О плохих привычках

Хэнк выходит на кухню, и свет сразу бьёт в слипшиеся с утра глаза. Коннор приехал обратно, и всё вокруг ожило: вот в его руке шумит миксер, ветер залетает в открытую форточку и колышет шторку. Хэнк считает время, когда в его жизни всполыхало и снова погасло миниатюрное адище. Маркус, гаснущий Коннор, его подстрелили следом, больница, ещё неделя до конца следствия, суд… И понимает, что прошло чуть больше месяца — всего ничего. Всё произошедшее сильно повлияло на его жизнь? Нет, его, как бывалого копа, уже почти ничего не колышет: и не из такого выползали. Он незаметно оглядывается; сейчас всё должно быть как прежде? Дни за днём. Так проходит неделя, пока Хэнк не замечает, что Коннор слишком поздно приходит домой. «Так, прекращай рвать задницу. Защитникам слабых пора домой», — он не успевает поймать встающего андроида за рукав. «Я в отдел документации, нужно внести правки», — слышится уже издалека. Коннор проплывает, будто тень, в очередное утро. — Сегодня пасмурно и душно, — только и говорит он. В следующий раз они заговорили, только когда вели переговоры с изворотливым наркоторговцем. Ой, не будет за Коннором той детской, машинной искренности, думает Хэнк. Не будет за ним щенячьей нежности, проносится в голове тут же, когда он встречается с вежливым, но твёрдым взглядом со спины. Ему становится жаль? Он что-то упускает. В Конноре человека не видно — это нейтральные пластик, сталь, тириум, кожа. Только ему, самому отвратительному человеку, удалось пробудить жизнь в другом, она испаряется, как нечто абсолютно некрепкое, не задерживающееся в теле. Хэнк точку в этом рассуждении, конечно, не поставил, но был в своих домыслах уверен. Конечно, до одного интересного случая.

***

«Хэнк, прости. Я кое-где задержусь. Пожалуйста, иди спать без меня. Обо мне не волнуйся. Где я? Хэнк, я точно не буду заниматься чем-то плохим. Спокойной ночи! К утру вернусь», — и быстро заканчивает вызов, пока тот не успел ничего возразить. Гэвин рядом картинно шаркает ногой. — Месье, ваше время закончилось, — и подходит ближе, вставая к Коннору почти вплотную. — Сейчас закончится ваше, сэр, если не прекратите. Это стало их привычкой — собираться вдвоём под каким-нибудь фонарём и выбивать из друг друга все внутренности. Гэвину, вероятно, нужно выместить на нём агрессию. Коннор желает… Он хочет верить, что ничего не желает. Только когда они встречаются под случайным фонарём, на случайной улице (место каждый раз выбирается разное), голова его становится приятно пустой, а тело вновь наливается силой. Он приходит домой, и если выдаются такие моменты, вымаливает прощения за оплошности перед рыбкой. «Как я убог», — думает он, разглядывая отражение на стекле аквариума. «Как приятно», — единственная мысль появляется, он отбивает костяшки пальцев о знакомое тело. В этот раз всё было несколько иначе. «В голову не ударять, в позвоночник и пах — тоже», — сразу сказал Гэвин в их первую встречу. — Г… хэ… вин, — вырывается сейчас у Коннора, когда он судорожно прикрывает руками пах. Больно, больно, больно! — Ах! — из губы начинает течь тириум. Секунда — и он на асфальте. Соперник отходит и, кажется, просто на него глазеет. У Коннора взгляд становится практически невидящим. — Так ведь… Нечестно… — Значит, всё-таки есть, — усмехается Гэвин, и подходит опять, чтобы подать руку. Коннор её не принимает и встаёт сам. Он начинает понимать, что жить по чести — хорошо, но выбить Гэвину абсолютно всё будет более заманчивой перспективой. — Полная комплектация, — хмыкает андроид в ответ. — Только сейчас вам нужно волноваться, как бы я вам ничего не отбил. — Обо мне не волнуйся, душечка. У меня всё отбито так, что детей уже не настругаю, — он комически громко вздыхает. — Да и каким ребёнок должен быть пришибленным, чтобы полюбить такого отца, как я? Даже мне в детстве не до конца мозги вышибли, и я всё понимаю. А ведь видишь, как папка меня любил, — он приблизился к Коннору почти вплотную и щёлкнул по шраму на собственному носу. — Меня он часто любил по лестнице спускать. Самое подходящее развлечение, когда ты под дозой! Мужчина будто отпрянул от него, будто рассказал что-то лишнее. Но добавил: — Может быть, поэтому я и пошёл в полицейские. Чтобы слабых спасать, в компенсацию за то, что меня никто спасти не смог. Я не могу видеть слабость. — Тогда почему ты смотришь сейчас прямо мне в глаза? — Коннор говорит это и только потом понимает, что почти признался. — Ты-то сейчас слаб? — Гэвин дико, почти истерически захохотал и зашагал прочь, не прощаясь.

