сигаретный дым и открытые окна

Lana Del Rey - Radio The Staves - Make It Holy The Neighbourhood - Let It Go Pim Stones - We Have It Al

      В июне стояла жара, так что все холсты, изрисованные художником, пестрили яркими и сочными красками. Сехун рисовал Чанёля каждый день, порой вывозил его и холсты с красками к скрытому от посторонних морскому берегу, тонкой кистью прорисовывая волны лазурного цвета. На той картине тонкая ткань хлопковой рубашки легко прилипает к телу, подгоняемая сильным ветром, а на лице юноши задорная и счастливая улыбка. В его волосах самодельный венок, золотые кудри ярко светятся в солнечном свете, а музыкальные пальцы зажимают деревянный корпус карандаша, порхая над книгой. Эту картину Чанёль любит больше всех, потому что, рисуя ее, художник искренне смеялся и много-много говорил о самых разных вещах, он размахивал руками, а его глаза светились счастьем и чем-то таинственно прекрасным, вызывая едва заметный румянец на щеках. В смоле черных волос тогда бронзовым отливом играли солнечные лучи, а алые губы легко и просто касались загорающей кожи юноши. Эту картину Сехун любил не меньше.       По вечерам, когда солнце все еще светило с небосвода, Чанёль любил читать вслух художнику, играющему пальцами с его волосами. Он прочитал много самых разных книг, но полюбилась ему одна, особенно важная и искренняя, ее подарил Сехун. Виктор Гюго, «Человек, который смеется». С ней они провели две недели прекрасных вечеров, пробуя вкусные чаи и выпечку старика Альфонсо, иногда Сехун прерывался на то, чтобы покурить и поиграть с губами юноши, что легко отзывался на ласки художника. А потом становящийся глубоким голос юноши вновь наполнял пространство, вызывая мурашки на молочной коже.       Чанёль все чаще стал таскать книги из библиотеки Марии, изучать усерднее английский язык, пропадать в своих конспектах, когда Сехуну требовалось уходить. Юноша тянулся к знаниям, которые для него открыл художник, он все больше и больше хотел узнавать то, что не знал раньше, почти пропадая в книгах. Сехун же рисовал его даже спящим, просыпаясь ранним-ранним утром и садясь на пол перед Чанёлем, по-детски мило зажимающим края одеяла пальчиками.       Начало лета было поистине превосходным, и сейчас художник неизменно сидит напротив своего мольберта, вырисовывая границы графитным карандашом, пока Чанёль лежит в ворохе одеял на кровати, испепеляя взглядом Сехуна. За окном порхают птицы, солнце все ближе подходит к границе земли и какой-то музыкант играет красивую мелодию на скрипке, наполняя своей музыкой пространство вокруг. Юноша начинает копошиться на постели, укладывая подбородок на сложенные руки. В волосах вновь играются переливы золотых цветов. — Почему ты так смотришь на меня? — мягко улыбнувшись, интересуется художник, закончив прорисовывать большие глаза мальчишки, полные доверия. — Я не могу смотреть на вас? — Конечно, можешь. Но твой взгляд не дает мне сосредоточиться. — Вы просто очень красивый, мне сложно отвести от вас глаза. Они сами тянутся к вам, я не могу сопротивляться, — с чеширской улыбкой отзывается Чанёль. Сехун лишь тихо смеется, пряча улыбку за тонкой рукой. — Ты становишься таким разговорчивым, Чанёль. В тебе что-то изменилось. — Вы помогаете мне меняться, не удивляйтесь.       На несколько тягучих моментов время замирает, позволяя юноше наслаждаться так яро скрываемым смущением на щеках художника, а Сехуну начать рисовать пухлые губы. В жизни они манят цветом ледяной розы, а сейчас на бумаге тускло-серым, почти никелевым. Прорисовывая ложбинку на губах, четкие контуры, тени и почти незаметные трещинки на нежной коже, художник вспоминает вкус этих губ, которые всегда пропитаны легким оттенком железа и чего-то сладкого. Чанёль любит кусать губы до крови, не замечая этого, любит прижиматься ими ко лбу Сехуна перед сном и невесомо водить по его щеке. Когда время вновь начинает свой бег, художник понимает, что смотрит на юношу, а не на холст. Как долго, он не помнит. — Идите ко мне, — тихо шепчет Чанёль, вытягивая руку вперед, — пожалуйста.       