Echo of the past

Осознание, что бесполезно протираться на кровати время для бодрствования, приходит не сразу, ближе к полуночи. Ночь я провожу на улице и скуриваю несколько сигарет подряд, прежде чем принять какое-либо необдуманное решение. Я невольно вспоминаю о своей прошлой жизни — жизни в другой стране, с другими людьми и приоритетами. Приоритеты. При упоминании этого слова сжимается в груди. Я вспоминаю ещё одну историю из копилки своих похождений. И мне становится дурно, но так сильно подмывает перелистать все эти фрагменты в мыслях… поэтому руки совершают механическое движение: скрипит колесо зажигалки, огонь соприкасается с кончиком сигареты, поднимается дым. Я расскажу её сам себе. И не даю обещания, что будет не больно. Этого обещания дать невозможно. Когда моя история с Евгеном закончилась, я перестал искать какие-либо связи с людьми. Не потому, что не хотел делать себе очередной раз больно, нет. Я погрузился в учёбу с головой, потому что этот год был решающим — одиннадцатый класс, как никак. Пик моей жизни. В феврале я загремел в больницу с внутренним отёком горла. Это была аллергия, но на что — бог его знает. Неделя мучений в детском отделении, боязни пить воду, а о еде и речи быть не могло. Я чувствовал себя слишком разбито, потому что чуть не умер в прямом значении этого слова. Представьте: суббота, утро. Завтрак. В одно мгновенье становится сложно глотать, в другое — дышать. Слёзы на глазах и мать с дрожащими руками напротив. Она всё поняла: у меня и до этого были признаки аллергии на орехи или косточковые продукты. Позже я грешил на ебучий протеин с добавкой. Она вызывает скорую, звонит соседям, а я задыхаюсь. Мне, чёрт, так страшно. Так страшно до ужаса. Но я благодарен ей за предусмотрительность или чистую случайность — дома была ампула с антигистаминным веществом против аллергических реакций. Скорая приехала только через сорок минут, а я, по словам матери, синий сижу на кровати, лихорадочно подчищая телефон и выходя из социальных сетей. Это не шутка. Так действительно было. Что было позже — думаю, догадываетесь. Меня увезли на скорой в реанимацию. Позже перевели в палату. А уже через две недели я вернулся домой. Однако вернулся я уже не тем человеком — вкус к жизни совсем пропал. Мне было страшно сделать лишний шаг в доме — я боялся, что снова физически почувствую этот ком в горле. Я плакал утром, днём и вечером. Ночью тоже, потому что боялся уснуть и не проснуться. Все эти избитые фразы, мол, мечтаю лечь и не проснуться — ёбаные ваши клише, я матерился на них как только мог, когда видел. Реабилитация заняла около месяца. Представляете, я целый месяц просидел дома, избегая каких-либо контактов? Мне прописали диету, в которой разрешалось от силы два продукта: картофель и чай. Я приходил в себя слишком медленно, слишком болезненно. Мне пришлось обретать смысл жизни заново и, слава себе, я смог снова функционировать. Возобновил усердную подготовку к экзаменам и навсегда забыл о слове «любовь», «привязанность» и единственным перифразом считал «Мартин-иди-нахуй-со-своими-ублюдскими-желаниями». Май. Конец учебного года, пик подготовки. Ещё немного предыстории, чтобы вы поняли мои намерения: в восьмом классе к нам перевели парня. Я сразу зацепился за него, потому что он пытался делать всё как можно лучше других. Мы глупо, слепо и наивно соревновались в написании заданий или ответах на уроках. С тех пор я его полюбил. Сначала, конечно, влюбился, но позже откинул эту мысль, ведь обычная влюблённость не длится три блядских года. Краем мозга ведь понимал, что это театр абсурда. Позже у него появилась девушка, и я окончательно отступился от своих чувств. Однако они наплывали на меня с каждым разом, когда я его видел. Слышал. И так в течение шести лет, до сей поры. Я советовался с Лексом, который знал о моей жизни абсолютно всё. И я нередко отпускал шутки, что, в случае моей головокружительной известности, он напишет обо мне несколько томов биографии и срубит немало денег. Пришёл к выводу, что мне терять нечего. Осталось учиться несколько дней, потом — выпускной, последняя встреча. И все мы потеряемся навсегда. Поэтому я придумал своеобразный план захвата, продумал все диалоги до мелочи: что, как и где. Но подходящий момент никак не подворачивался, а время шло. В середине мая вышел новый альбом нашей любимой группы. Тогда я ещё не знал, что он вышел, но этот парень с