Надежда над горизонтом

      Внезапное нападение прибавило забот всем. Когда весь посёлок и, на всякий случай, завод прочесали, когда убрали все трупы — и своих, и вторженцев, — и похоронили их в двух длинных траншеях за стенами Фермы, когда пленника допросили, а охрана на стене получила хороший втык, оказалось, что меньше хлопот не стало всё равно.       Шестерня пошерудил пальцами редеющие волосы и устало прислонился к стене одной из мастерских. Он всю жизнь был просто технарём, а пришлось вместе с прочими сильными мира сего решать вопросы. Вот за что ему такая «радость» на старости лет?.. Нет бы просто железки чинить.       Общими усилиями удалось восстановить примерную хронику дерзкого нападения. Перед бурей на Свинцовую Ферму под видом торговцев прибыл конвой, якобы с топливом. Что случилось с настоящими торговцами, ещё предстояло выяснить, но Шестерня был уверен, что они уже кормят ползунов, а их головы пополнили коллекцию Скротуса и его приятелей. Допрос пленника не принёс особых результатов — безумец, брызгая слюной, с пылом фанатика обещал всем «предателям» кары одна другой страшнее и славил Кровавого Бога. Из него почти не удалось вытянуть ничего полезного, но его безумная убеждённость даже пугала: прежде ни бойцы полураспада, ни даже головорезы Скротуса не отличались таким фанатизмом.       Охранники, растяпы, даже не проверили бочки… Конечно, можно было б сказать: да кто ж знал? Но Шестерня это оправданием не считал. Что, забыли все, в какое время живут, расслабились, ушки развесили? Ну вот и расплатились, начиная с бестолковых охранников. Остальным теперь несдобровать — может, Фуриоса и не пустит в расход всех провинившихся, как это сделал бы Калаш, но Шестерня им не завидовал. Но и не сочувствовал. За безалаберность, от которой пострадали другие, те, кого эти олухи должны были защищать, надо платить.        А дальше началось. Головотяпы Помойки вырезали работяг и попытались подорвать ангар, но что-то у них пошло не так. Видать, неверно рассчитали заряд, вот разрушения и вышли минимальными, и роли быстро поменялись. И все ублюдки остались на Свинцовой Ферме — правда, явно не в том виде, в каком они планировали. Кроме одного, сбежавшего, который как в зыбун провалился. Его, конечно, искали, но и Шестерня, и все разумные сходились во мнении, что едва ли найдут. Наверняка его давно уже нет на Ферме.       И это было хуже всего. Если один из вторженцев сумел утечь, как песок сквозь пальцы, это могло значить только одно: кто-то ему помог. И именно очевидное наличие скучающих по прежним «славным» временам тупоголовых придурков осложняло задачу. Откуда взяться уверенность, что предателей в охране нет, что те снова не впустят на Свинцовую Ферму врага? Что никто из населения не поможет ему?        Конечно, подобными подозрениями увлекаться не стоило, а то так и резьбу запросто сорвёт, но теперь на Ферме стоило держать ухо востро. Ещё б знать, кому из местных можно верить, чтоб наверняка… Что ж, оставалось только сохранять осторожность. А охраннички, если у них осталась хоть капля мозгов, теперь наверняка будут осматривать всё, что въезжает на Ферму, до последнего винтика. Оно, конечно, правильно и полезно, да только это должно было быть сделано, что называется, ещё вчера.        Кроме того, Фуриоса собрала всех жителей и работяг за посёлком и говорила с ними. Говорила долго, и некоторые её решения были встречены с явным недовольством. Например, отныне и до тех пор, пока опасность не минует, все припасы, включая топливо, Свинцовая Ферма будет получать только через Цитадель. Это осложняло торговлю и ставило Ферму в ещё более зависимое положение, хотя те, кто использовал голову не только для того, чтобы ей есть, понимали, что такие меры оправданы. Но Фуриоса говорила, и недовольный ропот стихал. Шестерня уже видел такое прежде. Сила голоса воительницы словно гипнотизировала, её аура спокойствия и величия, окружавшая её плотным коконом, не оставляла места сомнениям. И старый механик не сомневался: большинство оружейников, конечно, будут бухтеть и жаловаться, но примут волю Фуриосы: надо — значит, надо, при Калаше и больше проблем было, а тут они хотя бы случились по необходимости и обещали быть временными.        