Сехун откладывает карандаш в сторону, отодвигает мольберт, оставаясь сидеть на месте. В открытое окно залетает звук нового перелива скрипки. — Пожалуйста, — еще раз шепчет юноша. — Пожалуйста.       Художник поддается, осторожно вставая на вдруг налившиеся свинцом ноги, и, не сводя глаз с Чанёля, приближается к кровати, тонущей в океане солнечных лучей. Постель прогибает под коленом Сехуна, а юноша смотрит на него из-под опущенных ресниц. Шоколадные глаза вдруг вспыхивают всеми оттенками золота, и художник не сдерживает себя, на выдохе произнося: — Я знал, что ты создан из золота.       Он садится рядом с Чанёлем, запуская пальцы в кудрявые вихры волос. Юноша прикрывает глаза, наслаждаясь таким теплым прикосновением. — У вас горячие руки, — он смотрит так серьезно, словно бы проникая внутрь сознания, а потом осторожно поднимается, положив руку на щеку художника. — Поцелуйте.       Сехун тянется к губам юноши, накрывая их своими, и улыбается. Чанёль упирается руками в плечи художника, когда тот кладет руку на талию, будто бы обжигая ее. Он неумело скользит руками по хлопковой ткани рубашки, вызывая мурашки. За окном красивым потоком льется музыка, смешиваясь с шумом улицы, машин и голосами людей. В маленьком мире, отрезанном от всего остального, юноша падает вниз, ощущая, как внизу словно бы порхают бабочки, сжимая все внутри тугим узлом.       У Сехуна очень сильные руки, на них отчетливо выделяются витиеватые линии вен, в них не страшно, в них комфортно. По сравнению с руками художника, руки Чанёля очень тонкие и изящные, по-детски неуклюжие и все еще слабые. Когда юноша подается чуть вперед, обнимая Сехуна за шею, тот вновь обжигает его прикосновением горячих ладоней. Чанёль вновь и вновь льнет к губам мужчины, пересиливая себя и садясь на его бедра, выгнувшись в спине от неожиданных приятных ощущений. Он давит на плечи художника, заставляя того лечь на спину, но встречает сопротивление, и Сехун отстраняется от юноши, улыбаясь. Взгляд у него затуманен. — Что ты творишь? — без тени злости или упрека спрашивает художник. — Не знаю. Я делаю что-то неправильно? — испуганно тянет юноша, округляя глаза. — Нет. Ты не делаешь ничего не правильного. Но ты слишком торопишься, Чанёль, — художник ведет носом вдоль шеи, вдыхая приятный терпкий аромат юношеского тела, и улыбается. — Ты сводишь с ума. Не надо.       Слова больно колют в груди, заставляя вновь прикусить губу, но Сехун не позволяет, аккуратно целуя. — Вы всегда меня останавливаете. — Ты не ведаешь, что творишь. — Откуда вам знать? — уперевшись руками и все-таки завалив художника на спину, спрашивает Чанёль. — Я прожил на целую жизнь дольше, я знаю, о чем говорю. — Вы не настолько и старше, чтобы говорить такое. Это не целая жизнь! Это лишь восемь лет. — Я говорю не про время, Чанёль. Когда-нибудь ты меня поймешь.       Художник примирительно улыбается, садится и еще раз легко целует в уголок губы юношу, пока тот с силой сжимает пальцами ткань рубашки. — Собирайся. Хочу прогуляться. — Я не хочу никуда идти. — Собирайся.       Сехун резко переворачивается, укладывая Чанёля на спину и вызывая у того шок, тихо смеется и поднимается с кровати, забирая вещи из шкафа и скрываясь за дверью в ванной. Юноша измученно стонет, накрывая пылающие щеки ладонями, и встает. Он меняет рубашку, в которой позировал, на легкую уличную, рукава которой привычно подворачивает до локтя, и надевает штаны с подтяжками. Взлохматив золотистые волосы, он подходит к окну и выглядывает в него. Вечерняя свежесть пропитывает воздух, и юноша невольно жмурится, растягивая губы в улыбке. Потом его слуха касается звук открывшейся двери, и из нее выходит художник.       