Цветочный сад

Дома всегда было темно. Днём, вечером или ночью – это неважно, дома было темно абсолютно всегда. Любой бы другой обитатель ничего не увидел, оказавшись там, но Микаэль, сколько помнит себя, ориентировался даже с закрытыми глазами – мог свободно петлять по коридорам от своей комнаты куда ему надо, ни разу не ошибившись. Солнце никогда не пробивалось сквозь окна. Они были, но так плотно скрывались алыми занавесками, что даже непонятно становилось, какое сейчас время суток. Это было важно для Микаэля, знать, день или ночь за окном. Утром, ранним-ранним, он должен был прийти в сад и раньше матери заняться цветами, чтобы облегчить ей работу, которая так плохо сказывалась на её мягких руках. Днём он приходил домой и спал, а потом до вечера занимался. А вот вечером развлекался, ведь мог покидать дом свободно, да и было с кем проводить снаружи время. В итоге он и не заметил, как жизнь его стала какой-то цикличной системой: сад, сон, занятия, прогулки. Всё было однотипно ровно до прогулок, ровно до той поры, пока он не встретил этих двух ребят. С ними система начала приобретать варианты, из которых развивались ещё, и ещё, и ещё. Придёт ли он домой весь в грязи? Оторвётся ли у него пуговица на строгом жилете? А может ничего не произойдёт? Накажут ли его? Или первым его встретит мать и поскорее уведёт подальше от вездесущего отца, чтобы, тихонько отчитывая, переодеть своё чадо и подлатать испорченную одежду? Вариантов так много. Но сам он один никогда ничего такого не добивался. «Обязательно нужен кто-то ещё, чтобы жизнь стала милее?» — раздумывал парень, поднимаясь по лестнице. Тут уже никто и ничто не светит, а потому он закрыл зонт, при ходьбе опираясь на неё, как на трость. Бросив взгляд на тёмный потрёпанный зонт, Винилл чуть улыбнулся. — «Не хватает шляпы…» Вот бы шляпу. Строгую. Модную. И трость. Настоящую.

***

— Ага, а он что? Да ты что? Вау. Вау. Я в шоке. А ты что? Это первое, что встретило Микаэля, когда он прокрался в квартиру, словно тень. Небольшая по своим размерам, эта малышка умещала в себе троих – двух, кому вообще всё равно, где спать, лишь бы спалось, и ещё одну, единственную, кому не всё равно. Генриетта Уорхол – сестра маленькой барной справедливости. Младшая. Пока старший брат из кожи вон лез, чтобы и выглядеть хорошо, и чтобы сестра в достатке жила, Генри стараться особо не приходится – она всегда выглядит вполне хорошо. Роста не высокого, но и никак не низкого, волосы потерпели на себе так много краски, что, Микаэль удивлён что нет, должны были уже давно выпасть и оставить хозяйку с лысиной – огненно-рыжие, прямые. Не длинные, даже плеч не касаются. Девушка непонятная – не то с характером, не то ни рыба ни мясо. Но обычно первое бывает в плохом расположении духа, а второе, соответственно, - в хорошем. Да и ведь дело в том, что редко когда поймёшь вовремя, когда у неё настроение хорошее, а когда нет. Микаэль по крайней мере не научился. Встретились эти оба чуть ли не на пороге квартиры. Генриетта куда-то собиралась, одной рукой держа телефон у уха, а другой накидывая куртку, Микаэль стоял столбом в двери, не зная, как и реагировать, что сказать, да куда деться. Они редко стали общаться. Встречи всегда проходят в неловкости от незнания, как развить диалог и в какую сторону его вести. А так о многом хотелось поговорить, собраться всем вместе опять… Может где-то тут растут яблони? Генри молча смотрела на него, пока из телефона доносился чей-то голос, повествующий о чём-то бытовом в жизни девушек. Она подняла освободившуюся руку в знак приветствия и протиснулась между сожителем и дверным проёмом, пролезая наружу. — Я перезвоню, обожди. — бросила она, прежде чем, не дав ответить, сбросить. Взгляд серых глаз уставился на Винилла, сама Генриетта вздохнула. — Окна я не зашторила только на кухне, придумаешь как закрыть, если понадобится. Предупреждаю, так как мне хватило, как ты на днях перепугался света в ванной и всё разнёс там. Никаких вилок в розетку, я не шучу, ты хоть шкура и бессмертная, но смертельная боль всё равно доставит неприятности. Если брат спросит, я у подруги, у какой – не его дело. И исчезла – только её рыжий собранный хвост и видно было на лестнице. — А.. А! — Микаэль выбежал к самому краю лестницы и помахал рукой уже ушедшей. — Удачи, лёгкого пути! — добавил шёпотом. Говорить громко в доме нельзя. Соседи никогда этого не любили. Микаэль усвоил после первой прилетевшей в него туфли. Да, было дело, когда вроде бы как и проживший долго Микаэль творил ну совсем детские вещи: совал вилки в розетки, трогал горячий чайник, который до этого боялся тронуть ввиду ужасающего бульканья воды, издаваемого им, наполнял какую-нибудь посудину водой и смешивал там всё мыло-пенящееся, что находил. Почему? Ему это всё ново. Он даже не знал, что он никакой не «особенный», а большинство из сделанного им было сделано миллиардами детей по всему миру, пока, чуть не разбив рукой лоб, ему об этом не сказала Генри. Впрочем, и о существовании таких дел доселе вампир и понятия не имел. Он был воспитан в цветах и темноте. Он выбрался из среды, где не было ни электронных чайников, ни телевизоров, ни телефонов. Что уж говорить, его дом находился рядом с кладбищем, откуда время от времени выползали навестить его неизвестные тёти и дяди, которых в своих родственниках даже его родители не замечали. Но они отлично проводили время, пусть у большинства и не было рта, а если был, то чаще всего отваливался без шанса на возвращение и благополучную работу. Говоря об электронике, всё было действительно ново, но Микаэль пугался только того, что эти предметы всегда издавали всё новые и новые звуки – вдруг что не так сделал или вовсе сломал. Он знал, что его друзья опасного у себя дома не заведут. Дома было решено попробовать сделать кофе самому. Больше заниматься всё равно было нечем.

