Echo of the past

— Хэй, хватит зарываться в себе. Я же не для этого сюда пришёл? Я лишь неопределённо хмыкнул и повернул голову в сторону говорящего. Это оказалось затруднительным движением, потому что лежал я на спине, с закинутыми за голову руками. В полном расслаблении при помощи веществ. Но кого волнует запрет на эти продукты, когда ты в Польше и каждый второй на определённой территории предлагает тебе приобрести? Не говоря уже о клубах, барах и прочих заведениях, где это более, чем в порядке вещей. Где скандальные вещи приветствуются во всех аспектах. — Наверное, — отвечаю я, смотря на темноволосую модель, раскинувшуюся напротив меня. Он сидел с сигаретой в зубах, томно курил и пристально следил за мной. Мурашки мелким табуном пробегают по телу от такого взгляда, господи… После того, как компания придурков, которые меня пришпилили, ушли, я некоторое время стоял с Ним на том же месте. Не то, чтобы у нас внезапно возникла взаимная эмпатия или что-то в этом духе, нет. Его харизма и то, как он вёл себя вне барных софитов, зацепила меня, не оставив пути к отступлению. Я всегда был падок на подобных личностей: ярких, характерных, влиятельных. Либо я так легко потакал своим хотелкам, либо же это было спонтанное воздействие алкоголя и травы, только вот желание, возникшее на мягкой софе внутри бара, никуда не улетучилось до сих пор. Как оказалось, парень — вовсе не модель. Учится на курсах программирования, а в свободное время зависает в клубах. Свободного времени, как он отозвался, у него теперь много. А я, в свою очередь, даже не стал уточнять, почему конкретно. По пути на мою съёмную квартиру мы разговорились. Не слишком откровенно, но достаточно, чтобы провести вместе ещё хотя бы несколько часов. — Эй, — я хочу, чтобы он обратил на меня внимание, но при взгляде на него понимаю, что он и без того в упор следит за мной. Немного коробит. — Кто те парни? Которые не побоялись разъебать мне половину лица? — А… — он неопределённо улыбается. — Они мне не друзья, но мы иногда тусуемся вместе. Как сейчас, например. Точнее, несколько часов назад. Интересно вышло, правда? Мне нравится его улыбка. Она, скорее, похожа на оскал лисицы, чем на здоровую человеческую улыбку. И мне это почему-то симпатизирует вдвойне. — Учитывая, что ты чуть не трахнул меня в баре — да, конечно, — отвечаю я, хотя, наверное, было наоборот. Я редко кому давал власть над собой в этом плане. Мне, скорее, нравилось слушать сладкие стоны своих жертв под собой, нежели быть на месте объекта. Лежать и ждать чуда — явно не моё. — А не наоборот? — приподнимая бровь, бормочет брюнет. — Казалось, что всё точно наоборот. И при таком раскладе я ни в коем случае не должен был идти к тебе в квартиру. И… вот так вот лежать с тобой, — он нагло ухмыляется, смотря прямо мне в глаза. Заигрывает, дразнит и издевается. Возбуждает. Я замечаю расплывчатым взглядом, как моя модель откладывает косяк в сторону в стеклянную пепельницу и ставит сооружение на пол под кровать. Переносит вес на руки и нависает надо мной. Слишком быстро всё вышло, я даже не смог успеть… отстраниться? — Ты ведь понимаешь, что я даже твоего имени не знаю? — спрашиваю я, опаляя его горячим дыханием. Потому что его лицо слишком близко. Слишком-слишком. И это воздаёт эрекцию в узких кожаных джинсах. — Пока что мне на это плевать, — отвечает он, приоткрывая губы в конце. — Только не говори мне, что перед тем, как кого-либо трахнуть, ты спрашивал его имя, Мартин. Он впервые называет меня по имени. И дразнит похлеще дьявола. И до чёрта самоуверен. Думает, что я сорвусь. Но не всё так просто. Нет уж, эта игра на двоих. — Хорошо, не скажу, — усмехаюсь я. И чувствую пульсирующую боль в области шеи. Брюнет слегка сдавил пальцами опоясывающий участок около кадыка, задиристо улыбаясь. Проводит языком вдоль солёной кожи с привкусом аромата одеколона. Прикусывает совсем слегка, словно проверяет мою реакцию, а я еле сдерживаюсь и уж точно не против. Всё, что связано с шеей — моя слабость и боль в одночасье. — О cholera, — автоматически ругаюсь я на польском языке, что в переводе означает «О чёрт!», и он полностью меня понимает. Я не привык к этому. Предпочитаю, чтобы мою ругань на десяти языках понимал только я сам. Я ощущаю, как он расслабился, намереваясь прибрать