О плохих привычках

Коннор выпрямился, когда в больничном коридоре раздался звук знакомых шагов, отдающийся эхом от слишком белых стен. — О, Хэнк! — с его губ вырывается восклицание, чересчур громкое для стен больницы. Он быстро убрал излишний восторг и с нетерпением подошёл к Хэнку. Тот уже стоял с сумкой, из которой торчали документы на выписку. — Коннор, я не булыжник и эмоции твои понимаю. Ну, иди сюда, — Хэнк опустил сумку и притянул его в объятия. Конечно, такого рода проявления чувств ему несвойственны, но сегодня настроение особенное. — Давно не виделись. — Пойдём отсюда скорее, — голос андроида стал тише буквально на самую малость. — Пойдём. Коннор приводит его на стоянку, к родному драному Oldsmobile Cutlass Supreme. Хэнк сел, как полагается, на место водителя, а друг — рядом. Вот они трогаются с места. И молчание повисло такое, что его, сентиментального старика, пробило на ностальгию. В первый раз, когда этот твердолобый андроид попал к нему в автомобиль, так же молчали. Что-то тут чертовски неправильное, думает Хэнк. Приехали. — Быстро мы. Пробок нет. — Верно, пробок нет. Вошли в дом. — Мы дома, — выдохнул Хэнк, оперевшись на ближайший косяк. — Мы… дома… — повторил голос Коннора эхом. Да что произошло? Он немного резко разворачивается и хочет увидеть напряжение в его теле, и видит, но лишь на долю секунды. Всё тут же заменяет лёгкая улыбка и нарочито плавные, размашистые движения. И почему так много грусти в его глазах? Пока Хэнк предпочитает ничего не видеть. Если закрыть глаза, поменяется ли факт того, что ты заметил до этого что-то не то? — Гхм, я на кухню. Голоден как собака. Ох, Сумо, — он нежно потрепал вышедшего пса за ухом. — хороший мальчик, хороший. Когда он прошёл в кухню, залитую солнечным светом, Коннор скользнул мимо. Нет, так больше нельзя. Всё было наполнено этим идиотским молчанием, от которого у него начинала раскалываться голова. В больнице Хэнка окружала болтовня медсестёр, звук каталок, едущих на операцию, и тот маленький мирок был очень скуден. Почему дома он чувствует себя так непривычно? Почему тут так пусто, как будто Коннора здесь никогда не было? — Что произошло? Вот только не надо затыкаться и отмалчиваться. Тебе же хуже будет, — Хэнк решил надавить на напарника и метнул в него подозревающий взгляд. Не сработало. Тот повернулся и заиграл смягчёнными в тёплом свете чертами лица. Вообще, его поведение, как иногда догадывался Хэнк, чужому глазу всегда казалось ровным и постоянным. Лишь после долгого общения с этим «чудесным» созданием он научился различать все полутона в его жестах, голосе, мимике. — Ничего, — сейчас недоумение, — тебе что-то показалось. Так… — опирается руками о стол, слегка опускает голову. Лишние телодвижения, — Точно, забыл, — ничего он не забывает! — я купил некоторые продукты, сейчас буду готовить обед, — Коннор поворачивается к холодильнику, и он успевает перехватить его запястье, чтобы сделать, возможно, один из самых длинных взглядов. Он видит, как напарник ломается сразу. — Хорошо, — перед его глазами спокойная личина друга начинает распадаться. — Я хотел отложить разговор на потом, но надо сейчас. Хэнк, я уеду к вечеру. Дело в том… — Боже, ты серьёзно? — он испустил нервный смешок. Если закрыть уши, поменяется ли факт того, что услышал ранее что-то не то? — Я не папочка, чтобы наказывать за непослушание. Только скажи, куда смотаешься. Я ведь волнуюсь, — мужчина ослабил хватку на руке и слегка похлопал по ней. А собственная ладонь дрожит, вот чёрт. Коннор сел напротив, сильно наклонившись. — Я снял номер в хорошей гостинице. По правилам, во время следствия мы не должны видеться вообще. Мне жаль, Хэнк, — его голос слегка прервался, и Хэнк почувствовал, как вместе с этим прерывается его дыхание. — но так надо. Он откидывается на спинку стула, изображая беззаботность. Как игра в грёбанных актёров. — Раз долг обязывает, то ладно. — длинная пауза. Никто друг другу в глаза не смотрел. — Я в тебя верю. Коннор уходит максимально бесшумно, собирая немногочисленные пожитки. — Береги себя, — бросает Хэнк. — Я всегда буду в порядке, — в его усмешке узнаётся собственная. — Береги себя. Дом живёт людьми, которые в нём обитают, в который раз понимает Хэнк. И что же, он сам совершенно пуст? Неизвестно, чего ему сейчас хочется больше — никогда не заходить в собственный дом или наоборот, запереться здесь на все замки.