Коротко кивнув юноше, Сехун предлагает ему первому покинуть комнату, выходя следом, и закрывает ее на ключ. По улице они идут в полной тишине, и Чанёль усилием воли не разрешает себе попросить художника взять его за руку. Во сне юноша часто прижимается к мужчине, утыкаясь носом между лопаток, часто переплетает их пальцы и по долгу может смотреть на спящего Сехуна, улыбаясь. Художник снисходительный, добрый, он все знает и часто шутит над глупым мальчишкой. Но в его взгляде столько не выплеснутой заботы, столько нежности, что Чанёль ощущает ее на физическом уровне. Сехун, несмотря на опыт и возраст, стесняется просить юношу о портретах, стесняется просить его делать именно то, что нужно для работы, он трепетно играется в волосах и осторожно целует, не позволяя себе ничего лишнего. Он не говорит о себе, предпочитая быть скрытным. Эта черта его характера до ужаса не нравится Чанёлю, он обижается, но не показывает, потому что художник делает это не специально, и он это понимает. Но порой так хочется, чтобы с ним говорили даже о простой усталости.       Задумавшись, юноша совсем не замечает, когда Сехун впереди останавливается, и вновь врезается ему в спину. — Мы пришли, — отзывается художник, открывая тяжелые двери, вновь приглашая Чанёля войти внутрь. — Бар? — удивляется Чанёль, вопросительно выгибая бровь.       Сехун лишь мягко улыбается, незаметно для посетителей беря юношу за руку и уводя его к самому дальнему столику в углу. Пока они проходят какие-то жалкие десять метров, художник успевает приветственно кивнуть всем собравшимся. — Добрый вечер, — улыбается им молоденький парнишка, возрастом едва ли старше Чанёля, когда они удобно располагаются за столом. — Могу ли я предложить вам что-нибудь? — Вино Chavron Rouge, будьте добры.       Парнишка кивает и уходит за барную стойку. Чанёль провожает его взглядом, а потом смотрит на художника. — Зачем вы привели меня сюда? — Затем, что нам надо отдохнуть. — Мы могли просто погулять на улице или сходить к морю, как делаем это обычно. — Сегодня нет. Сегодня я хочу, чтобы бы мы с тобой провели вечер именно в этом месте, — Сехун кивает на зал впереди и щурит глаза.       Чанёль делает то же самое, пробегая глазами по посетителям данного заведения. Вокруг витает табачный дым, приглушенные голоса, хриплый смех и звон бокалов. На полке за барной стойкой стоит радио, антенной упирающееся в потолок, и тихо вещает о чем-то стороннем и неинтересном. За окнами, занавешенными темным тюлем, ходят люди, спешащие домой. Через час ни одной живой души не будет на улице. Сехун склоняется к юноше и тихо шепчет: — Бар лишь начинает жить, Чанёль. Совсем скоро он наполнится зеваками, которые хотят выпить и отвести душу за беседой с незнакомыми людьми. — Откуда вы знаете? — удивляется юноша, смотря на людей в зале.       Парнишка приносит ведерко со льдом и темной бутылкой вина. Спрашивает, нужно ли что-то еще, но Сехун кивает ему, разрешая уйти, принимаясь разливать вино по бокалам. — Я часто здесь бывал и знаю этих людей, — пожимает плечами художник. — Вы никогда не уходили по вечерам. — При тебе нет. Но до этого я был завсегдатаем, меня знает владелец, — Сехун отпивает бордовую жидкость из бокала, не сводя глаз с зала. — Зачем вы приходили сюда? — сложив локти на стол, спрашивает Чанёль, переводя взгляд на профиль художника. Он всегда так спокоен, так рассудителен, так отрешен от происходящего, что юноше иногда начинает казаться, будто Сехун пропадает от него. Позволь ему остаться с собой наедине, и он растворится во времени и пространстве, исчезнет из мира и перестанет существовать. — Чтобы поговорить, я же сказал. Здесь беседа тянется легче и дольше, можно высказать все, что хочешь. — Вам не с кем было поговорить? А как же Ричард?       