роль доминанта в свои руки; уже прикидываю, как перевалю самодовольную бестию на спину, но через секунду сдаюсь. Признаю, что иногда лучше быть снизу. При условии, что партнёр мне по вкусу. Сначала я чувствую, что мой брюнет отстраняется. Следом — телефонный звонок с интересной польской мелодией… где-то я уже слышал её. До боли знакомая песня, однако в состоянии штурма мозгов веществами мне сложно вспомнить, когда и с кем я мог слышать её. Телефон не мой, поэтому я остаюсь лежать, а брюнет с глухим цоканьем языка слезает с меня, шарит по полу с вещами и находит мобильный. Ответить он успевает в самый последний момент. И я подмечаю, что здоровается он со странным акцентом. С каким конкретно — понять мне сложно. Говорит пару общих фраз и поворачивается с толикой обиды. И вообще я не уверен, изъяснялся ли он на польском. — Мне нужно идти. Возможно, я вернусь. Быть может — нет, — Он неопределённо пожимает плечами, а затем натягивает узкие джинсы на тощие бёдра, кое-как найдя их в куче других вещей. Я киваю, вроде бы даже соглашаюсь. Мой темноволосый скрылся за дверью и закрыл её с громким хлопком. Пару секунд эхо раздавалось надо мной, а позже — тишина. Поглощающая и томная. Слишком опасная и устрашающая. Меня внезапно накрывает волной неосознанной и беспричинной тревоги, но понимаю я это не сразу. Дышать слишком тяжело, потому что на грудь словно сложили стопками тяжеленные книги. Следом меня окатывает волна агрессии. Знаете, не та, при которой ты просто покрываешь матом своих врагов, а более яркая и неконтролируемая. В такой момент я мог говорить самые ужасные вещи, о которых мог жалеть всю жизнь и жалею до сих пор, и полнейшую херню. Я глубоко дышал, до хруста костей сжимал пальцы в кулаки, в узлы сжимал собственные волосы. И я не знал, куда мне деться. Я мог бы даже лезть на стены, выть и орать. И я орал. Орал так громко, как никогда в жизни не пел или стонал. И я не знаю, кому и что конкретно хотел доказать. Я просто пытался излить свои эмоции хоть как-то, иначе они бы попросту убили меня. И сорвался бы снова, как однажды. В пальцах была зажата пробка от пивной бутылки и лишь спустя некоторое время меня в чувство приводит ощущение боли. Я даже не заметил, что острые железные края вошли в мягкую ладонь, оставив несколько круглых одинаковых кровавых следов. Я даже смог бы разглядеть собственную плоть, не будь так много красного на коже. Не знаю, сколько я просидел, всматриваясь в истекающую кровью ладонь, которая перепачкала и меня, и всё вокруг. Например, диван. Однако я смог немного успокоиться; буйство и необоснованная агрессия поутихла. Трезво мыслить я смог не раньше, чем через час глубочайшей прострации. Я чувствовал лишь опустошение, не более. Словно из меня выкачали весь воздух до последнего квадратного миллиметра, а кости изломали на тысячу раз в одном месте. Глубоко вздыхаю и поднимаюсь на ноги с отвратительным хрустом затёкших суставов. Захожу в ванную, попутно включая ледяной напор воды. Сначала умываюсь, даже не промыв рану. Просто потому что мне плевать, мне срочно нужно было охладить лицо. Затем держу секунд десять испещрённую глубокими зубцами кожу под холодной водой и поднимаю взгляд в зеркало напротив. Смеюсь. Сначала просто смешок, дальше — череда истеричных вздохов. Я начал смеяться слишком громко, но мне было уже всё равно. Я понимал, что так быть не должно, но почему бы и нет? Очередной взрыв эмоций. Б, а м Спустя минуту прекращаю голосить и слишком серьёзно всматриваюсь в своё отражение. Краска, которая въелась в мои волосы месяцев пять назад, почти смылась, оставив оттенок между натуральным цветом и когда-то полученным в ходе кисти. Меня бесили собственные волосы до усрачки, но я слишком боялся срезать их до стандартной мужской причёски. Синяки под глазами слишком приметны, но я не обращаю на них внимания и сразу перевожу взгляд на глаза. Знаете, это немного странно — смотреть в отражение собственных глаз. Мне стало страшно. Очень. Очень страшно. И я словил тревожное состояние снова. На задворках сознания я понимал, что снова возвращаюсь в состояние прежних лет. Я жил с этим, как с должным: иногда мирился, иногда бунтовал. А бунтовал я чаще, чем приходил в гармонию с собственным сознанием. Цокаю языком от бессилия. Ну, что ж, Мартин. Доигрался.