Цветочный сад

Привыкший к скромному и ничему никого не обязывающему существованию, Микаэль изначально не хотел обременять Данте напоминанием о том, что сегодня, ровно двадцать четвёртого апреля, его день рождения, а своим друзьям просто-напросто об этом напоминать. Поэтому он проводил свои дни как обычно, молча о том, насколько он стар сегодня, как рыба. Чувство восторга и предвкушения перед эти днём было давно потеряно, к нему даже появилось отвращение и мелкое раздражение, особенно, когда о нём помнили. Не потому, что Микаэль уже взрослый и ему так осточертел этот праздник, напоминающий ему о идущей бесконечно вперёд жизни, а потому, что когда-то в его далёком детстве упоминание этого дня заставило грустить кого-то ему очень дорогого. Кого-то, перед чьим положением и взглядом на жизнь он чувствует скользкую неприятную безысходность в попытках хоть что-то изменить. Его собственная мать. Эта женщина дала своему сыну всё, что могло бы понадобиться маленькому ребёнку, чтобы его жизнь была лучшей. Всё, что могла. Но сама она так и источала грусть и тоску, которая, кажется, сопровождает её повсюду, словно тень, в не менее тоскливом поместье. Как-то Микаэль, когда тема их повседневной болтовни дошла до дня рождения, поинтересовался, когда же день рождения у неё самой. – Я и сама уже не помню, ха-ха. Не думай о старой женщине, милый. – отмахнулась она со смехом, но даже маленький мальчик смог заметить, как вид её приобрёл ещё большую грусть. Она никогда не умела толком держать всё в себе, хоть и старалась изо всех сил. Наверное, она погрузилась в далёкие воспоминания тогда. Наверное, отец, нет, он должен был что-то ей подарить, поздравить её, напомнить, что они всё же, чёрт возьми, муж и жена, а не соседи, живущие в одном доме. Наверное, она вспомнила дни, когда слёзы наворачивались от счастья, мелкой радости с утра в виде роз или завтрака. Наверное… С тех пор Микаэль не может даже думать о том, чтобы праздновать своё взросление, когда кто-то, столь ему дорогой, чуть ли не сдерживает слёзы, вспоминая о том, что и для него этот день тоже есть. Ему становится мерзко, хоть его и попросили «не думать». Но он думает. Каждый год, перед и после этого дня он сожалеет, что так ничего и не дал взамен.

***

Сегодня ему сказали, даже приказали не приходить его коллеги с работы. Выходной – так это чудо обозвали, но он им не являлся. Я тебя подменю – уверили его. Он и не сопротивлялся, никогда не умел в споры. Но вечер начался с мерзкого и липкого чувства, ведь он никого не хотел нагружать. Всё равно остался дома. Было чем заняться. Сегодня готовил Микаэль, он сам вызвался, ведь хотел блеснуть давно захороненными в самых пыльных и укромных уголках памяти навыками кулинара, которыми удачно блистал каждую неделю два или три раза. Хоть и в его понимании вампиры изворотливы и ловки, но он, кажется, считал себя и действительно был самым неуклюжим на свете – то уронит пакетик любимого чая его сожителя на пол или того гляди прямиком в сковороду с шкворчащим маслом, то нечаянно порежет вместо нужного свои собственные пальцы. Доходило до абсурда – разбитой посуды, падения на пустом месте. И, будь Микаэль хоть каплю верующим, он бы поблагодарил бога за то, что он падает хотя бы не в осколки стекла на полу и не лбом об угол стола. Какое-то время по вечерам в такие дни Винилл часто был абсолютно один. Он привык к тому, что рядом всегда кто-то, кого-то можно тронуть, обнять, с кем можно поговорить о чепухе, иногда о важном, иногда просто посмеяться спустя долгую минуту молчания и заговорить о чём-то или просто сидеть в объятиях друг друга и молчать, долго-долго, пока кто-то не решит заговорить. Для него это стало сравнимо с новым глотком воздуха – быть целью внимания, и не кого-то там, а конкретного лица, быть с тем, с кем быть приятно, кого он совсем не нагружает и для кого не служит очередным мешком на плечах, который ни скинуть, ни пойти без него. «Как хорошо жить не одному.» С этими мыслями он сжёг жарящиеся в сковороде овощи, а следом за ними чуть не погибло и мясо, находящееся там же.