Художник печально смеется, переводя взгляд на юношу. — Для разговоров, которые были нужны мне, Ричард не подходит. Смотри, — Сехун указывает на двух мужчин, сидящих за барной стойкой с двумя бокалами виски, — один из них, тот, что в шляпе, мне знаком. Немец. Клерфэ. Приехал сюда из Германии после войны. Рядом с ним, если не ошибаюсь, приезжий. — Вы же сказали, что не знаете его. — Предположение. Он не подходит для этих мест. Либо живет отшельником, либо только-только приехал. У него светлая кожа, для таких мест это несвойственно. — А откуда вы знаете Клерфэ? — не вдаваясь в подробности, спрашивает Чанёль. — Мы с ним точно так же провели один вечер. На месте того мужчины сидел я, слушал и рассказывал. — И что же вы узнали? — Почему не пьешь вино? — вдруг спрашивает Сехун, хмуря брови. — Я никогда раньше не пил. — Это вкусно, попробуй. — Он смотрит на Чанёля. — Попробуй, — вновь просит художник, кивая на бокал, наполненный виноградной жидкостью. И юноша нехотя обхватывает ножку бокала своими музыкальными пальцами, поднося к губам и пробуя первые капельки, попавшие на язык. Горчит, и внутри становится тепло. Он морщит нос, но делает еще один глоток. — Ну как? — Странный вкус. — Тебе понравится. — Так что же вы узнали? — отставив стакан от себя, вновь спрашивает Чанёль, возвращаясь взглядом к мужчинам за барной стойкой. Сехун делает то же, допивая вино из бокала. — Он рассказал мне о последних годах своей жизни. Про войну. Ранение. Смерть близкого друга на своих руках. Рассказал о смерти жены. Последние четыре года он не знает, зачем ему жить. Вот и приходит сюда в поисках ответов. — Как умерла его жена? — Туберкулез. Скончалась, не дождавшись мужа с фронта. Письмо о ее смерти Клерфэ не доставили. Ее похоронили без него, а он ведь мог приехать к ней, проводить. Но письмо потерялось, и его ждать никто не стал.       Сехун щурит глаза, смотря потерянным взглядом куда-то в пустоту. Чанёль ежится, находя под столом руку художника и сжимая ее. — А о чем рассказывали вы? — Что? — Вы сказали, что слушали и рассказывали. Что именно? — Это было так давно, что я и не помню, Чанёль, — пожимает плечами Сехун. — Вы помните его историю, но не помните, что говорили именно вы? Вы же издеваетесь надо мной. — Ни в коем случае. Просто чужие печали ты хранишь в памяти, чтобы знать, что кому-то на свете сейчас хуже, чем тебе. А свои помнить для этого не обязательно. Они лишь обременяют, Чанёль. С ними ты падаешь в бездну. Видишь ту женщину с книгой в самом центре? — сразу же отвлекается художник. Юноша хочет что-то сказать, но не решается, выдыхая тихое: — Вижу. — Ее я тоже знаю. Она работает в небольшой цирюльне за углом. Ее возраст близится к сорока, но она все еще без мужа и детей. Приходит сюда в надежде найти кого-нибудь. — Откуда вы знаете? — раздраженно спрашивает Чанёль, подпирая щеку рукой. — Она пыталась построить что-то со мной, но в итоге у нее не получилось. — У вас были отношения? — Были. Длиной в целую ночь, две бутылки красного вина и долгую беседу. С тех пор мы не говорили. А вон тот парнишка, что сидит через столик, как-то жаловался мне на то, что ему изменила любовь всей его жизни. Он до сих пор обивает ее пороги, надеясь, что она сможет ответить взаимностью. — Мне его жаль, — тихо выдыхает Чанёль, вновь пробуя вино. — Он еще встретит новую любовь. Она затмит старую, и ему станет легче.       