***

Вечером Леонардо долго его отчитывал за то, что, несмотря на то, как много раз ему было сказано, он отпустил Генриетту «шляться хрен знает где». Долго и упорно отчитывал. Там же подтянулась и виновница торжества, накинувшийся брат заставил довольную улыбку мигом слететь с лица, а колкие ответы и словесные нападки посыпаться с такой скоростью, что иногда даже непонятно, что именно говорят. Это возмущало ещё сильнее и скоро словесная перепалка брата и сестры с громким стуком закрывающейся двери перешла куда-то далеко вглубь квартиры, но даже так была слышна из-за размеров их общей обители. «Вот уж точно, ты одно слово – тебе в ответ десять и ещё небольшую горку сверху…» — оставленный в покое, подумал Микаэль, успевший уже перевести дух. Генри спасла его ценой собственного хорошего настроения, ведь он уже столько по глупости и рассеянности наговорил, что его почти выселили из квартиры. — «Надо бы её отблагодарить потом.. А ведь мне сейчас нужно будет отчитываться перед соседями, коли кто придёт.» Как хорошо, что Леонардо каким-то чудом не увидел творения Микаэля – этот жуткий напиток, названный «кофе», с маленькой буквы и с огромной натяжкой. Казалось бы, испортить невозможно, но этот даже хуже, чем готовит обычно его друг – так посчитал Микаэль. И пообещал себе никогда больше не готовить этот ужас. Он не то чтобы не умеет готовить. Он знает пару рецептов, иногда желая побаловать себя чем-то вкусным, ему достаточно. Просто кофе – странный напиток. Ужасный, можно даже сказать. Перепалки брата и сестры он наблюдает с самого своего появления в этой квартире. Не сказать, что эти оба стеснялись его, наоборот, для них весь мир пустое место в такие моменты, им лишь бы высказать друг другу всё, что они друг о друге надумали в перерыве между прошлой ссорой, а уже потом думать, почему им в дверь трезвонят злые люди. А было ли так раньше? Было. Они были молоды, потому словами никто не ограничивался – палки, железки, грязь, когти и клыки, всё шло в ход, это были самые ожесточённые бои. Но редкие, к счастью или нет. Микаэль всегда наблюдал, не смея и слово вставить, да и эти оба на него не смотрели совсем, были заняты тем, как бы побольше клоков волос друг другу выдрать, да побольше грязи в рот затолкать, он наблюдает и сейчас… Точнее, слушает, но разницы особо никакой. Микаэль не волновался за друзей. Он считал, что если их не настигает высшая мера наказания в виде родительского осуждения, а те и правда никак не ругали своих отпрысков за драки, то и бояться за них нечего. Раны заживут, обиды растворятся, а слова, особенно неприятные, останутся в разуме навсегда, как и свист отцовского ремня в воздухе. — Да пошёл ты нахуй, придурок! Я тебе что, рабыня личная, чтобы ты моей жизнью распоряжался?! А может я хочу жить на помойке со своими блядунами?! А?! Из раздумий вывели приближающиеся ругательства. Генриетта пронеслась вихрем мимо, даже не посмотрела на блондина, громко хлопнула дверью. Хлопок смешался с очередным обзывательством в сторону брата, который было хотел направиться за ней, но потом махнул рукой и, бормоча себе под нос, свалился обратно на свой стул. Злой, от того красный и громко дышащий. К такому уж точно страшно подходить. — Невыносимая! — на выдохе сказал он, потянулся к кружке на столе и, не заглядывая, плеснул содержимое в рот, с громким стуком возвращая её на место. — Ну и блевота же… Ты сделал? …Это действительно был тот кофе. Интересно, остывшим он более отвратный на вкус? — Ну типа. — кивнул Винилл, смотря на соседа по столу. Тот держался хорошо и даже выглядел не так злобно… Неужели это варево, наоборот, успокоило его, а не заставило выплюнуть всё на пол и разъяриться ещё больше? Нужно было срочно перевести тему, так или иначе. Срочно обратить на что-то внимание, чтобы не досталось и ему. И в голову пришла идеальная мысль. — Ты вроде как говорил, что хотел замолвить за меня словечко на своей работе, да? Леонардо поднял на него такой взгляд, что Микаэль сразу понял – он выбрал самое не лучшее время для такого вопроса. Так или иначе, это сработало.