***

— Суд удаляется в совещательную комнату для постановления приговора по делу. Сейчас второй день суда. Последний день. Воздух стоит безветренный и словно застывший. Каждый раз, когда Коннор проходил между рядов в зале, за ним тянулся шлейф безжизненности и холода. Журналисты и зеваки машутся бумажками, спасаясь от духоты. Судьи с экспертами уходят, и Коннор, как следователь, а также свидетели, заседатели, адвокаты вслед за ними. Некоторые вышли на спасительную сигарету, перемывать кому-нибудь кости, не обращая внимания на то, что только что произошло. Правда же, у них ничего не произошло; да, очень громкое и шумное дело, но сколько таких же происшествий произошло, не пересчитать! Лишь ему сейчас следует метаться. Ничего не болит, не горит, не мечется. Что-то в нём затихло, улеглось на дно. «Чист от жизни, от смерти тем более чист». Коннор прошагивает по коридору с прямой, дрожащей спиной. Взгляд его медленно, почти ленно движется по лицам людей. Кругом столько ног, рук, ртов, а ему слишком пусто. Он медленно леденеет. Душа, конечно, значительно утяжеляет тело, но без неё, как понимает Коннор, гораздо хуже. Как он повлиял на суд, и повлиял ли достаточно? Что он говорил? В голове быстро прокручиваются ответы на вопросы судьи и прокурора, на которые он по нескольку раз отвечал. Кёртис Леманн, 61 год. Снайпер. Семейное положение: вдовец. Детей нет. Свидетели уже дали все показания. Вот и место проживания. Да, выследили. Наши методы самые передовые. Документы на ноутбуке, личная записная книжка, винтовка, баллистический анализ. Да, результаты точные. Передвижения отмечены на карте, пытался нелегально пересечь границу и попасть в Мексику. Задержали именно там. Мотив преступления? Хэнк Андерсон — неизвестно. Потому что целились в меня. Подсудимый не давал подробных объяснений. Маркус Манфред — идеологическая неприязнь. Состоял в группировке, выступающей против девиантов. Документы на ноутбуке, переписки в соцсетях, показания свидетелей… О, rA9, я доказал это давно, полно же! Главное — не показывать личную заинтересованность. Во время второго дня он чуть не сорвался. «Я прихожусь ему приятелем», — и незаметно прикусил губу: нет, совсем не друг. Зал тогда ахнул и чуть не вскочил с мест; никогда в зале не было так светло от вспышек. Ему всё равно, такая реакция была ожидаемой. «Как ему вообще доверили дело?» — возмущались одни. «Приятель? Он же робот, чувствовать не может. Вот и дали», — отвечали консерваторы. «Вышестоящие по званию, по крайней мере, его бы остановили, будь что-то не так», — защищали сердобольные. Коннор полностью чист в этом отношении. Он может разделить грязную, сильную эмоцию и чистую, холодную мысль. Кто-то бросает на него взгляд, полный липкой, неприятной жалости; в иной раз она послужила бы невидимой пощёчиной («я жалок!»), но сейчас ему всё безразлично. Ни горя, ни стыда. Ни совести… У него всё это отключается, обрубается, как ненужный придаток. Если бы посередине процесса Коннор включил эти понятия, то сразу упал в припадок. Леманн и вся его компания в западне, в болоте. Он взирал на своего юриста непривычным, «беззащитным» взглядом без прищура — понимает, что эта особенность может плохо на нём сыграть. «Как можно! Не путайте показания, не занимайтесь софистикой*! Но всё же вы адвокат, вам нормально защищать бесчестных», — так и хотелось крикнуть этому чересчур холенному мужчине, который ловко менял значение одного понятия на тысячу других. Прокурор говорила в обвинение десять слов — адвокат возвращал в ответ сто десять. — Андроид — существо фактически неживое, — в тишине зала со