Но оставалась та прослойка, которая слишком противилась переменам или больше всего пеклась о своей шкуре. И вот от этих стоило ожидать любой подлянки, только попробуй их ещё отыщи — умная крыса себя раньше времени не выдаст и о своих взглядах на каждом углу не заорёт. Но будет вредить исподтишка, и это может однажды обернуться чем-то даже худшим, чем недавняя вылазка головорезов.        И именно эти мысли не давали Шестерне покоя. Увы, всё, что у него было – лишь предположения, и если на Ферме скрывались предатели, он даже не мог знать, откуда придёт удар. Всё, что оставалось – сохранять бдительность и ждать.       Результатом налёта, кроме кучи мертвяков, стали два с лишним дня разбирательств, поисков и работы. Удравшего чужака, которого упустили они с Лейком, так и не нашли. Когда убрали все трупы, предварительно обчистив их, и разобрали завалы, выяснилось, что беглец как сквозь землю провалился. Всеобщие поиски ничего не дали. Тост подозревала, что среди местных были те, кто помог этому засранцу. Зачем же? Просто потому, что так и не смирились со сменой власти. Глупо, но не стоило недооценивать чужую тупизну — а её было непозволительно много и у врагов, и у союзников. Вроде бы охрана уже крепко получила за то, что пропустила вражеский отряд на территорию… Ведь стоило, стоило ждать от газтаунских такой подлянки! О том, откуда эти песчаные крысы явились, несложно было догадаться — даже если Тост не знала бы, что это выболтал расколовшийся пленник в перерывах между восхвалениями Скротуса и какого-то божка.       Может быть, он и ещё что выболтал, но они с Лейком на допросе не присутствовали и знать наверняка не могли, Тост только видела издалека то, что осталось от этого засранца. И, странное дело, она не испытала ни жалости, ни ужаса, ни отвращения – только какое-то брезгливое любопытство.        Приятеля Тост куда больше занимало другое: ещё одно испытание «огнёвки», причём не на стрельбище, а в деле, в бою, оказалось удачным, но самое главное — Фуриоса его изобретение одобрила. Вот так и получилось, что они оба чуть не забыли о другой, не менее важной затее.       — Если бы я знал, что эта тварь изнутри так воняет! — Лейк соскабливал ножом остатки изжелта-белёсого мяса с внутренней части пластины. — Между прочим, если б не солдатики Скротуса, эта сволочь не успела бы протухнуть!       Тост не ответила, крепче сцепив зубы. Только сейчас они наконец-то смогли перейти к разделке трупа вороночника, чтобы сделать броню, и за это время лежавшая в сарае пустынная гадина начала разлагаться. Тост подозревала, что и прежде внутренности вороночника источали отнюдь не запах соланума, но сейчас тушу жука-переростка можно было использовать в качестве химического оружия. Повязки, закрывавшие рот и нос, спасали слабо — когда вороночника избавляли от его замечательного панциря, от вони даже глаза резало. Кое-как содрав пластины и оставив на потом голову и ноги, изобретатели отволокли оставшуюся тушу баграми до мусорной ямы, совсем не уверенные в том, что за это местные их не проклянут. Осталось только очистить отхваченные в прямом смысле с мясом пластины.       