В бар заходит компания из трех мужчин в недорогих костюмах-тройках, вызывая волну шума своими грубыми голосами. Сехун и Чанёль провожают их взглядами до соседнего столика. Один из мужчин, заметив художника и Чанёля, почтенно кланяется, сняв с седых волос шляпу, и отворачивается, сев к ним спиной. Сехун усмехается, налив в пустые бокалы вина, и протягивает Чанёлю полный. — Дайте угадаю, их вы тоже знаете? — Сколько пакости в голосе, — улыбается Сехун. — Я их знаю, ты прав. — Скольких людей вы знаете? Сколько вечеров вы проводили в этом месте? Неужели вам действительно не с кем поговорить? — Чанёлю хочется сжать руку художника сильнее, но его сорвавшийся голос привлекает к их столику ненужное внимание, и он не решается даже поднять глаза, заливаясь краской. — Я знаю многих людей, — тем не менее спокойно и с улыбкой на губах начинает Сехун, — знаю так много, что иногда мне страшно, как они все еще живут в моей голове. До твоего появления мне действительно периодически требовалось заходить сюда и говорить. Говорить открыто, честно, просто так и без обязательств. Люди приходят сюда не без причин, Чанёль, им слишком тяжело проводить ночи в одиночестве, наедине со своими мыслями. Мне было до невыносимого чувства беспомощности тяжело находиться в четырех стенах своей спальни, так что я коротал свое время здесь. Мне хотелось присутствия хотя бы кого-нибудь рядом. Мне хотелось говорить. Молчание убивает, а невысказанные мысли губят. Сюда, — Сехун закрывает глаза, сжимая ножку бокала сильнее, — приходят для того, чтобы не потеряться и спастись.       Глаза художника на миг начинают блестеть, но тут же гаснут, стоит улыбке появится на губах. У Чанёля сжимается сердце. — Простите, — тихо шепчет он, кусая губу. — Простите. — За что, Чанёль? Тут нет твоей вины. — Я должен был появится в вашей жизни раньше. Чтобы вам не было больно и тяжело. Чтобы вам было с кем поговорить. Простите, что так долго шел к вам, — в глазах юноши застывают слезы, но он не позволяет им сорваться вниз. — Простите меня, пожалуйста. Простите. — Тихо, Чанёль, — Сехун стирает с щеки юноши сорвавшуюся все-таки слезу, — не глупи. Ты не должен был появится раньше. Ты появился тогда, когда мне было нужно. Успокойся, прошу. — Вы привели меня сюда… Зачем? — сдерживая себя, вновь шепчет Чанёль. — Чтобы ты знал, чтобы ты понимал. Нас разделяет жизнь. Чанёль, ты так юн, так чист, так невинен. Я не могу опорочить тебя, ты будешь меня ненавидеть. Ты единственный, кого я не хочу отпускать. — Не говорите так, пожалуйста. Вы не знаете, что чувствую я. — Ты возненавидишь меня. Я стану тебе противен. — Отбросьте свои предрассудки хотя бы на один вечер, пожалуйста. — Пей вино, вкус стал еще лучше, — скользнув взглядом по залу, отзывается художник.       Вечер тянется медленно и в тишине, которая так не нравится юноше. Сехун все-таки вновь что-то рассказывает, заполняя пространство своим голосом. Постепенно бар действительно заполняется людьми, что располагаются на каждом свободном участке. Сигаретный дым заполняет пространство, но отчетливее Чанёль его улавливает в тот момент, когда художник прикуривает сигарету рядом. Сморщив нос, юноша из-под полуприкрытых глаз смотрит на Сехуна, изучая его, словно бы видит впервые. Каждая линия его лица становится немного другой, а в глазах загораются новые огоньки.       Сколько всего Чанёль не может узнать о художнике. И сколько всего знает художник о нем. — Сехун, я хочу домой.       Художник без лишних слов кивает юноше, оплачивает счет, и они вместе покидают бар. Чанёлю кажется, будто в том месте время сменило свой бег. Сейчас на улице глубокая ночь, даже ветер более холодный, словно бы скоро наступит утро. Окна домов прикрыты, в них не горит свет. И вокруг лишь одна пустота. Каждый шаг художника отдается громким звуком в ушах. — Ты злишься, что я повел тебя туда? — взяв руку Чанёля в свою, спрашивает художник и на удивленный взгляд отвечает: — Сейчас здесь никого нет. — Я не злюсь на вас. Мне лишь жаль, я не был с вами раньше. Вы нужны были мне, я нужен был вам. Это так несправедливо. — В мире нет справедливости. Никогда не было и никогда не будет. Замерз? — Самую малость. Хочу домой.       