стороны обвинения раздалось негромкое «ах»: Маркус. — С самосознанием, конечно. Но, ваша честь, можно ли это существо убить? Что считается смертью? Любой опытный юрист знает, что в законах защиты андроидов, как и в любых других новых законах, есть дыры. Он поворачивал слово с ног на голову, извращал понятие — всё, чтобы переманить на свою сторону придирчивых присяжных. «Не антагонизируй», — шептала идеальная картинка в голове. «Не суди, да не судим будешь», — четко рубил правду голос Хэнка. Шло окончание боя. Даже бойни, хотя такое простонародное слово Коннору не нравится. Ему остаётся сидеть в стороне и наблюдать за действием с подавленным вдохом. Что заставляло дыхание застревать в его глотке? Жертвы сидели и смотрели прямо ему в глаза. Чисто, открыто, не тая веры. Двое самых близких душ терзали его сильнее, чем весь процесс вместе взятый. Хэнк время от времени задумчиво почёсывал бороду, и в глазах его мелькали черти. Губы Маркуса порой приоткрывались так, словно он хотел что-то сказать. По залу пошёл шёпот — все начали понимать, что адвокат полностью выдохся. Каждая его зацепка всерьёз не воспринималась. Итак, последняя преграда разрушена; Хэнк, как бывалый полицейский, всё понял в начале и принял слегка развязную позу. Маркус полностью успокоился только в последний момент и начал посматривать на часы от скуки. «Жертвы» уже пострадавшими не выглядели. Судья поняла весь абсурд. И вот, Коннор стоит снаружи здания, как в муторном, непонятном сне, прокручивая мысленно все эти моменты. — Вас зовут Коннор? — к нему подошла прокурор. Он кивнул и вежливо улыбнулся. — Ваше имя?.. — Шейла, — она протянула руку, и андроид аккуратно её пожал. — Немного глупый вопрос… Могут ли андроиды курить? Просто у вас такой видок потрёпанный. — Конечно, андроиды могут курить, но эффекта на организм не будет. Где-то растрёпанность? Я не знал, спасибо, что сказали, — Коннор хотел пойти в здание и найти где-нибудь зеркало, но женщина придержала его за руку. — Нет, оставайтесь таким. Знаете, так вы больше напоминаете человека. Мне интересно было видеть лицо адвоката, когда он рассуждал о «неживых» андроидах и столкнулся с вами взглядом. — она выдержала паузу, чтобы сказать: — Ну, каким бы вы человеком не были, ко всяким плохим привычкам я вас приучать не буду. Вы слишком сильны для такого. — Шейла внимательно посмотрела ему в глаза. — Вот уважаю я вас, андроидов, — и получила в ответ мягкий смешок. — Вы нас переоцениваете, — он с интересом взглянул на собеседницу. Андроидов либо ненавидят полностью, либо полностью уважают. Та посмотрела на наручные часы. — Так-с, пойдёмте. Послушаем, что там судья скажет.

***

— Федеральный окружной суд Восточного округа Мичигана, — голос судьи чеканил приговор чётким стаккато, — приговорил признать Кёртиса Леманна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года виновным в покушении на убийство Хэнка Оуэна Андерсона тысяча девятьсот восемьдесят пятого года и Маркуса Манфреда и назначить меру наказания в виде лишения свободы на срок 4 лет в колонии общего режима. Коннор медленно выдыхает. Он дал бы Леманну 6 лет, но следует «дать должное» адвокату и присяжным, из которых девять человек (!) сказали: «Да, Хэнка-старичину жалко, но Кёртис тоже довольно стар. А Маркус вообще не человек». Но они выбились. — Друзья мои, — скажет потом Маркус, по очереди приобнимая Коннора и Хэнка, с его разрешения, — с таким судом и смерть не выглядит смертью, и жить потом страшно. — Это обычное правосудие, Маркус, не драматизируй, — ответит лейтенант, — поживёшь больше, и не такой ещё дряни насмотришься.