Отирая в очередной раз руки ветошью, Тост с тоской покосилась на канистру с водой. Они с Лейком невозбранно присвоили её в одном из цехов — для питья эта вода не годилась, но за неимением лучшего помыть руки можно и ей. Хоть чем, лишь бы отмыться от этой гадости. Но, увы, только после того, как они закончат с отскабливанием. Воды мало, её нельзя тратить каждый раз. Девушке уже казалось, что за время работы мерзкий запах въестся в кожу намертво, и ни песок, ни драгоценная вода уже не помогут…       — Потом нужно будет ещё убрать эти… волоски, — Тост перевернула отчищенный от остатков мяса кусок панциря и осторожно дотронулась до жёсткой щетины длиной местами в палец. — Они колючие.       — Колючие, а для шипов слабоваты, — хмыкнул варбой. — Так что срежем, они будут только мешать. А бронька должна помогать хозяину, а не мешать ему.       Доскоблив ещё один кусок, Лейк от души потёр его изнутри песком, а потом зашвырнул к остальным «чистым» пластинам. Тост не думала, что такой способ отчистить заготовки изнутри как-то поможет.       — Если получится броня, в деле она так и не проверится, — заметила она. — Враги будут разбегаться от этой вони.       Лейк хмыкнул.       — Ну ты же не думала, что мы прямо так из них что-то будем делать? Если понадобится, возьмём ещё канистру. И я достал спирта. — Парень нацелился на пока ещё целую голову вороночника. — Протрём потом изнутри. Не поможет и это – попробуем обжечь или высушить на солнце, что-нибудь да сработает. Но лучше бы разобраться с этим поскорее. — Он резко оборвал сам себя и несколько секунд смотрел на покрывающие голову дохлой твари пластины брони. — Так, основу я достал, нужно будет только распилить эти штуки поудобнее и просверлить, чтобы крепить…       — Распилить? — Тост вскинула брови. — Броня очень крепкая.       — Удар держит, да. Но пока я этого вороночника разобрал на части, волей-неволей заметил, что распилить его панцирь всё-таки возможно. Долго, нудно, тяжело, но можно. Башку точно придется пилить. — Он поднял голову жука. — Хм, а из крючков, если выйдет заточить, получатся хорошие ножи…       — Главное, не поранься. — Тост тоже зашвырнула свой кусок панциря к уже очищенным. — Якир говорил, они ядовитые. И да, их два, один нож мой!       Лейк засмеялся, откладывая башку в сторону: с ней предстояло ещё много возни, пока же стоило отскоблить панцирь.       — Твой так твой, сестрица, только его ещё сделать нужно! — И перевел взгляд на заостренные ноги твари. — И грабки тоже, может быть, сгодятся… Если получится, то полезная же сволочь эти вороночники! И давай-ка побыстрее закончим с чисткой, — добавил варбой. — Мне уже не терпится приступить к делу.        «Ты живёшь, только пока тебе позволят», — эту нехитрую истину должны были усвоить все Щенки. «Ты живёшь лишь для того, чтобы умереть», — Стигма изо всех сил сопротивлялась этой мысли, ведь прекрасно понимала, ради кого подразумевалась эта смерть.       Во имя Несмертного, что правит Цитаделью.       Мама говорила, что Тима забрали наверх — когда-то давным-давно. Что когда-то Тим был, а её самой не существовало. Ни Претти, ни Стигмы. Это казалось странным. Невозможным. Не мог кто-то из её семьи прислуживать Несмертному, унижаясь за воду и жратву. Не могло быть у неё брата, который тоже мазал лицо побелкой и жил лишь до тех пор, пока ему позволят.       Не было никогда у неё брата. Не было у её мамы сыновей. И самой её не было — рыжей пылью рассыпалось имя, засохли на солнце два трупа. Мама — и дочь…       Новое имя, полученное от Несмертной, казалось насмешкой. С другой стороны, старуха-лекарка считала его хорошим. Не хуже прочих, как сказала Илва, но ведь ей и Несмертная казалась не хуже прочих! Илва не хотела видеть, что Фуриоса такая же, как Джо. Ну что ж, у каждого свой путь.       