***

Сегодня не ночь, а катастрофа. Блюдо сожжено и даже Микаэлю, обычно довольному своим даже самым пакостным творением, на него тошно смотреть; он прохлаждался дома, пока за него отбывали его же смену; пара тарелок уже осколками лежали в мусорке, соседствуя с ужасающим творением. Руки быстро опустились, особенно быстро они делали это в звонко бьющем по ушам одиночестве… Данте долго нет. – Данте долго нет… – тихо, почти шёпотом повторил он, глядя в окно. На улице уже горели фонари, на небе – звёзды и луна. Прохладный воздух протекал на тесную кухню через форточку, унося с собой и запах горелого. Мимо по дороге то и дело шли люди – и никого знакомого. Почему-то Микаэль с мелким трепетом ожидал, что кто-то знакомый вот-вот появится, они встретятся взглядами, поздороваются и… как по ситуации. Очень хотелось поговорить, хоть о чепухе, хоть о смысле бытия. Пришлось сходить на поиски телефона, чтобы хоть чем-то себя занять, по пути он прибрался и это заняло ещё час-другой. Неуклюжесть за неуклюжестью, вещь за вещью, скоро и гаджет нашёлся, и вампир торжественно шлёпнулся обратно на своё место, улыбаясь уголками рта. Первым делом написать Данте, спросить, где он, когда вернётся, да ещё по паре слов о чепухе, звонить думал, но мигом отбрасывал эту затею. Будучи слишком старым для такого чуда техники, он совсем не знал, что возможность отключать рингтон вообще существует, а потому думал, что каждый звонок для всех, как и для него, огромное преодоление неловкости и паники в тщетных попытках ответить, а как результат – сброс звонка и вовсе, по случайности, от которой все возможные краски с лица пропадали и хотелось умереть на месте. Поэтому звонить он никогда не пробовал и просил по возможности и ему самому не звонить. Подуманное сделано – осталось лишь терпеливо ждать ответа и не навязываться, хотя и очень хотелось осыпать не отвечающего уже долю секунды Хьюза порцией бессмысленных сообщений для привлечения внимания. Второе и последнее – включить музыку. Вкусы Микаэля были немного не теми, какими мог бы обладать обычный человек нынешнего времени. Он был воспитан так, что его сердце лежало к классике, горячо её любило, но и не было против принять и что-то новое, во всех смыслах. В этот вечер выиграла классика, что-то медленное, грустное, под что хотелось кружиться в головокружительном танце, проливая слёзы. Ну или просто взвыть, как… – Как Уорхолы на луну воют. – вслух были дополнены мысли, что вызвало тихий смешок. Глаза упали на крошечные часы в верхнем уголке экрана. Время перескочило за полночь, двадцать третье число сменилось двадцать четвёртым. Грустной музыки захотелось ещё сильнее. Прямо сейчас, так, чтобы разрыдаться в подушку и навспоминать всего плохого, провести жуткий монолог, выговариваясь не пойми кому, накрутить себя и разрыдаться ещё пуще, пока никто не видит.