горящими глазами дал мне об этом знать. Я позвал его перекурить на перемене и мы разделили его пару наушников. Представьте: расслабление от сигареты, в ушах — любимый звук и голоса, а лица так рядом, что повернись — и момент неизбежен. Курить сигарету невозможно было вечно, поэтому мне пришлось решить: отступиться вновь или попытать судьбу. И я решился на последнее. Спрашиваю: — Ты не хочешь попробовать? Он удивлённо смотрит на меня. Я предугадал даже этот жест, поэтому следующая фраза была заготовлена. — У тебя сейчас кто-то есть? — Сейчас нет. Он поворачивается по направлению к школе и мне нечего делать, кроме как плестись следом. Не выдерживаю навалившегося молчания и говорю: — Ну так? — Только долбоёбы отвечают «нет». А теперь представьте ещё одну картину: когда ваше сердце начинает бешено стучать. Это не метафора, ни в коем случае. — Значит ответ положительный? — Получается так. Мы поднимаемся по лестнице на урок химии. Я останавливаю его перед кабинетом, хочу оттянуть этот момент. В коридоре — никого. Притягиваю его к себе и слегка целую. Он не успевает ответить на мой жест, говорит: — Давай не здесь. Не в этой атмосфере. Я через силу посмеялся. Атмосфера действительно была совсем не та, потому что опоздания на химию карались смертными приговорами. Однако по окончанию учебного дня мы не обмолвились ни словом. В социальных сетях — тоже. На следующий день он должен был прийти ко мне домой на занятие по истории. Так уж вышло, что я начал заниматься репетиторством и ему пригодились мои навыки. На следующий день мы вновь не контактировали. Мыслей, на самом деле, было много: он стесняется, не хочет афишировать или просто… блефовал в прошлом дне. Однако я понимал, что он — не тот человек, который стесняется или врёт. Ему присуща прямолинейность и грубость. Поэтому я нацелился на разговор в день, когда было назначено учебное занятие. Мы пришли не вместе, потому что он ещё задержался в школе. Поэтому у меня ещё оставалось время обдумать свои слова. Спойлер: я нихуя не обдумал. Ещё один: в тот день мы так и не занимались историей. Он пришёл через полтора часа и мы говорили о разном: об учебе, экзаменах, бытовых мелочах. Но ни слова о нас. И я попытался завязать разговор, но слов не находил, а те, которые были припасены для крайнего случая, так не вовремя забылись. Ничего путного из моего вопроса не вышло и он смотрел на меня слишком странно. Смелость вернулась ко мне лишь спустя нескольких минут мыканья: — Я насчёт отношений… что происходит? Что между нами? Он пересел с соседнего стула на диван. Тот, что подальше. И начал разговор слишком искусными словами о том, что такая тема не могла быть решена вчерашним днём. Я согласился. Он говорил, что его не интересуют отношения сейчас. Пояснял, что в восемнадцать лет иметь серьёзные отношения — глупо, ведь когда-то тебе будет тридцать, будет жена, а ты, фактически, ещё в восемнадцать был формально женат. Короче говоря, ссылался на нужду свободы в мыслях и хуе. Я спорил с ним на нескольких моментах, но в целом соглашался. Моя точка зрения была примерно та же, но, почему-то, я не осмеливался сказать это. Молча слушал его монолог. И всё свелось к тому, что он явно давал понять об отсутствии желания что-то со мной иметь. Знаете, я терпел эту грёбанную смесь чувств три года. Последние несколько недель проводил с ним на занятиях, создавая фундамент. А получил ответ, что он, якобы, просто не тот человек, с которым нужно строить отношения. И я даже задумался о том, что моя трёхлетняя любовь не стоит и гроша. Что она и чёрту не сдалась. Мы много раз выходили курить. Резко перешли на другие темы: обсуждение выпускного, той же учёбы, шутки про пьяных учителей. Знаете, что-то такое типичное и присущее нормальным друзьям. Хоть я после его заявления и отступился, но скопившийся напор, упёртость и внутренний бзик требовали продолжения. Поэтому спустя несколько часов безделья, когда мы смеялась на всю квартиру с шуток и слушали на фоне новые треки из альбома группы, я его поцеловал. С языком. И он ответил, но как-то пассивно. Миг — моя пятая точка на его коленях. Ещё один — его руки под моей рубашкой. Рваные вздохи, эйфория. Третий — моя спина прижата к дивану, а его вес давит на всё моё тело. Жжение на коже от царапин. Музыка стала приглушённее, потому что я лёг на телефон — источник звука. Пустота в голове. Ни единой мысли. Звонок его телефона. Несколько