Надежда над горизонтом

      Невозможно.       Когда Морокун узнал, что на конвой напали, а Фуриоса осталась в песках, он сперва не обратил на тревожную весть внимания. Осталась и осталась — у каждого своя битва, и разве мог какой-то варбой указывать воительнице, что делать? Он был уверен, что Фуриоса вернётся. Он верил, что Воительница выбрала лучший из путей, что бог придёт за ней, не может не прийти. Руны были брошены, и путь указан, а кровавая тень всё же ждала где-то там, вдалеке, за облаками и рыжей пылью. Не здесь и не сейчас.        Но солнце опускалось всё ниже, и вера Морокуна рассыпалась песком на ветру. Время шло, ни остатки конвоя, ни Фуриоса не возвращались.       Невозможно. Морокун ошибся. Не мог ошибиться, только не теперь — но рыжая пустота смеялась над ним, над всеми безумными надеждами и снами. Костяные плашки рун падали случайно, ни разу не повторяя прежний расклад. Как будто прошлый путь был отрезан навсегда, а нового не существовало. Ну или Морокун не мог его нащупать.       Невозможно. Фуриоса не могла сгинуть.  Но время шло, и Морокуну оставалось только бесцельно шататься по Цитадели, слушать разговоры в мастерских и пугать Щенков. Чужой шепоток внушал опасения — слухи, что Фурия застряла в песках, что кто-то напал на конвой, понемногу начинали расползаться. Как бы не подкараулил её наследник Несмертного — уже не Дохлого, увы... Можно было напроситься к девкам Фуриосы и поразбираться с буквами ещё, но какой в этом смысл, если Воительница так и не вернётся?!       Руны молчали, но что, если он просто не мог на них сосредоточиться? Да, точно, он искал ответ на свой вопрос в слишком беспокойном месте, а ведь для того, чтобы найти новый путь, нужно сосредоточиться на задаче. Нужна тишина. Без криков и чужого шёпота, без лязга механизмов и гула насосов, без чьих-то шорохов и вздохов. И даже в его тайном логове было недостаточно тихо, а значит, следовало спуститься глубже во тьму. Возможно, по какой-то из полузабытых нор или через вентиляцию...       Морокун с трудом подтянулся и втиснул тело в древнюю промоину в скале — последний раз, когда он пытался проползти через этот отнорок, он был ещё Щенком со всеми здоровыми лапами. Ничего, и сейчас было терпимо. Просто повязка чуть-чуть пострадала, а вся каменная пыль осталась на штанах и расцарапанном теле. Если бы только не паутина, облепившая лицо... Интересно, какой чокнутый паук мог влезть в этот тёмный лаз и сладить здесь свою сеть?       Наконец нора закончилась, и Морокун тут же врезался лбом в трубу — забыл, что дыра, которой кончается лаз, была небольшой. Тут не слишком просторно даже для Щенка, а теперь Морокун и вовсе не мог развернуться. Из бездонной пустоты, в которую уходили тихо гудящие трубы, тянуло ледяной сыростью. Вода, поднимающаяся в Цитадель, жутковато шумела в трубах.       Почти тишина. Почти что та самая пустота, в которой можно найти ответ на свой вопрос.       Морокун вытащил припасённый кремень и самодельный факел, высек искру, и тусклый рыжеватый свет озарил крохотный отнорок, который был ещё меньше, чем казался в темноте. Ничего, главное, чтоб ему хватило света и воздуха, чтоб закончить гадание. Тряпица на коленях лежит не хуже, чем на столе, бросить на неё руны — дело пары мгновений. Только вот мерзкая паутина каким-то неведомым образом налипла на них, собрала рыжую пыль и какие-то серые ошмётки. Какая гадость... Но времени счищать её не было.       Что же случилось с Фуриосой?       