***

Коннор приезжает домой и первым делом заходит в ванную, чтобы рассмотреть тело и оценить, что успеет восстановиться, и то, что может заметить Хэнк. Нижняя губа успеет зажить… Крадётся в гостиную, также крадучись включает лампу около аквариума. Начинается привычная ему полуночная исповедь шёпотом, чтобы не услышали. Хэнк обычно спит, как убитый. Только было сейчас в его шёпоте слишком много исступления. — Начитался книжек по психотерапии или сам придумал? — раздаётся голос из кухни. Коннор вздрогнул. Как?.. — Ну, за оригинальность ставлю одиннадцать из десяти. Хэнк присаживается на диван и смотрит на Коннора, он же — куда угодно, но не обращает взгляд в ответ. Минута гробового молчания. Коннор подходит к нему, садится рядом. Тот хлопает по коленке. Голове его, тревожной и горящей, становится слишком тяжело. Он не хотел положить её на колени Хэнка — его притянуло туда неведомой силой; тело поворачивается на бок. — Всё время, — доносится голос сверху, — что мы тянем лямку жизни вместе и спасаем друг другу задницы, ты так и не научился жить в полную громкость. Я понимаю Гэвина. За такое тебе иногда хочется врезать. Ах, конечно, Хэнк догадался. Кто, если не Гэвин. — Я не боюсь жить, Хэнк, — чеканит он металлическим тоном сквозь зубы, сдерживая что-то. На затылке ощущается почти отеческое прикосновение руки, — Я не боюсь жить. Я не боюсь жить. — Боишься. Я тебя как облупленного знаю, — ни капли раздражения в голосе друга не появилось; наоборот, тон его прозвучал мягко, слегка поучительно. Он мог в очередной раз кинуть «грёбанные андроиды», назвать его притворщиком и уйти к банке пива. Коннор резко понимает, что в этом доме его принимают и таким, жалким притворщиком, который сам признаться себе не может в… Неприятная мысль на удивление оборвалась. Ему сейчас не стыдно, скорее очень непривычно. Мужчина прислушивается и понимает, что Хэнк даже дыхание затаил, непроизвольно или по задумке. Он рядом, и в то же время на самую малость пропал. Есть время подумать. Подумать не спеша и, с грацией какого-нибудь представителя из семейства кошачьих, наступить на горло собственной гордости. Пауза прервалась. Он был готов. — Что ты чувствовал всё это время? — они оба понимают, какой временной отрезок имеется в виду. Рука Хэнка приближается к его плечу, но в мгновение убирается обратно; незаметно, но он ощутил. Помимо его воли включилась вентиляционная система. Стало ещё непривычнее, если не неприятно. — Иногда случалось что-то плохое, но я справлялся быстро, — и Коннор добавляет совершенно машинально, — Ничего особенного не желал и не чувствовал. И сейчас ничего. Мы же его поймали, да? Хэнк, мы его просто прикончили, — сказал он будто в пустоту, для самоуспокоения. — Он нас не тронет… — Я вижу. Совсем ничего. Новая попытка. Новый виток в разговоре никак не хотел образовываться. Он лишь начинался с начала, будто ничего не было. На Коннора медленно нахлынули эмоции, мягко качая в своих лапах. «Да, лапы, — соглашается он с собой. — А ещё, если я буду пользоваться подобными сравнениями, эти лапы смогут меня убить. Если не сейчас, то неделей позже». — Мы называем это дыханием, а как это называется у вас, мне плевать. Если ты дышишь, ты живёшь, — слышится его зевок в ладонь. — Я не человек, — Коннор вздохнул и удобнее устроил беспокойную голову на колене. — Верно, не человек. Наше дыхание становится заметным, когда мы волнуемся. Ну, умник, вспоминай, как ты раскалываешь лжецов при допросе. С вами почти тоже самое, запуск вентиляции, всё такое. Диод не всегда может всё показать, — Хэнк щёлкнул его в висок, и он обернулся с внимательным взглядом. — Да, как видишь, меня маразм пока не пробил. Давно бы из участка выкинули. — Я понял, какую