Как и у Стигмы. Как и у её товарищей. Выбор был невелик. Вставай и дерись, а будешь лежать — заглохнешь. Не сейчас, не во время дрессировки, но потом. Заглохнешь глупо и бесполезно. Фиговая выйдет смерть.       Удары сердца глухо отдавались в ушах. Пол, на который её в очередной раз сшиб чужой удар, качался. Но сдаться ей не позволили бы.       — Вставай! — И ощутимый тычок ботинком в бок. — На сегодня страдания не закончились!       Стигма хотела зашипеть в адрес Бадди, но сдержалась. Не сейчас. Пусть думают, что она смирилась со всем и приняла свою участь — новое имя, новую судьбу, новую роль. Пусть Несмертная думает, что Стигма живёт лишь до тех пор, пока ей это позволяют, и умрёт за Фурию по приказу.       Однажды Фуриоса поймёт, как сильно ошиблась, но будет уже поздно. И тогда левый локоть Стигмы обнимет новый порез — будущее кольцо шрама.       Нельзя сказать, что нападение на Свинцовую Ферму стало совершенной неожиданностью, несмотря на всю наглость — или непрошибаемую тупость — Скротуса и его головорезов. Сами того не понимая, они помогли Фуриосе: если кто-то из оружейников ещё сомневался, правильную ли сторону выбрала Ферма, то после учинённой резни даже идиотам было очевидно: дружить с Газтауном куда опаснее, чем подчиняться Фуриосе.       …Хотя кто-то ведь помог скрыться беглецу…       Боялись ли правительницу Цитадели после налёта или уважали — было неважно. Дельцы Фермы окончательно присмирели и избегали спорить с ней даже в мелочах, а недовольство касательно новых правил с поставками быстро удалось унять. Джекки же аж подсуетился и отдал старый сейф с ключом, заверяя, что этот хлам принадлежал Калашникову. Видать, хотел загладить вину за покушение, да только нечем было. Хотя судя по роже оружейника, ему очень хотелось прикарманить содержимое сейфа, и Фуриоса должна была разобраться, что же из калашниковского хлама так заинтересовало Джекки.       В почти пустом сейфе обнаружился странного вида пистолет — потёртый, без привычного магазина, устроенный иначе, чем всё оружие, которое Фуриосе доводилось держать в руках. Она не знала, откуда ей это известно, но была уверена: во всей Пустоши не найдётся никого, способного починить и зарядить его. Не хватит ни знаний, ни технологий. Этот пистолет был слишком стар для нынешних людей и слишком сложен. Красивая, но бесполезная игрушка, которую Фуриоса с сожалением отодвинула в сторону. Пошарив в сейфе, она вытащила ещё какой-то свёрток, развернула и разгладила его, чтобы рассмотреть повнимательнее. Пожелтевшая, обтрепанная по краям тряпица с каким-то рисунком, немного похожая на карту. Знакомые дороги Пустоши, болота, оставшиеся от Зелёных Земель, аэропорт Стервятников, колючие линии гор, тусклые значки, похожие на треугольные скалы Цитадели, воронка карьера на Свинцовой Ферме с кривыми трубами Топливного Города — треугольник силы, который когда-то подмял под себя Пустошь, — и нечто странное в пустыне. Звезда среди мертвых камней и песков, к югу от Газтауна, обведённая непонятной спиралью. Интересное местечко… Что бы это всё могло значить?       Надо будет добраться до тех краёв, проверить некоторые предположения. Если Якир прав, то промедление дорого обойдётся и ей, и Цитадели, и всей Пустоши. Но сначала — бензак, которого и так не хватает. Сначала выбить Скротуса из Газтауна, выгнать из старой норы, а потом уже нырять в неизвестность.       Где бы ещё взять на всё это силы — и людей, и технику…       И всё-таки нельзя оставлять сынку Несмертного то, чем он дорожит гораздо больше, чем всем Газтауном. Нельзя дать ему окопаться, нельзя дать передышку, нельзя — но придётся. Иногда приходится отступать на шаг назад, чтобы сделать три вперёд.       