Первый расклад — случайный. Второй подтвердит его или опровергнет. Перевёрнутый Глаз — полоса века с прилипшим уголком зрачка, вестник неудачи. Неодолимый враг, ловушка, ошибка или пропущенный удар. Ненастье с скошенной перекладиной, разрушающее планы, подобно буре. Молния — исцеляющая, исполняющая желания. Спираль бури, сложённая из двух углов — обновление или развитие, или награда. Опрокинутые часы — изменение. В сочетании с остальными знаками — скорее возрождение или... или даже перерождение! И липкие нити, что сходятся к Часам. Ерунда какая-то...       Он сгрёб костяные руны и снова бросил. Те же самые Часы с Ненастьем, да ещё и перевёрнутый Топор. И Дерево — прямое, с поднятыми вверх ветвями. И нити, тонкие паутинные нити, поблескивающие в тусклом мигающем свете. Ещё раз, ещё... Часы, вечные Часы в окружении мерцающих нитей — дрожащих, разноцветных в неверных отблесках пламени. Опрокинутые часы, песок в которых никогда не пересыплется из одной половинки в другую — твердящие об изменении. И вспыхнувшие неведомые нити, соединяющие таинственное изменение со всеми остальными знаками!       Факел в последний раз мигнул и погас, оставив Морокуна в душной тьме.       Даже в людном ангаре, в гвалте и грохоте, при желании можно было найти укрытие. Ржавый лист между стеной и снятым с колёс кузовом прятал от лишних глаз крохотный тёмный закуток, почти что нору. Взрослым в нём было бы тесновато, но вот четверо Щенков вполне устроились, хоть и почти вплотную друг к дружке. В середине между ними горела притащенная откуда-то Фиром керосиновая лампа. Оранжевые отсветы скользили по лицам мальчишек, которые в этот момент чувствовали себя немного заговорщиками. Не то, чтобы они что-то задумали, но поболтать о том, что случилось снаружи, очень хотелось. Взрослые же подобные разговоры пресекали и заявляли, что не их, Щенков, это дело.        Обидно.       Нейт вздохнул и попытался усесться поудобнее, но налетел боком на какую-то торчащую железку и зашипел. Кожу не рассадил, но вышло все равно больно. Фир, Лит и Рэт тоже зашипели — уже сердито и на него.       — Греми потише, пока нас отсюда не разогнали! – Фир для убедительности погрозил ему кулаком. Нейт в ответ скорчил рожу.       — Как думаете, — Лит осмотрелся по сторонам, словно в поисках тех, кто мог подслушать, — что там было? Почему не говорят?       — Это потому, что на конвой напали, — ответил Рэт уверено. — Я сам слышал, как бригадир говорил с Хоуком и дедом Аодхом.        — Да? И как ты услышал-то, ещё скажи, что они тебя спрашивали! — Лит ухмыльнулся. Рэт отмахнулся от него:       — Нет, конечно, резиновая ты голова! Я в вентиляции прятался, пока они болтали!       — А кто напал-то? — поспешил вмешаться Нейт. Не хватало еще, чтобы эти двое начали спорить, тем самым выдав их убежище! Механики их живо отсюда разгонят, и они так ничего и не узнают.        Рэт, мгновенно забыв про подколки Лита, громко прошептал:       — В том-то и дело, что не знают! Ну, — он стушевался, — старшой с Хоуком ничего про это не говорили…       — А вдруг Стервятники? — встрял Фир. — Может, им жрать стало некого, вот они и напали. Думают, небось, что Цитадель ослабла и нас потрясти можно!       — Ага, скажите ещё, что их Песчаное Брюхо сожрал! – фыркнул Лит. И тут даже Нейт поёжился — и так Император Фуриоса пропала, так надо же было этому придурку вспомнить такую гадость!        Как будто этого было мало, ещё и Фир решил подлить бензака в костёр:       — Тебе смешно, а вот мой дядька Боб как-то встретил Песчаное Брюхо, и недалеко от нас!       — Правда, что ли? — Впервые на памяти Нейта Рэт в чём-то согласился с Литом. — А раз он встретил Песчаное Брюхо, как же тогда тебе рассказал?        — А вот слушайте…       Несмотря на недавний настрой, вперёд подался даже Рэт: слушать жуткие истории любили все без исключения. Тем более, про Песчаное Брюхо — про него байки всегда были страшные и интересные.       — Дядька говорил, это было очень давно, много дней назад, когда меня ещё не было. Он тогда с мамой и дедом и ещё какими-то ехали из Газтауна на Свинцовую Ферму. Тогда Стервятники потише были, и вообще…       — Угу, знаем! — перебил Нейт. Про Стервятников слушать было неинтересно. Не в этот раз, по крайней мере. — Дальше давай!        — В общем, ехали на байке и в тачке. Дядька с мамой — на мотоцикле, а все остальные в тачке, в смысле. А потом у тачки накрылось колесо. Ну, стали менять. А пока меняли, вдруг услышали рядом, будто зовёт кто-то. Человек какой-то на помощь зовёт, в смысле. И какой-то дурень из тачки и решил, что, мол, кто-нибудь в зыбун попал по глупости. Ну и пошёл на звук.        — Во дурак! — присвистнул Лит, опередив Нейта. И правда — кто же вот так, в Пустоши, просто так бросается на чей-то зов? Ловушки и засады давно уже научили жителей пустыни осторожности.        — И вот дошёл он до подножия дюны, за которой и кричали, — продолжил Фир, — и всё стихло сразу. Этот дурак вперёд сунулся. И тут песок во все стороны так и разлетелся! Из него червяк выскочил и дурня этого так одним махом и проглотил!        — Да врёшь ты все! — сказал Рэт. — Песчаное Брюхо жертв замораживает и ест живьём, а не глотает целиком, это все знают!  Фир уставился на него с обидой.       — А вот и не вру! Как дядька рассказал, так и говорю!        — Ты дальше рассказывай, — поторопил его Лит.       — Короче, червяк вылез и сожрал его. Все стоят, как из камня сделанные. И тут эта тварь к ним рванула! Дед винтовку свою схватил, стреляет раз, другой — а тому червяку всё похрен! Там и другие палить начали, только без толку всё. Тут дядька мать схватил, они сели на байк и по газам. А остальных всех червяк сожрал. Дядька с мамой людям сказали на Ферме, туда приехали червяка ловить, только не нашли. Говорят только, нашли оружие и машину, всю развороченную. И всё будто кислотой облили. А от деда и остальных даже костей не осталось.       Внезапно заскрежетавший металл заставил всю компанию вздрогнуть. Лист отодвинулся в сторону, и в убежище Щенков заглянула хмурая физиономия главного механика Аодха.       — Вы тут что устроили, ребятня? — Хоть Аодх и мог смотреть на них лишь одним глазом, но делал он это уж очень сурово. — Ну-ка, марш отсюда. Раз пришли помогать, так помогайте!       С сожалением Нейт первым протиснулся мимо механика в ангар. И правда, в помощники ведь напросились! Жаль, про нападение на конвой и Песчаное Брюхо придётся послушать в следующий раз.        Солнце уже не в зените, скатилось вниз. И всё равно дышало жаром.       Хрусткий песок скользил под ногами. Ветер пустынь нёс горячую пыль, царапал лицо, слепил глаза.       Над Пустошью разносился лишь шёпот ветра, скрип бесчисленных песчинок и шаги.       Её шаги.       Фуриоса шла к Цитадели. Место боя осталось далеко позади, обломки разбитых тачек давно скрылись в пыли. Ну и пусть, никому они нахрен не сдались! Дорога уходила вдаль и казалась почти бесконечной.       Ложь — не так уж и далека была Цитадель.       Каждый шаг отдавался в ушах. Фуриоса не бежала, экономила силы, впечатывая ногу в песок, точно в рожу Скротусу. Ублюдок! Самоуверенная мразь! Он не захотел убить её сразу — не сомневался, что она заглохнет. Он для забавы приколол её своим ножом, точно муху за крылья. Да и тесак выбрал поганый, ломающийся под пальцами. Побрезговал отрубить башку сразу же, захотел поиграть!       