Когда дверь за Чанёлем закрывается, он поворачивает замок и поворачивается к художнику, который открывает свой шкаф, чтобы взять домашние вещи и зайти в ванную комнату. Но юноша осторожно перехватывает его руку, заглядывая в глаза Сехуна, и улыбается, гладя пальцем его ладонь. — Ты так вырос за это время. Ростом как я стал, — мягко замечает художник, вновь возвращаясь к поиску вещей. — Сехун? — Да? — Прошу, сделайте это, — тихо шепчет Чанёль.       Художник смотрит на него взглядом, прочитать который юноша не может. В нем смешиваются океаны самых разных мыслей и эмоций, они бурлят и перемешиваются. Сехун закрывает дверь шкафа, кладет горячую руку на холодную щеку Чанёля и улыбается. Он запускает пальцы в золотые кучеряшки, убирает со лба выпавшую прядку, проводит кончиками пальцев по загорелой коже, очерчивая скулы и четкую линию губ. — Ты так сильно хочешь этого? Ты же боишься. — Я хочу этого больше, чем боюсь. Почему вы так противитесь? — в голосе слышатся оттенки обиды. Такой детской, забавной и серьезной. — Доверься, — тихо шепчет художник.       В этот момент что-то внутри юноши обрывается, разрастаясь большим пламенем в груди. Это пламя согревает, почти обжигает. У губ Сехуна вкус элитного алкоголя и горечи табачного дыма. От него всегда пахнет красками, будто бы они проникли под кожу. Он осторожно целует уголок губы, утягивая Чанёля за собой, и, обнимая, ведет к кровати. Юноша беспорядочно цепляется пальцами за руки художника, за его одежду, за его плечи. Чувствуя, как сгорает изнутри, он отдается ощущениям. — Все еще не передумал? — Сехун говорит это с надеждой в голосе. Чанёль слышит. — Нет, не передумал.       Художник аккуратно укладывает Чанёля на кровать, нависая сверху. Его руки осторожно, словно бы боясь напугать, блуждают по телу юноши, волосы щекотят щеку, когда он припадает губами к шее. Сердце Чанёля готово взорваться тысячью взрывами. Он неумело кладет руки на напряженную спину Сехуна, он не расслаблен. Сехун боится, юноша понимает. — Я люблю вас, Сехун — приподнимаясь на локтях, шепчет Чанёль. — По-настоящему. Люблю. Вы верите мне? — Верю.       Сехун кладет руку на острое плечо юноши и заставляет его лечь на спину. Он медленно расстегивает все пуговички на рубашке, тут же обжигая губами открывающиеся участки нежной кожи. Ткань улетает на пол, белоснежная, она выделяется на фоне темного пола. А художник проводит пальцами по клавишам ребер, это вызывает мурашки, сводит с ума. Его легкие прикосновения заставляют судорожно хватать ртом воздух, потому что появляющиеся новые ощущения сжимают грудную клетку.       Чанёль прослеживает взглядом то, как Сехун снимает рубашку с себя, представляя взору белоснежную кожу. Она такая тонкая, что под ней видна каждая вена, она приятно прохладная, завораживающая. Чанёль позволяет себе провести руками по груди и животу, а потом вернуть руки на шею и попросить еще один легкий поцелуй. — Скажи «нет», попроси остановиться, — тяжело дышит художник. Чанёль видит, как ткань под тонкими пальцами Сехуна сжимается и мнется. — Не скажу, — упрямо шепчет он, а после тихий всхлип срывается с губ, потому что руки художника ложатся на живот, непозволительно низко и волнительно правильно.       Он оттягивает кромку штанов, медленно стягивая их с тонких ног юноши. Взгляд Сехуна ни на минуту не отрывается от шоколадных глаз, стараясь успокоить. Он всегда так. Всегда говорит глазами, не желая произносить таких нужных слов вслух. Чанёль отползает на середину просторной кровати укладывая голову на подушки, пока художник снимает с самого себя остатки одежды. Юноша не старается прикрыться, это стало привычным, он позировал для художника, и сейчас все совсем иначе, но ни страха, ни сожаления нет в груди. Там лишь восторг от каждого легкого движения и прикосновения Сехуна.       