логическую цепочку ты ведёшь. Разумный организм, раздражитель, реакция эмоциональная, ведущая… — Коннор замолкает. Он начинает понимать, что это не совсем к месту. — Засчитано. — Мне свет слишком в глаза бьёт, погоди. И вообще, хочу в своё кресло. Полежи тут, всё равно ничего не скажешь… Полежи… И Коннор почувствовал, как его сердце куда-то упало, если пользоваться подобной банальщиной. По другому он описать это не сможет. В доме остаётся только один включенный светильник. Хэнк не мог сделать этого только потому, что ему стало неудобно. По крайней мере, он мог бы оставить больше освещения. Коннор лежит и чувствует, будто лежит совершенно один — свет не захватывал кресло Хэнка. Что-то странное происходило сейчас. В мягком освещении летает немного пыли. Подлетает мотылёк и начинает биться о лампу. Тишину душной ночи разрезает тихий шум вентилятора. Часы отстучали пятнадцать минут. Лампочка начинает мелькать, собираясь погаснуть. — Хэнк, включи свет, пожалуйста, — говорит он будто в пустоту. Никто не ответил. Темнота настолько кромешная, что кажется, будто она проглотит светлый кусочек дома. Дыхание Коннор уже не сдерживает. — Хэнк, — нет ответа. — Мне страшно. Тот сразу встаёт, и в гостиной раздаётся щелчок выключателя. Затем подходит к андроиду. — Я готов расцеловать эту хреновую лампочку. Вот ты и попался, голубчик, — и Хэнк горько усмехается. Если глядеть снизу вверх, немного страшно. — Сядь-ка, — и мужчина громко приземляется рядом с ним. Хэнк откинулся на спинку, играя расслабленную позу, и взгляд его медленно проходил одну и ту же траекторию: собственные грубые руки, спящий слева Сумо, стена со старыми обоями. Скосить глазом на часы, повторить. Коннор треплет руки. Так треплет, что скоро тириум выступит. Или ему это просто кажется, как и то, что Хэнк играет. Он бы не стал. Не сейчас. Он просто ждёт. — Да чёрт тебя побери!.. — вся раскатистость обрывается, когда Хэнк встречается с тёмным, непонятным взглядом Коннора. — Верно. Мне было больно. Примитивно больно, примитивно!.. — начинает чеканить ему в лицо Коннор, и что-то внутри него распускается. — Страшно, больно, непонятно, стыдно, я был зол и меня кидало из одного крайнего состояния в другое за короткое время. На его плечо легла широкая, грубая ладонь… Его уже не остановить. — Мне страшно, — продолжает Коннор уже полушёпотом, чуть отвернувшись в сторону. — Мне страшно жить. За что боролся, на том и поскользнусь. Иногда кажется, что я не совсем понимаю, как справиться с тем, что я ненавижу и чувствую что-то неправильное. И я желаю что-то неправильное. Я понимаю, как работает человеческая сущность — конечно, её ничего не стоит разложить по структурам, атомам… — он начинает раскачиваться взад-вперёд. — Впрочем как и всё, что меня окружает. Я понимаю, как… — Но не понимаешь, что с этим делать. Коннора подкашивает, сгибая почти пополам. Он еле сдерживает позыв дрожи, когда понимает, что Хэнк с самого начала будто снял с него каркас и видел то, что внутри. Всё это время. — Незачем разводить длинные речи, я понял. Контролировать всё хочешь, сверх интеллект, — что-то в этом тоне было задевающее. — Первое, и самое главное — контроля нет. Как и нет неправильных эмоций. Поздравляю от всего сердца, ты идиот, — Хэнк смотрит на него с горчайшей улыбкой. — Ты подтверждаешь, что живёшь, а потом с этой же жизнью борешься. Что значит жизнь? Желание. Что значит твоя хвалёная честь по сравнению с желанием жить и набивать морды? Людям, обстоятельствам. Короче, ты сам себя в угол загнал. Принципы жизни тебя победили. О, твой бедненький разум, чистый, незамутнённый!.. — голубые глаза прожигают карие. Он говорит эти мысли так, как будто рассказывает непослушному ученику, что дважды