Она сжала кулак до отрезвляющей боли. К ползунам Скротуса! Он перебил её людей, он должен заплатить за это! Скротус её переиграл. Ловушка была спланирована, и кто-то помог ублюдку подкараулить конвой. Что ж, этот кто-то жестоко поплатится за предательство.       Дыхание сбивалось — не от усталости, от злости. Не сейчас. Не раньше, чем она доберётся до крысы и до говнюка-Скротуса. Буро-пыльный воздух мог бы раскалиться докрасна, но Фуриоса всё равно не остановилась бы. Губы пересохли, кровь и грязь покрыли её коркой, осыпаясь при каждом движении.       Неважно. Она чувствовала себя прекрасно для правителя, которого прилюдно унизил враг.       Скротус. Предатель. Цитадель. Месть. Каждый образ придавал сил, заставлял чаще передвигать ноги. Она уже видела на мутном горизонте очертания знакомых скал и спешила к ним.       Если кто-то думает, что она не вернётся с Фермы, он сильно заблуждается. Смертельно заблуждается.       Если как следует прислушаться, если остановить все машины в Цитадели, то удастся услышать, как там, снаружи, скребут по скалам тысячи песчинок. Словно вихрь крошечных игл, что стремятся процарапать себе путь внутрь…       Эйс мотнул головой. Откуда глупые мысли? Наверное, они просто оттягивают момент принятия того, что уже не изменить. Иначе почему он так цепляется за какую-то ерунду вместо того, чтобы думать о том, что делать дальше, если худший из всех вариантов всё же правда? Почему оттягивает момент принятия неизбежного? Ведь если худшее всё же случилось, нужно будет что-то делать. Нужно будет как-то двигаться дальше – и не сорваться в пропасть.       Союз со Свинцовой Фермой вновь был заключен. В Цитадель доставили груз оружия, а также заложников, на случай, если люди с Фермы окажутся недостаточно лояльны. Этот день в свете последних событий можно было бы счесть на редкость удачным — если бы не пара обстоятельств.       На конвой напали какие-то ублюдки. Грамотно взяли в «клещи» и появились на удивление вовремя. Не показывались на глаза раньше времени и словно знали, когда именно конвой повернёт обратно в Цитадель. Слишком уж это было похоже на спланированную заранее засаду. А значит врагу кто-то помогал. По словам вернувшихся ребят, на них напали головорезы из Газтауна, больше некому. Фуриоса с маленькой группой бойцов осталась прикрывать отход остального отряда. Никто из них не вернулся.       «Пока не вернулся», — повторял каждый раз мысленно Эйс, словно молитву, и тут же давил горький смешок: он прекрасно понимал, насколько ничтожны шансы на возвращение воительницы. И если так… Всё, что они здесь строили, развалится как карточный домик…       Комендант резко заехал кулаком по стене, прерывая поток мыслей. Резкая боль в отбитых и содранных костяшках привела его в себя. Эйс не имеет права падать духом. Фуриоса — сильный воин, она выживала в таких ситуациях, где уцелеть казалось делом в принципе невозможным. Вспомнить хотя бы, как она разбила нахрен Армаду и спровадила в Вальгаллу прежних хозяев Цитадели! Воительница выкручивалась много раз, выкрутится и сейчас. А его, Эйса, долг — сохранить порядок в Цитадели. Он сразу же пресёк распространение ненужных слухов и приказал вернувшимся держать язык за зубами. В любом случае, сейчас комендант Цитадели должен исполнять свои обязанности.       Солнце клонилось к горизонту, и Эйс чуть было не хлопнул себя по лбу. Комендант, называется! Ветер почти утих, буря улеглась, оставив пелену, которая скоро осядет, пора сбрасывать воду, а он о ней и думать забыл. Сам ведь недавно упрекал Фуриосу в том же! Нет, сначала — неотложные дела. А мысли о том, что делать дальше, можно оставить на потом.        — Ещё и буря… — Эд покосилась на участок пола под окном-бойницей и недовольно цокнула языком. Почему-то Чидо сейчас была уверена, что точно знает, о чём подумала старая вувалини. Несмотря на ставню, сделанную из какой-то старой железки, песок всё равно попадал внутрь. Впрочем, судя по тому, что ветер успокаивался, ненастье уже почти стихло. Ещё несколько минут — и можно будет наказать Щенкам вымести это безобразие. Нечего грязь разводить. Вувалини всегда говорили, что в лазарете давно быть чисто, да и вообще нечего гадить там, где живёшь. Это прежнему Органомеханику было, по словам Илвы, наплевать на — как это называется? — антисанитарию, но его время прошло. На робкие возражения, что у них и так вполне чисто, вувалини заявляла, что чистота в рабочем пространстве, в личном быту и в медотсеке – это три разные степени чистоты, и первые две для лазарета недостаточны. Если обитатели Цитадели хотели приблизить лучшее будущее, они и сами должны стать лучше, а не довольствоваться тем, что само получается.       Только отчего-то девушке казалось, что стихавшая за стенами буря не просто непогода, а что-то большее — и куда более зловещее.       — Как будто какой-то знак. — Чидо зябко обхватила себя руками за плечи. Эд отмахнулась от неё:       — Вот только паршивых знаков нам и не хватает!       — Не скажи, — усмехнулась в дверях Илва. — Местные это ох как любят. — Она вздохнула, пожала плечами. Следом за ней Дэг бочком протиснулась мимо целительницы, с тревогой взглянула на закрытое окно; скрежет песчинок о ставню почти прекратился. От глаз Чидо не укрылось, как старшая подруга сложила руки на животе, словно пытаясь уберечь ещё нерождённого ребёнка… Чидо встряхнула головой, передернула плечами. Им не придётся стараться и лезть из кожи вон, чтобы уберечь кого-то, ведь всё теперь будет в порядке… Будет же, верно?       — Всё же будет в порядке? — вслух спросила она раньше, чем успела подумать.       — Конечно, — заявила Эд тоном, не допускающим возражений. — Нашей девочке любая буря нипочем. И какие-то пустынные бандюганы — тоже.        Несмотря на твердый тон, в её голосе промелькнула тщательно скрываемая неуверенность — и девушка словно почувствовала её.       — Морокун тоже говорил, что Фуриоса приведет нас к процветанию, — и снова Чидо не подумала над своими словами. Дэг нахмурилась и покачала головой:       — Тебе не следует с ним общаться, Чидо! Он боец, к тому же чокнутый!       Чидо сердито уставилась на подругу. Разве можно так говорить? Дэг ведь совсем его не знает! Для нее Морокун — просто боец, враг, какими они были для девушек прежде. Но ведь варбои им больше не враги! Врагов выгнали из Цитадели — ну, или казнили, кого не убили в боях. Оставшиеся бойцы верны Фуриосе и Цитадели, они защитники, а не противники! И, тем более, Морокун был единственным, кто по-настоящему понял Чидо, как бы глупо и наивно это ни звучало. Он знал то, чего не знали Дэг и остальные подруги. Морокун искренне пытался помочь ей с невесть откуда взявшимися ведьмовскими замашками и никому о них не рассказывал. Ещё неизвестно, как Дэг отнеслась бы к ним, если узнала. Чидо скрестила руки на груди:       — Ну, хватит! Он за нас и ещё ни разу не сделал мне ничего плохого.       — Пока не сделал! – возразила Дэг настойчиво. — И, пожалуйста, не смотри на меня так, у меня от этого твоего взгляда мороз по коже.       — Чего зря воздух сотрясать, — вмешалась Эд. — Посмотрите-ка лучше, стихла ли буря? По звуку, так да.       Девушки переглянулись, не сговариваясь, подошли к окну и не без труда убрали ставню.       — Всё тихо! — высунувшись почти по пояс, сообщила Чидо. Там, внизу, ветер ещё поднимал в воздух небольшие клубы пыли, но не больше, чем обычно при хоть каком-то дуновении, да и видимость ещё оставалась ограничена, но скоро пыль уляжется. Эти жалкие облачка совсем не походили на стену песка, что вставала до самого блеклого неба… Жаль, из этого окна плохо было видно посёлок у Подножия – только совсем немного, но шевеление было слишком сильным для людей, едва переждавших буйство стихии. Что-то происходило, и оно взволновало весь посёлок. Теперь, когда ветер не заглушал все звуки, стали слышны какие-то вопли. — И… что за шум там внизу?..       Пыль. Привкус крови на пересохших губах. Ржавчина.       Запах пота и грязи в воздухе. Примесь гари. Поселение у Подножия, а над ним — Цитадель.       Заметив убогие лачуги, Фуриоса зло усмехнулась: наконец-то добралась. Бродяги по-прежнему мельтешат, делают свои мелкие делишки, ищут жратву и ждут воду.      Наблюдают, вынюхивают...       Не сбавляя скорости, она зашагала в сторону посёлка. Люди её не замечали — пока ещё не замечали. И кто же из них сдал её Скротусу? Или крыса спряталась наверху?       — Да какая разница, всё равно бежать некуда, хе-хе-хе, — хрипло расхохоталась Фуриоса. Вокруг пустыня, а через неё идти непросто. Предателю не скрыться.       Смех заставил вздрогнуть бродяг, что ковырялись в земле неподалёку. Кто-то вскрикнул, выронил палку. Люди запаниковали, отхлынули. Чья-то посудина мерзко хрустнула под ногами.       — Не ждали, да? — Голос превратился в злое шипение. Боятся, да? Мертвячку увидали, вот и струсили? Ну уж нет, никто не посмеет поверить в её смерть раньше времени! Ни удирающие прочь тощие дети, ни сползший на землю старик, ни застывшая в ужасе лысая девица с опухолью в полщеки. Ужас в глазах, бешеные удары сердца, ещё чуть-чуть — и она забудет, как дышать от страха.       — Что, поверили, что я заглохну? — криво усмехнулась Фуриоса, глядя в испуганное лицо. Насколько же люди легковерны... А впрочем, к песчаным дьяволам их всех!       Рывком отвернулась и двинулась по накатанной дороге к подъёмнику, мимо расступившихся бродяг, сквозь взволнованный шёпот и чей-то крик. К ползунам их! Добраться бы до платформы — а её и не думают спускать. Так-то Цитадель встречает свою правительницу!       — Эй, наверху! Вы там ослепли?! — Ярость сдавила горло. Если привратники сейчас же не спустят платформу, они жестоко об этом пожалеют. Как пожалеет и крыса, как только Фуриоса вступит в Цитадель. И если её не впустят немедленно, она взберётся наверх по отвесной стене!       Камень с противным скрипом раскрошился под пальцами.       Макс не сразу понял, что вырвало его из полусна — кажется, кто-то кричал и переругивался совсем рядом. Бродяга болезненно поморщился: головная боль была немногим слабее, чем при первом пробуждении, а голоса неподалёку — слишком громкие.        — ...Что бы это ни было — не позволю! — бушевала давешняя старуха, явно старавшаяся кого-то не пустить. Отвечал ей другой женский голос — сейчас он был резким и злым. Максу понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его обладательницу.        Фуриоса. Кажется, они разговаривали целую вечность назад — и она говорила совсем иначе.       — Успокойся, говорю тебе! Совсем дурная стала? Что, тебе там по голове заехали, мозги никак на место не встанут? — Старуха разошлась ни на шутку, но, судя по тому, что её голос звучал уже гораздо ближе, в этом противостоянии она проигрывала.       Сесть удалось не сразу — сперва Макс случайно оперся на больную руку, которая немедленно ответила вспышкой боли. Рокатански зашипел, но всё же кое-как приподнялся, привалившись к стене. И в тот же момент в закуток вошли две женщины. Даже не вошли, вломились. Старуха и окровавленное, ржавое, вывалявшееся в пыли и копоти нечто, которое тащило за собой лекарку. Фуриоса — почему-то осознание отозвалось страхом.       — Ты солгал мне! — прорычала ему в лицо воительница. Макс не успел понять, когда она оказалась рядом и рванула его за плечи. — Солгал!       Он не мог ничего ей ответить, Фуриоса трясла его, как тряпичную куклу. Точно хотела вытрясти из него душу.       — Уймись! — неожиданно рявкнула старуха так грозно и мощно, что тряска прекратилась. — Что за балаган?! Прекрати это ребячество и объясни, что за бардак ты тут устроила и что тебе от него надо!       Всё это время Макс пытался побороть вызванный резким рывком приступ головокружения. В чем он виноват, что случилось?..       — Он. Солгал. Мне. Про. Скротуса. — Последнее слово Фуриоса почти прошипела сквозь зубы. Но Макса так и не отпустила, сдавливая тело до боли.       — Солгал... в чём? — хрипло спросил Рокатански. Ничего более осмысленного выдать не получилось.       — Скротус жив. Он не сдох, несмотря на твою пилу!       Ты смеешь красть у Скротуса?       Перекошенная рожа предстала перед глазами как наяву. А ещё – та секунда, когда зубья пилы вгрызлись в лоб Скротуса. Несмотря на всё ещё затуманенное сознание, Макс помнил этот момент с удивительной чёткостью. Пила не могла просто задеть любителя черепов, не нанеся серьёзного вреда. Нет, она распилила верхнюю часть его головы почти надвое, и в этом Макс готов был побиться об заклад. Скротус мёртв. Он должен был умереть.        Кое-как собравшись с мыслями, Макс тихо, но твердо ответил:       — У меня не было возможности проверить, сдох он или нет. Я всадил в его череп пилу. Люди не живут с такой раной.       — Либо тебе хотелось, чтобы я думала, что он сдох... — зловеще протянула Фуриоса, но уже без прежнего напора. Выдохлась или всё-таки поверила? Даже если ярость брала верх над разумом, она должна была понять.        Макс коротко выдохнул. В голове словно наконец-то заворочались шестеренки. Что она сказала? Получается, тот урод-громила, Скротус, не только выжил, но и напал на конвой? Но как? И главное, откуда взялся? Нет, с распиленной башкой не выжить даже такому отбитому психу... Или у него есть двойники? Но если что-то пошло не так, он, Макс, здесь причём?       И если Скротус успел оклематься, то как долго Макс уже находился в Цитадели? Что ж, с какого бы вопроса начать?..       — С чего мне этого хотеть? — наконец спросил Рокатански.  Вопрос повис в пустоте. Несколько бесконечных мгновений прошло в тишине. Фуриоса молчала, но наконец отпустила плечо Макса.       — Пока не знаю, но... Но вижу, что ты не врёшь.       — Да прекрати ты уже! — снова вмешалась старуха, выглядящая лишь немногим менее раздражённой, чем правительница Цитадели. — Мы с Илвой вообще не были уверены, что он не заглохнет, когда его притащили твои солдатики! А повалялся бы ещё с часок в песке, его б уже ползуны обглодали! Странновато так засланца отправлять, а?       От недавней тряски и слишком громких голосов голова разболелась ещё сильнее, и реальность снова начала расплываться. Нет, такого ухода от ответа не нужно...       — Что случилось? — спросил Макс только для того, чтобы не молчать.       — Скротус выжил и командовал нападением на конвой. На следующий день после того, как тебя нашли мои люди, — отчеканила Фуриоса. Она глядела на Макса с прежним недоверием, но уже без злости, да и вытрясти душу больше не пыталась.       — Здоровенный урод, увешанный черепами? — уточнил Макс. — У него что, были двойники?       