Пока что ей следовало сосредоточиться на текущей цели. В первую очередь — решить вопросы с припасами и с людьми. Лояльность Свинцовой Фермы сглаживала часть проблем с пополнением рядов бойцов, но лишь отчасти. Но в Пустоши всё ещё оставалось достаточно общин, многие из которых не выстоят против собирателей черепов, а новости даже по пустыне разносятся со скоростью бури. А значит, те, кто хочет жить и хотя бы немного понимает, что к чему, примут власть покровителя, который даст им защиту. Нужно лишь найти веские аргументы.        Фуриоса убрала карту со странным оружием в сейф и захлопнула крышку. Сначала — самое необходимое. Она развернулась и шагнула за дверь, где её ждали бойцы-телохранители и перевязанный Хоук.       — Выдвигаемся, — кивнула она воину полураспада. — К вечеру я должна быть в Цитадели.       Но сейчас у неё оставалось ещё одно дельце.       Работа над бронёй из панциря вороночника затягивалась. Сначала пришлось потратить немало времени на то, чтобы как следует отчистить хитиновые пластины. Но распилить куски панциря на заготовки и убрать жёсткие щетинки оказалось куда более сложной задачей. Впрочем, а кто обещал, что будет легко?       Отложив в сторону разрезанный на две части кусок хитина, Тост устало выдохнула.       — Так мы будем пилить все это ещё долго, — посетовала она, отряхивая руки от опилок. — Едва поддаётся…       Лейк усмехнулся:       — А чего ты хотела? Это ведь будет броня. Броня и должна быть крепкой. — Он устало зевнул, рассматривая две готовые небольшие пластины. — А вот с этим проблемы. Получается зазор, в него нож без труда пройдёт, а заполнить место вокруг больших пластин надо. Так не годится… Можно попытаться их опилить, но потеряем время и материал… Нужно попробовать внахлёст, вроде чешуи, иначе в нашей затее не будет толку.       Пока Лейк рассуждал вслух, Тост принялась осторожно распиливать следующий кусок брони по нацарапанной гвоздём неглубокой борозде. Несколько частей они решили оставить целыми и использовать для защиты груди и живота, а из слишком сильно закруглённых — сделать наплечники. Идея брони, на первый взгляд, была неплохой. Изобретатели, раздобыв огрызок карандаша и обломок доски, даже набросали примерную схему — но воплотить эту идею в жизнь оказалось тяжелее, чем им думалось.       — Крепить тонкими веревками не стоит, — продолжал Лейк, который успел вскочить на ноги и теперь расхаживал взад-вперед по мастерской. — Это будет ненадежно, они сами могут перетереться об края пластин. Возможно, проволокой? Нужно где-то достать её побольше, хоть мы и успели натянуть немного… Кое-где добавим металл.       — Не выйдет слишком тяжело? — Тост на секунду оторвалась от дела. — Хотя панцирь этой твари по ощущению лёгкий.       Она демонстративно взвесила в руке крупный обломок хитина. Лейк кивнул ей:       — Посмотрим, как выйдет. Может, обойдемся и без железок… Хотя я бы кое-где добавил кольчужное плетение, мне тут местные показывали, если навостриться, это не так уж сложно. Значит, понадобится ещё больше проволоки… — Он потёр подбородок, подняв глаза к потолку. Перепачканные пальцы оставили на коже следы, но слишком увлечённый Лейк даже не заметил этого. — Хотя железки сильно греются на солнце. И быстро. На грудь и живот, как мы и думали, лучше будет приделать большие пластины… На спину, пожалуй, тоже. Хотя бы на поясницу. Они малость скруглённые, это хорошо.        Он продолжал рассуждать, раскладывая на столе уже готовые пластины. Тост отложила в сторону недопиленный кусок хитина и подошла ближе.       — Я не знаю, как делают броню, но мне кажется, это хорошая идея. — Она постучала пальцем по самой большой заготовке. — Смотри, эту и эту пластины можно сделать немного внахлёст… как раз прикроют грудь и брюхо, и зазора не будет.       — …а на бока добавим пластины помельче. Говорю же, можно будет попробовать положить их, как чешую, — продолжил Лейк.       