два четыре. Коннору это показалось бы забавным, если бы не странный комок в области груди. Он однажды там был, не регистрируемый системой. Где-то на уровне сознания. Вот только когда… — Итак, я личность, — он не совсем проследил, с какой интонацией это произнёс. Увидев немного испуганный вид друга, Коннор понял, что выглядит страшно. Возможно, как в тот вечер у зеркала: блестящий взгляд на неживой оптике, растрёпанность на идеальной причёске. Он хаос. Он же порядок. — Я желал, — произнёс андроид немного раскаянным тоном. — Я жалел об этом. Я желаю. Коннор не считал время, которое они сидели. Возможно, пять минут, или двадцать пять, или сейчас в окно заглянет утро. Ему нужна помощь. — Выведи мысль. Я за тобой. Я знаю, что ты хотел сказать. Открой мне глаза и подними руки для защиты. Все андроиды знают что они личность. Только немногие понимают, что из этого вытекает. Хэнк глубоко вдыхает и начинает говорить так твёрдо, будто произносит нерушимые аксиомы. — Ты личность, значит, имеешь право на жизнь и честь. Лучшую жизнь и чувство чести ты имеешь право отстаивать. — Лучшую жизнь и чувство чести я имею право отстаивать… — его лёгкие захватили воздух свободнее, без зажима. Что-то в нём поднималось, из самой глубины. — Ты имеешь право бороться и быть сильнее. Ты обязан за эту силу отвечать. — Я борюсь и буду сильнее. Я обязан за эту силу отвечать, — медленно, через мелкую дрожь, его каркас встаёт в правильное положение. Хэнк придвигается к нему ещё ближе. Коннор на секунду задумывается, когда в том пропала вся грубоватость и косноязычие. — Ты имеешь право быть слабым. Личность — непостоянная величина, она меняется. — Личность — не константа. Я… слаб. Хэнк, я слаб, слаб, слаб… — он начинает плакать не в том смысле, как обычно плачут люди. Он просто смотрит в сторону, и из совершенно не покрасневших глаз у него катятся слёзы. Потом, опомнившись, тянется ладонью к щеке, чтобы медленно растереть влажные дорожки. Так не плачут от досады; так плачут, скорее больные, которые наконец изгнали жар из тела. Затем андроид смотрит на Хэнка, на его совершенно спокойный вид. Когда Коннора принимают в самые долгие объятия, он вздыхает так, словно огромный груз скатился у него с плеч. Его понимают. — Только никогда не пытайся меня согнуть. У меня другая природа. Хэнк никогда этого не признает, но у него сильно свело сердце. Андроиды, подумал он, в такие моменты похожи на слепых котят, которые только начинают видеть мир. Он распрямляется в его неловких объятиях, и наконец, восстанавливается полностью. Один из атлантов этого века распался, чтобы собраться в руках у алкаша, раздолбая, в конце концов, старика. — Понял, — Хэнк гладит его по лопатке. — Я и не знал, что тебя так растрогает декларация прав человека, кровоточащее сердце, — он окончательно взъерошил его причёску, с силой потрепав по голове. — Что почитать в следующий раз? Конституцию, Кодекс? — Ты почти ничего оттуда не брал, лейтенант, — он с напором прошёлся по последнему слову, намекая на его знание закона. Прежде чем тот что-то успел понять, Коннор потянулся к его голове, чтобы взъерошить волосы в ответ. — Так-то оно так, — в его глазах снова пробежала искра. — Но из одного права может выйти другое, если изменить форму. Ты бы слушал меня, если бы я нёс всю ту нудятину? — Да, — и он видит, что Хэнк сдерживает ругательство. — Просто потому, что у меня такой характер. Если бы был нормальным андроидом, не стал, — и на лице друга снова появилась улыбка. Обычный вечер после рутинной работы. За окном уже темно, дома уютное тёплое освещение, а на диване устроились человек, который отчаянно хочет жить, и андроид, который жизни этой раньше не желал. Кривой и неправильной. Удивительной...