Волей Пророка

      Обратно дядя приволок меня, рвано всхлипывающего, на плече, как куль шерсти — я не мог идти самостоятельно, коленки подгибались. Донес до костра и сгрузил на расстеленное кем-то одеяло. О случившемся надругательстве мы по дороге условились молчать, ибо я уже фактически продан. Зачем лишний позор, раз, два — еще родня взбеленится, если прознает, палками забьет. А так и тихо, и прибыток роду.       Честно? Мне на тот момент было безразлично. Чувства застыли ледяным комом, давили изнутри на ребра, мешая дышать. Рыжий мертв — его загнал я, до разрыва сердца. Верная Зверька мертва — ее убил дядя. Я погубил обоих моих единственных настоящих, бескорыстных друзей, нечаянно, но погубил. Плюс дядя повязал-таки с узлом, значит, скорее всего, обрюхатил, потому продажа торговцам — лишь временная отсрочка перед казнью. Темно, пусто. Пророк, за что?! За какие грехи?! Неужто за данную Моте затрещину? Не верю, наказание не равноценно проступку…       Пока я морозился, тщетно пытаясь непослушными руками пристроить на голову сунутый встревоженным, заподозрившим неладное Мотей погрив, прискакал отец, не один, с Нэром.       — Вот он, зовут Шати, — спокойно сказал торговцу, ткнув в меня пальцем. — Давай условленные звоны и забирай.       Медовый альфа достал откуда-то из рукава кошель, ссыпал ему в ладонь серебрушек, и я-вещь поменял хозяина. Просто, обыденно. Не больно — никак. О Пророк, почему я не умер, как Рыжий со Зверькой?       Мой новый владелец подошел вразвалочку, навис сверху неумолимой тенью.       — Поднимайся, Шати, — велел довольно мягко. — Не бойся, не обижу.       Я продолжал тупо копошиться с погривом, не соображая, где какие углы. Нэр негромко зарычал, вроде разозлившись, миг, он, наклонился, ухватил меня подмышку и вздернул на ноги.       — Не бойся, глупый, — повторил шепотом на ухо, обжигая дыханием. — Говорю же, не обижу. Нравишься ты мне.       Еще миг, и парень удивленно присвистнул, раздувая ноздри.       — У тебя запах поменялся, кажется, — он по-прежнему шептал. — Занятно. Потек, что ли? И когда успел, шустрый… Или здесь что-то другое?       Я подавленно молчал, опустив голову. Шмыгал беспомощно носом, теребил погрив. В висках стучал пульс — умереть, умереть, опозорен. Причем опозорен дважды — сначала грязным подозрением дяди, якобы я, ведомый течной похотью, отдался где-то под кустом чужаку, после — самим дядей, действием выяснившим — не отдавался и до изнасилования был невинен.       Поздно плакать, поздно выть. Утраченную невинность не вернешь. Мне бы нож, перерезал бы себе горло…       — Шати, — никто никогда не обращался ко мне столь нежно, кроме пе-па в далеком детстве. — Идем-ка отсюда? По-моему, тебе нужно поесть и выпить вина. Хочешь вина?       Благоухающий медом торговец аккуратно забрал у меня измятый, грязный погрив, отряхнул от налипшего сора и накинул мне на голову. Я с трудом удержался, чтобы не уткнуться лицом в его широкую грудь. Жалеет. Этот альфа меня жалеет, опозоренного раба. Невозможно, немыслимо и странно, непривычно, в мозгах не укладывается. Я, наверно, сплю.       — Идем, — Нэр взял под локоть и потянул к похрапывающему в десятке шагов гнедому. — Идем, не стой столбом.       Ну, я и поплелся, не понимая, куда ведут и зачем, пошатываясь. Шел, шел, вдруг оказался подсажен в седло, и куда-то повезен. И шагающий рядом с конем Нэр держал, выпавшего из реальности, за руку. То ли как друга, то ли как брата, но явно не как раба. Как равного. Чудеса…       В лагере караванщиков чудеса стали еще чудеснее — Нэр бережно снял меня с конского крупа, практически в охапке принес, не сопротивляющегося, к костру, усадил к огню, подвинув кого-то из ужинавших, и громко объявил:       — Прошу любить и жаловать, это тот самый Шати. Миску, ложку, кружку сюда, быстро! Он голоден и мучается жаждой!       