Художник залезает на кровать, нависает над юношей, смотря тому в глаза. Чанёль обвивает руками талию мужчины, не понимая, что же так теплится в груди. Брови Сехуна сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию. Это пугает. — Что случилось, Сехун? Что не так? — Запомни, — хрипло начинает шептать художник, скользя взглядом по лицу юноши и запуская пальцы в его золотые волосы. Эти локоны лишают рассудка. — Мы не делаем ничего плохо. Мы делаем все правильно, прошу, запомни.       Чанёль хочет сказать так много, но глаза Сехуна просят лишь одного, так что он просто кивает, соглашаясь. Мужчина начинает целовать более настойчиво, кладет руку на острое колено, дышит тяжело, в его глазах туман. Юноша вскрикивает от неожиданности и неприятного дискомфорта, царапая спину художника. — Потерпи, прошу, — сдавленно шепчет художник.       Чанёль быстро-быстро кивает, зажмурившись и сжав глаза до белых пятен. Это больно. Чертовски больно, с ресниц срывается несколько соленых капель, которые Сехун сцеловывает. Он что-то неразборчиво шепчет, но юноша не слышит, ни слова разобрать не может. Внизу все горит, становится страшно настолько, что впору кричать. Но ему не дают этого сделать, накрывая губы легким поцелуем. Время растворяется, Чанёль теряется в нем, потеряв тот момент, когда боль сменилась приятным наслаждением.       Сехун действует аккуратно, неразборчиво целует куда придется, зарывается носом в волосы. С губ юноши срываются постыдные стоны, он поджимает пальцы на ногах, закрывая глаза, и тяжело дышит. Потом все ощущения прекращаются, и художник отстраняется. Он смотрит обеспокоенно и нежно. — Скажите, — резко просит Чанёль. Его волосы взмокли, они прилипают ко лбу. — Я тоже, — припадая к шее юноши, отвечает Сехун с легкой улыбкой на губах, — люблю тебя. Потерпи еще чуть-чуть.       И вновь боль пронзает тело, но теперь она становится насыщенней, перемешивается с приятными ощущениями, растворяется в теле, расплывается в пространстве. От тихого вскрика юноши Сехун покрывается мурашками, он вновь губами мажет по виску и скулам и начинает шептать тихие слова, чтобы успокоить. Чанёль закусывает губу до крови, Сехун целует место небольшой ранки, не двигаясь и позволяя юноше привыкнуть к ощущениям. Когда спустя долгие секунды, растянувшиеся в часы в сознании обоих, Чанёль кивает, мужчина позволяет себе осторожные движения.       За окном медленно просыпаются тихие улочки Сент-Мари-де-ла-Мер, первые ароматы готовящейся еды закрадываются в комнату, легкий шум разрезает тишину темной ночи. Наступает привычное утро, готовящее людей к буднему дню.       Комната художника пропитывается тихими вскриками юноши, рванным дыханием, его именем, так неловко слетающим с искусанных губ. У Чанёля мир давно ушел из-под ног, но сейчас медленно возвращается на прежнее место, кружа голову и заставляя сердце биться все быстрей и быстрей. Сехун двигается резко и неразборчиво, его спину украшают несколько царапин, в основание шеи утыкаются круглым кончиком носа, теряя последние капли самообладания. На последнем слетевшем с губ имени художник останавливается, чувствуя, как тело под ним и его собственное пробивает последней дрожью, приятная истома проникает в каждую мышцу, и он, обессиленный, наваливается сверху на юношу.       Чанёль едва заметно дышит, успокаивая бушующее сердце в груди. Сехун перекатывается на спину, и юноша сразу же укладывает голову ему на грудь, морщась от легкой боли, цепляется руками за его талию, а после приподнимает лицо, ведя носом по щеке художника. Их дыхание перемешивается, мысли путаются, на губах улыбка. — Чанёль? — Сехун запускает пальцы в его волосы, перебирая его завитки. Юноша мычит что-то неразборчивое, прижимаясь к теплому телу сильнее. — Ты ненавидишь меня? — Я вас люблю, — сонно тянет Чанёль. — Сколько раз мне стоит повторить вам, чтобы вы перестали задаваться такими вопросами? Мне не за что испытывать ненависть.       