоки с их собственного двора, стараясь не запачкаться, чтобы об этом маленьком преступлении никто не узнал. Поняв, что в этом помещении становится уж слишком людно, он встал, взял в руки зонт и двинул к выходу. Такой вот странный парень – в тёмном и с зонтом, похлюпал по превратившимся в кашу из воды и грязи улицам в своём направлении, защищаясь от каждого лучика солнца, пока другие наоборот к нему тянутся.