минут — и он уходит. На прощание мы, конечно, покурили. — Отвлёкся? Я пожалел, что во время разговора пизданул ему фразу в ответ на «Зачем тебе эти отношения?» типа «Я хочу отвлечься от учёбы, слишком устал». Он цеплялся за слова, и я понял, что он любит это делать. Любит переворачивать их в свою пользу. И этот его вопрос «Отвлёкся?» выбил меня из колеи. Я тихо проговорил ему в губы что-то в роде: — Ну… так, немного есть. Последний лёгкий поцелуй по моей инициативе. Звук закрывающегося лифта. Пустота. Перекручивая эту страницу своей жизни, я и не думал, что переживу те же эмоции так ярко, словно этот день был лишь вчера. Так уж сильно он врезался в мою память. Я понимаю, что на протяжении этих мыслей выкурил ещё три сигареты и эта — последняя в пачке. Нужно бы купить ещё, но меня дико начинает тошнить. В следующие минуты содержимое желудка с противными всхлипами оказывается за лавочкой в кустах сирени и каких-то причудливых сорняков, так заботливо выращенных жильцами дома. Ну, по моему скромному мнению, кажется, что так. Мне слишком плохо. Я не понимаю, в какую сторону поставить ориентир, хоть какое-то жизненное направление — податься в учёбу, пахать на работе или вообще уехать из этой страны в поисках лучшего. Последний вариант кажется не таким плохим — с самого детства я рассматривал Германию как одно из желаемых мест переезда. С моими знаниями немецкого я быстро вольюсь в менталитет. А деньги не являются проблемой, я всегда умело распределял бюджет. Но… Винсент? Селия? В какой момент я стал думать о них равнозначно — не знаю. Я научился не привязываться. Точнее, нет, не так. Привязывался я всегда слишком быстро, как бы не хотел. А вот отвязываться — запросто. Мне просто нужно несколько дней. И всё. Всё будет хорошо, как раньше. Эта мысль настолько ошеломляет, что я начинаю посмеиваться про себя. Действительно, а что меня держит? Билет купить я могу прямо в эту же секунду, стоит только дождаться дня вылета. Вещей у меня немного — я привык кочевать по местам жительства. Чувств у меня тоже нет — остались лишь тлеющие угли да пепел. Но что-то всё же останавливает. Не могу понять, что именно, поэтому автоматически, когда нервничаю, начинаю кусать губы и щёлкать костяшками пальцев. Мысли хаотично разбредаются, не желая при всём моём желании создать какой-нибудь путный поток мыслей. Может, я просто не рождён для жизни в Польше? Или просто судьба неудачно пошутила и мне не стоило сюда и вовсе приезжать? Меня снова начинает мутить и рвать. Сгибаюсь в три погибели, чтобы утихомирить расплывающийся цветок боли в животе. Сижу так в течение пятнадцати минут, пытаюсь ни о чём не думать, и это срабатывает. Меня отпускает. Иду до соседнего магазинчика, чтобы купить воду и сигареты, как в прошлый раз. Возвращаюсь обратно на эту самую лавочку, умело огибая лужи собственного производства. Полощу рот. Закуриваю. Проходит пять минут. Десять. Полчаса. На плечи ложатся руки. Совсем легко, еле ощутимо, но мне достаточно и этого малоосязаемого чувства, чтобы вздрогнуть и поднять взгляд. — Ну и какого хера ты здесь расселся на два часа? — Всего два? — Я усмехаюсь, потому что по моим мерках прошло как минимум четыре. — А тебе вообще какое дело? Ноа не спешит убрать руки, он пилит меня взглядом холодно-серых глаз и даже не улыбается. Это совершенно ему не свойственно. Он садится на корточки прямо передо мной, чтобы уличный фонарь, который защищал мои глаза от света, вновь ударил ярким лучом в этот кусок улицы. Уверен, что сейчас-то он видит опухшие и красные глаза, но мне плевать. Я сейчас вообще не функционирую нормально, ни слова о язвительных диалогах. И мы оба молчим, как дураки, в течение нескольких минут. — Мартин… — Хуяртин. Ближе к делу. Чужое действие слишком легко манипулирует моими расслабленными мышцами. Корпус подаётся вперёд, а голова слегка наклоняется вниз под пальцами блондина на затылке. Он целует меня. Без всякой страсти, языка или эмоций. И я непроизвольно отвечаю, хотя не должен. Или хотя бы из уважения к этому парню, потому что полчаса назад он бы и близко ко мне не подошёл. Эта мысль заставляет меня улыбнуться сквозь медленные поцелуи и из горла вырывается невольный смешок. Ноа не реагирует, но приоткрывает глаза. На несколько мгновений мы устанавливаем зрительный контакт из полуопущенных век, но я сдаюсь. Закрываю глаза первым. И первым углубляю поцелуй. Без всяких «потому что».