***

Разрыдаться не вышло. Микаэль просто смотрел в окно, уже даже не на проходящих мимо под его окнами людей, а на небо. Не имея наушников, заострёнными ушами он слушал игравшую на всю кухню симфонию, иногда постукивая ей в такт, иногда вставая и совершая движения незамысловатого одиночного танца, после возвращаясь на место. Иногда в голове проигрывались какие-то сценки, от которых он, чуть ли не мурлыча, улыбался. Настроение явно поднялось и горевать было не о чем. Полностью поглощённый очередным шедевром музыкального мира, он и не заметил, как на столе оказался аккуратно запечатанный тортик небольших размеров, бутылка хорошего вина, ещё одна небольшая неаккуратная коробочка и несколько роз, сплетённых с собой небольшим бантиком. Смотря на это всё добро изумлёнными глазами, под звонкий тявк в такт музыке мужчина получил и кроткий поцелуй в щеку, а после ощутил тяжесть на плече, мягкость чужих волос и родной запах, заставлявший всё внутри переворачиваться. – Данте… – на выдохе проговорил он, поворачивая голову уже к пришедшему так внезапно упомянутому, но тот и там уже пропал, шелестя одеждой и приземляясь на стул с довольным видом. Мысли и догадки насчёт такого подарка возникли в голове, но Винилл лишь улыбнулся краями губ, наконец встречаясь с чужим довольным взглядом. – Что за внезапный приступ глубокой любви я наблюдаю, милый мой? – Так у тебя же сегодня день рождения, как такое не отпраздновать. Ты уж дед наверняка. – мгновенно, не размышляя, ответили ему, помещая куртку на спинке стула и также улыбаясь в ответ. – Кто играет? – Данте кивнул на телефон, из которого всё также доносилась мелодия. Микаэль был в шоке – это ещё очень мягко сказано. Хотелось промолчать в ответ, бросив загадочный взгляд в окно, но, к счастью, был задан вопрос, уходящий от не самой приятной темы. – Чайковский. – Как же он ебашит, а? – получив кивок в ответ, он улыбнулся ещё шире, как после удавшейся шутки. От его улыбки самому хотелось улыбаться и уголки губ невольно поднялись в мягкой улыбке. — Тебе подарок! И от меня, и из бара передать попросили. Букет с тортом и небольшой коробкой придвинулись ближе. «Почти как дома, но похуже.» — мысленно отметил мужчина, оглядывая всё и заостряя внимание на цветах. Назвав его заядлым любителем роз, никто не промахнётся, ведь это практически единственный цветок, который действительно ему нравится. Подарок всё равно почему-то не нагонял тоски. Улыбка любимого человека напротив, его старания, время и сбережения, вложенные в это всё, лишь заставляли что-то в груди трепетать от радости, а в глазах щипать. Но слёз не было, хотелось лишь радоваться. — Спасибо. Не такой уж я и дед если так подумать… — посмеялся Микаэль, вновь возвращаясь к засмеявшемуся вместе с ним Данте. Руки потянулись к коробке, но были быстро накрыты чужими ладонями, пальцы быстро переплелись между собой, не давая ничего сделать. На вопросительный взгляд Хьюз хитро сщурился: — Подарки – потом, сейчас – торт и вино. Ставь розы куда-то, они уже развонялись на всю квартиру… Если уж так подумать, день рождения – не такой уж и плохой день. Когда понимаешь, что есть рядом люди и прочие существа, которые помнят о тебе, волнуются за тебя и готовы даже пожертвовать своим временем, подменяя тебя на работе против твоей воли в этот день, то на душе становится почему-то так волнительно хорошо. Микаэль всегда принимал любой подарок и поздравление себе в штыки, доходя до абсурда – они потратили деньги, время и силы на такого, как он. Но почему-то в этот вечер всё перевернулось, и он был очень рад тому, что его помнят. Что есть, кому помнить и любить его. Не так давно у него наконец появилось место, куда он мог прийти без сожалений и отбросить мысли о всех проблемах бытия, а вместе с местом – и причина. Причина – живая, энергичная, такая непредсказуемая, но от того и такая притягательная, ради которой хочется взять себя в руки и… вернуться домой. Этот вечер они провели сначала в беззаботных беседах, дурачествах и тортом с вином. Данте даже достал свечки откуда-то, пару штук, откуда ж ему было знать, что Микаэлю не два года, а уже двадцать семь лет – он сам так обозначил. Вскоре, бокал за бокалом, и не прекращающая играть музыка наконец замолчала, а об остальном, личном, принято уж молчать. Микаэль каждый раз задыхается от осознания – любит. И эта любовь кружит голову, заставляет каждый вечер или даже утро вставать, находя причину этой любви рядом. Причину, которую можно тронуть, запах которой на веки запечатается в самых укромных местечках разума, с которой хочется жить и не расставаться все эти века. Микаэль Винилл наконец осознал. Он – живёт. Наконец живёт, а не влачит бессмысленное существование, которое не в силах закончить. С днём рождения, Микаэль Винилл.

***

«я трахну тебя и всю твою семью этим мылом сукин сын» — первое, что встретит на экране средь уведомлений Леонардо Уорхол под утро. Сначала шок – ведь сообщение было точно не от Микаэля, да и писать он такое не умел, потом осознание того, что ради него любимого Данте постарался и лично нашёл номер злодея, а потом и, наконец, всплывший в памяти сам подарок, который он так старательно выдумал с сестрой. Волна злодейского смеха так и накатила, да так, что старший свалился с дивана, разбудив младшую. Она скоро подхватила его настроение и оба они уже смеялись, пока животы не заболели от смеха. И всё же, мыло в виде мужского члена – самый лучший подарок такой паре, как Микаэль и Данте.