Склонившиеся над столом изобретатели и не заметили, как в мастерской появилась Фуриоса. От созерцания заготовок и обсуждения они оторвались, только услышав за спинами голос военачальницы:       — Как идут дела?       Оба почти синхронно обернулись.       — Пока что мы в процессе, — честно ответил Лейк и виновато развел руками. — Работа не самая простая, и двух пар рук здесь маловато.       Тост промолчала. Она не знала, даже не могла предположить, как отреагирует на его ответ Фуриоса, слишком странной та стала после бунта и покушения… Или раньше? Или она была такой всегда? Тост не знала, но всё же предполагала, что вспышки ожидать не стоит.       И не ошиблась. Воительница смерила их внимательным взглядом и просто сказала:       — Ладно. — Она подошла ближе к столу. — Показывайте, что вы придумали. Только быстро.       Мгновенно просияв, Лейк, подхватив со стола нарисованную ими изначальную схему брони, принялся объяснять, что именно и как они собираются делать. Тост пришлось несколько раз поправить его или дополнить, но, кажется, они всё-таки сумели объяснить свою задумку довольно точно. По непроницаемому лицу Фуриосы сложно было судить, понравилась ли ей их идея, но и с ходу отказываться она не спешила.       — Хорошо, что Тост тогда обратила на это внимание, — меж тем добавил Лейк. — А то так и оставили бы эту тварь там… Панцирь у нее лёгкий и прочный. Если получится…       Фуриоса жестом прервала его и подняла со стола самую крупную пластину. Взвесила её в живой руке. Усмехнулась, переведя взгляд на схему.       — Действительно, лёгкая. Что ж, хорошая мысль… Пожалуй, не зря я вас двоих сюда отправила. — Она задумалась ненадолго. — Есть кусок, который не жалко?       Лейк на секунду замешкался, поскреб затылок через бандану, после чего с видом величайшего озарения метнулся ко второму столу, где лежали ещё необработанные куски панциря, и взял один из них. Его он и передал Фуриосе — кривой бугристый кусок хитина с обломанным краем.       Воительница положила его на столешницу и, примерившись, ударила по нему кулаком, резко, но без замаха, как показалось Тост — вполсилы. Послышался скрежет. Тост и Лейк замерли, с тревогой глядя на пластину, когда Фуриоса снова подняла руку.       Пластина уцелела.       Изобретатели почти синхронно выдохнули. Но Фуриоса усмехнулась и ударила сильнее — и теперь протестующе заскрипел уже стол. Раздался треск. Теперь кусок хитина пересекла глубокая трещина.       Тост замерла, снова забыв, как дышать. Бросив короткий взгляд на Лейка, она заметила, что его губы сжались в тонкую линию. Выходит, что они облажались, и броня оказалась ни ползуна не полезной. Но какого песчаного дьявола?! Вороночника даже пули не брали!       — Неплохо, — произнесла вдруг Фуриоса, рассматривая сломанную пластину. Тост удивленно подалась вперед:       — Что?       — Эта штука действительно прочная. Продолжайте. — Пару секунд она молчала, после чего продолжила: — Я возвращаюсь в Цитадель. Но сейчас распоряжусь, чтобы вам выделили помощников — продолжайте в том же духе. Доработайте броню и изготовьте запас этих «огневок». Они нам скоро потребуются. Продолжайте в том же духе — и не подведите меня.       С этими словами она развернулась и вышла из мастерской. На несколько секунд воцарилась тишина.       Лейк, до того почти неотрывно смотревший на расколотый фрагмент панциря, поднял голову.       — Ты что-нибудь поняла? — спросил он ошарашенно — Я — нет.       