Сехун улыбается и припадает губами к мокрому лбу юноши. Они лежат на разворошенной постели, слушают звуки, что с трудом пробиваются в этот тихий мирок, отрезанный от внешнего мира. — Скоро все начнут просыпаться. — Мадам Кестер не простит нам занятую прачечную, — смущаясь, шепчет Чанёль. — Она невнимательна, ничего не заметит. Не беспокойся. — Могу я спросить? — юноша приподнимается на локте, заглядывая в вспыхивающие золотом глаза художника. Наверное, так же выглядят его завитки на голове. — Спрашивай. — Я… я же не первый? Вы любили кого-то до меня? — Любил, — предельно честно и без тайн. — Любил сильно, до одури. Это был мой первый опыт. — Когда это было? — Когда мне исполнилось двадцать, я только-только переехал сюда. — Расскажете? — Чанёль начинает водить кончиками пальцев по нежной коже. — Рассказывать особо нечего. Это длилось лишь месяц, потом он уехал. — Чанёль дергается, утыкаясь носом в основание шеи и вдыхая терпкий запах тела. — Мы встретились случайно, у берега. Я тогда рисовал пейзаж гор, а он, как и принято в этом городе, был туристом. Солдат. Он так и не рассказал, как ему удалось покинуть фронт. Я тогда особо не задумывался о том, что правильно, что нет. Не обдумывал будущее, наше совместное или мое личное. Я жил в его комнате, не в этом доме, на окраине. Он заботился, помогал, рассказывал и объяснял.       Сехун замолкает, все еще продолжая перебирать волосы юноши, а тот с каждым произнесенным словом льнет к художнику ближе. — Почему он уехал? — шепчет Чанёль. — Он не объяснил. Просто растворился. Я узнал о нем лишь спустя полгода. Он вернулся на войну. Где-то на восточном фронте умер во время бомбежки. Мне рассказал его друг, который привез письмо. — Письмо? — Да, письмо. Такие всегда были в запасе, вдруг умрешь в бою. Его было предназначено мне. — Что он вам написал? — Чанёль накрывает себя и художника тонкой тканью, невольно пробегая глазами по молочной коже. — Извинялся за подаренную надежду и неоправданные ожидания. Сказал, что если бы мы встретились при других обстоятельствах, то у нас все было бы иначе. Еще там было написано, что в моих картинах не хватает души. Только его портрет был по-настоящему красив. — Вы рисовали его… — Рисовал. Один раз. Долго уговаривал. Зато потом я смог понять, что в искусстве важны чувства, а не техника. Если ты не чувствуешь ничего, создавая что-то особенное, не горишь изнутри, не разрываешься на части, твое творение будет пустым. Твои портреты, Чанёль, венец всего моего творчества. — Приходя в тот бар, вы делились этим, да? Вам было больно. — Да. — Вы ведь боитесь, что и я пропаду бесследно? — закрывая глаза и слушая размеренное дыхание художника, интересуется Чанёль.       Сехун ничего не отвечает. Он чувствует, как рядом с ним в сон медленно погружается юное тело. В голове потоки мыслей. Шум улицы и солнечные лучи теперь в полной мере завладевают комнатой. Когда юноша перестает шевелить пальцами, отстукивая ритм на сильной груди мужчины, Сехун выжидает еще пару минут и осторожно выпутывается из объятий Чанёля.       Дверь в ванную за художником закрывается, а с искусанных губ срывается в пустоту тихое: — Я вас не предам.       Сехун смотрит на свое отражение в зеркале, чувствуя, как в груди сжимаются тиски. Голубые глаза и каштановые волосы, пропахшие соломой, вспыхивают в сознании. Но лишь на мгновение. После печальной улыбки на тонких бледных губах перед глазами предстает счастливая улыбка юноши, золотистые локоны и черные, как смола, глаза.       Воспоминания могут быть стерты лишь новыми чувствами.