Вокруг зашумели, засуетились, ища затребованное вожаком. На мои колени водрузили деревянную глубокую миску, щедро наполненную пшенной зернистой ароматной кашей, в пальцы вложили деревянную ложку, к дрожащим, кривящимся губам поднесли железную кружку с вином.       — Пей, дарун, ешь, — приговаривали, по-доброму смеясь. — Не стесняйся. Здесь все свои.       Шыи-ит. Они шутили, да? А где мой ошейник невольника? Наденут позже, когда отужинают? Обделили ошейником-то…       Я уронил ложку в миску и разревелся, слишком сбитый с толку и запутавшийся в ситуации, чтобы реагировать адекватно, был обнят Нэром и… спаси меня, Пророк, по-братски поцелован во влажный от испарины лоб. Замечательный сон, пусть он длится вечно… Мне так в нем нравится…       — Не реви, — подозрительно сопящий Нэр не отпускал, укачивал меня, будто маленького, гладил по напряженной в струну спине. — Не реви, щенушка. Наш целитель уже штопает твою Зверьку, песька поправится, клянусь… А не поправится, подарим тебе нового щена, краше прежнего… И кнут справим…       — Нелюди, — бормотал, — родного сына в рабство продать… Сколько дождей живу на свете, не могу вас, диких пастухов, постичь, Пророка вашего ненормального… Не реви…       Шыт, не реви. Я бы не ревел, но как остановить поток слез? Сами ж лились, без участия разума, грозясь затопить холм. Да и от разума моего сейчас ничегошеньки не осталось, телом управляли инстинкты. Здорово обвивать руками сильный торс медового, ласкового альфы, здорово подставлять запрокинутое, солено-мокрое, в грязных разводах лицо под его поцелуи. Бездумно, приятно, спокойно, внизу живота сладко тянет, в паху жарко, между полупопий влажно. Сказка, растворюсь в ней без остатка…       Кто-то тряс за плечи, совал под нос кружку. Нэр. Не пожелал почему-то покрыть меня, течного, с охотой раскрывающегося навстречу.       — Выпей до дна, — приказал не терпящим возражений резковатым тоном. — Тут никто твоим состоянием пользоваться не собирается. Пообживешься среди нас, попринюхаешься, поосмотришься на трезвую голову, выберешь пару… Пей, щенушка, давай.       Я, одурманенный ароматом меда, покорно припал губами к краю кружки, глотнул, подавился — горько, отвратительно и вяжет рот. И — частично вынырнул, пугаясь, зашарил руками по земле.       — Где погрив? — охнул заполошенно. Позор, голова не покрыта, вокруг толпятся чужаки, вроде, альфы, не разберешь, пялятся. — Не смотрите на меня! — взмолился, не найдя плата и поспешно закрываясь рукавом. — Пожалуйста, стыдно! Пророк…       Кто-то протянул квадратный, не обработанный по краям кусок ткани, я схватил его и скомкал, дурак дураком, нет бы на голову накинуть. Потеющий, пунцовый, застыл, подслеповато, по-совиному выпучившись. Не понимал — бежать, падать ниц, опять расплакаться?       — Заешь-ка гадость, друг, — белозубо скалящийся незнакомый хорошенький подросток дождей тринадцати-четырнадцати, определенно омежка, предлагал на ладошке кусочек сероватого сахара.       О Пророк, а мальчишка-то… простоволос, в круг головы венцом черная толстая коса уложена. Красиво, но… Неприлично! И коса у него одна. Такой молоденький, и уже замужем. Ранний.       — Меня Оли зовут, — прощебетал омежка переливчатым серебряным голосоком. — Я — хозяин каравана. Нэр — мой управляющий, пока не вырасту, и старший брат.       Что? Как? Этот омежка — мой новый хозяин? Я сбрендил, точно сбрендил. Омеги не владеют караванами, скотиной и невольниками, только альфы! Так завещал Пророк!       — Выпей отвар до дна, во имя Геры, — лапочка-Оли сиял лучезарной улыбкой. — Потом завалимся спать. Утро вечера мудренее, завтра разберешься и со всеми перезнакомишься, отдохнув.       Я тоненько икнул и, отчаянно морщась, исполнил требование дарунчика. Закусил горечь сахаром и судорожно зазевал, борясь с накатывающей волнами похотью.       Сейчас-сейчас. Погрив повяжу только. Спать — лучшее решение проблемы. Глаза… слипаются… Чем меня опоили, интересно… И когда наденут ошейник… И поправится ли Зверька… И кто такой Гера, о Пророк, прародитель караванщиков, Пророк торговцев? Шыт, спать…