Смешалось всё: буря, песок и пыль из-под колёс, привкус крови в воздухе, чужие крики и чужой страх, столь же яркий, как и два дня назад. Дорога между Фермой и Цитаделью была привычной и после недавнего нападения, наверное, безопасной — Фуриоса сомневалась, что даже у Скротуса хватит сил организовать новую засаду столь скоро. Но расслабляться до конца нельзя было, и всё в конвое это понимали. Понимала и Фуриоса, но за рулём почти родного «Боевого Рога», уже подогнанным под новый, более громоздкий и, как ни странно, удобный протез, она чувствовала себя спокойней. Она могла чуть отпустить свалившиеся на неё проблемы — хоть ненадолго, до конца укатанной пыльной дороги — и обдумать всё ещё раз. Всё то, о чем она не позволяла себе задумываться там, на Ферме. Взрыв, головорезы Скротуса, бой, слишком медленные и слишком хилые бандиты — Скротус просто не мог отправить за её головой заведомых неудачников! — Помойка, устроенная резня... Скротус вырезает поселения не ради хабара, если верить Якиру. Подручные Скротуса не сливают кровь у недобитков, как донесли ей разведчики, они позволяют ей бессмысленно засохнуть и уйти в песок. Скротус поклоняется своему пустынному божку, льёт для него кровь и собирает черепа. А Морокун видел нечто, несущее с собой бурю, кровь и пламя... Неужели Скротус действительно нашёл нечто настолько чудовищное и жуткое?..       Но причём тут она сама? Как оседлать ту бурю, с который сговорился сынок Дохлого? Почему именно она должна это сделать? Для чего?       Мысли и догадки сплетались, цеплялись одна за другую, за свист ветра за окном, за раскалённые пески и камни, складывались в чудовищный узор. Мотор урчал уже не успокаивающе монотонно, а зловеще и нервно, руль подрагивал под пальцами, будто сам «Боевой Рог» дрожал от страха перед грядущим.       Кровь, отрубленные головы рабочих, труп Помойки... Смутно знакомое оружие в сейфе у Калашникова, но сломанное и пока что бесполезное. Огонь, который теперь будет на её стороне — спасибо приятелю Тост. Хищная тварь, отловленная возле Фермы, броня из её панциря, удар по пластине, которым проверяла не будущий доспех, а саму себя...       И эхом сердцебиения отдающийся в голове вопрос, что давно требовал ответа. Что же я вообще такое?!       Фуриоса знала, кто может дать на него ответ. Знала, хоть и боялась услышать его. Мама уже не ответит, но Илва с Эд могут знать хоть что-то! Если не они, то больше некому.  Зловещий свист ветра и рокот моторов сменились людским гомоном и лязгом цепей подъёмника, когда пустыня осталась позади и конвой наконец добрался до Цитадели. Однако даже под защитой её скал, высоко над землёй в этот раз Фуриоса не чувствовала себя в безопасности. Не сейчас, когда самым страшным врагом была неизвестность.       Отмахнувшись от Щенка-посыльного и встречающих, воительница со всех ног бросилась в лазарет. Только бы хоть кто-то из вувалини был на месте, хотя бы одна из них.       Распахнув дверь, Фуриоса чуть не столкнулась с Кэйпабл, выронившей от неожиданности поднос. Миски и чашки со звоном покатились по полу — похоже, у лекарок и помощниц только что закончился обед. Или у кого-то из их подопечных, но неважно!       — Где Илва с Эд? — вместо приветствия кинула ошеломлённой девушке. Та едва собралась с мыслями и махнула рукой в сторону кладовки:       — Там, они...       Но Фуриоса её уже не слушала. Она кинулась в указанном направлении, мимо лавок и импровизированных коек, мимо висящих в голубоватом полумраке под потолком пустых клеток, мимо испуганно отшанувшихся от неё теней.       — Илва, Эд, вы тут? — окрикнула их, ещё не добежав до комнатушки.       Обе вувалини обнаружились на месте, как и говорила Кэйпабл. Эд даже успела привстать и улыбнуться уголками сурового рта:       — А, Фуриоса, привет тебе! Как дела на Ферме? — Но тут же её улыбка поблекла, и вувалини переспросила: — Всё нормально?       Зря.       — Нет, песчаные дьяволы нас побери, ненормально! Ничего не нормально! — прорычала Фуриоса в ответ. — Ненормально, что на Ферму от Скротуса припёрлись головорезы! Ненормально, что я их почти в одиночку положить могу! Ненормально, что помню то, чего не знаю! Ненормально, что подогнанный под меня крепёж оказывается мне мал! Эд, я ж сама его подгоняла! Сама! Эд, что я вообще такое?..       Сказала — и точно выдохнула. Точно сама наконец признала все накопившиеся странности. Остановилась, тяжело дыша. Пробормотала вполсилы:       — Если и ты ничего не знаешь... не понимаешь... если и тебе мама ничего не говорила, то кто?.. Кто? Кто я? Мутант? Чудовище? Или что похуже?..       — Тише, — осторожно ответила Илва и кивнула Эд: — Закрой дверь, чтоб никто тут уши не грел.        Она осторожно потянула Фуриосу за собой к столу. Та не сопротивлялась и покорно опустилась на стул напротив лекарки. Когда Эд вернулась и тоже села рядом, Илва вздохнула и наконец заговорила:       — Спрашиваешь, кто ты... Часть нашего клана, часть нашей стаи. По духу уж точно, хоть и не по крови. Мы и сами толком не знали, откуда ты на самом деле, и это было даже неважно, ведь мы доверяли Мэри. Она нашла тебя в пустыне, как она сама нам рассказывала, среди песков и каких-то обломков. Одну, раненую, уже без руки и без сознания. Она привела тебя к нам и назвала своей дочерью, а мы приняли тебя как её дочь. Не скажу, что это было быстрое или лёгкое решение, нет. Но все споры остались позади, и ты стала нашей сестрой, дочерью, а кому-то почти внучкой. Нашей Фуриосой.        Илва замолчала, стиснув в руках тряпичный бинт. Эд не проронила ни слова, да и Фуриосе не хотелось говорить. Несколько ударов сердца царила тишина, и наконец старая вувалини продолжила, глядя куда-то в стол:       — Прости нас, девочка, что не сказали тебе раньше. Не знали, как, да и случая не выдалось. Тогда ты была еще мала, а потом, после твоего плена и возвращения, после смерти Джо не до того было. Да и о чём мы вообще могли рассказать? Что это были за обломки, откуда они взялись, откуда взялась ты сама — я не знаю. И Эд не знает, и никто из нас не знал. Возможно, Мэри, твоя мать, знала или видела чуть больше, но что толку гадать сейчас? Мы ничего не знаем толком...       — Кое-что мы знаем, — внезапно подала голос Эд, — кем бы ты ни была, ты всё равно останешься нашей Фуриосой. Даже если ты мутант или какое-то чудовище, или, как ты сама сказала, что похуже. Меня это не пугало годы назад, а сейчас бояться тем более глупо. Жизнь почти прожита, а если своих же бояться, то и доживать её точно незачем...       Фуриоса даже не представляла, что ей ответить. Она хотела найти ответы — а получила только новые вопросы. И что делать уже с ними, как жить дальше, ей только предстояло понять.        — Ничего, — наконец подняла глаза Илва, посмотрела прямо на Фуриосу и попыталась улыбнуться: — Я так думаю, не человеком ты оказаться не можешь. Ну а если вдруг станется, что ты всё-таки мутантка, уж этот факт мы как-то переживём. Дохлому Джо вон не мешало, что вообще все детки мутантами оказались...       — Это утешает, — выдавила из себя Фуриоса и добавила: — Я пойду, пожалуй. Мне надо всё это обдумать. И... извините, что так ворвалась и напугала.       …Вломилась в лазарет. Опять. Кажется, это уже начало входить в привывчку…       — Меня не напугала, а вон девчонка немного струхнула, — пожала плечами Эд и демонстративно посмотрела в сторону двери. — Но с Кэйпабл всё будет хорошо, это уж точно.       — Угу, — кивнула Фуриоса и зашагала прочь, чтобы покинуть и кладовку, и лазарет, и остаться наконец в одиночестве. Она почти пробежала мимо койко-лавок и клеток, на ходу толкнула дверь и с размаху врезалась лбом в косяк.       — Ползуны вас сожри! — потирая голову, прошипела она в адрес полудурков, которые довели дверь до такого состояния. Что ни оставь без присмотра, всё к хренам разобьют.