В том, что распилил Скротусу череп, Макс не сомневался. Ни один человек, даже такой здоровенный и тупой, не мог выжить после встречи мозгов с пилой.       — Не было у него двойников! Зато кусок пилы в башке торчал! Здоровый такой обломок в черепушке, даже представить себе не могу, кто бы его мог туда засунуть, Макс... – Фуриоса резко опустила руки, словно выдохлась и растеряла злость. — Но этот тип, походу, вообще возомнил себя божком не хуже Дохлого.       — Дьявол песчаный... — Макс крепко зажмурился. — Если у него был мозг, он должен был умереть. Божок... Он орал что-то про какого-то бога и черепа...       — Да он много чего орал, — буркнула Фуриоса, — только вот подыхать не хочет. Коллекционер хренов... Не знаю, что за божок и зачем ему черепа, но силищи у этого придурка хоть отбавляй.       —...А за ним тень, несущая на крыльях бурю и пламя. Да, наверное, именно так это и стоило понимать, — негромко пробормотал какой-то варбой, невесть как просочившийся в лазарет. Придурок криво улыбался и с благоговением взирал на Фуриосу, скрестив дрожащие пальцы рук — изображал руками священный восьмицилиндровый, как водилось у этих психов. — Я ждал твоего возвращения, Воительница...       Да уж. Фанатиками были, фанатиками остались. Этот, по крайней мере. И лицо изрезано какими-то знаками, словно рунами...       — Так, опять ты со своими бреднями! — нахмурилась бабка. — Тебе сказано было — сиди, руку лечи! А ты куда?!       — Я не с бреднями, я хочу всего лишь убедиться в благополучном возвращении Воительницы. Слухи-то разные пошли, кто знает, какие из них правдивы? А ещё непонятно, причём тут должны быть нити...       Макс просто устало прикрыл ненадолго глаза в надежде, что хоть так болезненная пульсация в голове хоть немного ослабнет. Где-то на задворках сознания он даже посочувствовал Фуриосе — командовать психами, несущими такую ахинею...       — Убедился? — меж тем рявкнула старуха. — Вали отсюда!       — Подожди, Эд, — остановила её Фуриоса и обернулась к варбою: — Какие ещё нити?       — Дрожащая паутина вокруг часов, — с жаром заговорил чокнутый, сверкая глазами, — она тянулась от них ко всем остальным рунам. А часы означают изменение, невозможное, безумное изменение ценой всего. Даже... как мне кажется, перерождение, если смотреть на остальные знаки. Но я никогда не видел ничего такого. Ни разу паутина не липла к моим рунам, особенно так... так... так правильно и неслучайно...       — Ты что, ещё и башкой стукнулся? — всё-таки не выдержала лекарка и добавила, обращаясь уже к Фуриосе: — Два ушибленных разом – это даже для меня слишком! Если ты и дальше с этим чокнутым собираешься болтать, тогда выметайтесь оба, пока не угробили Макса своими воплями!       — Этим я и займусь. — К Фуриосе, похоже, наконец вернулось самообладание. Она повернулась к варбою и кивнула: — А ты пойдёшь со мной. Надо поговорить с глазу на глаз...       Тот лишь улыбнулся ещё шире. Псих, да похлеще даже того мальчишки, как его там, Накса, кажется... А впрочем, какая разница? Не Максу с ним разбираться. Пусть катятся все к пустынным дьяволам, лишь наконец оставили его в покое!       Урод с пилой в башке, ржавая Фуриоса и паутина... Какая чушь!       Макс обессилено закрыл глаза, прислушался к затихающим шагам и голосам, чувствуя, как на него наконец-то опускается мирная тишина.       Казалось, что всего несколько ударов сердца отделяют Фуриосу от разгадки. Даже если Морокун по-прежнему будет нести чушь с безумной улыбкой на изрезанном лице, что-то из его бредней точно ей пригодится. Он видел нити и слышал про преображение ценой всего. Это не могло быть просто совпадением. Только не сейчас. Быть может, он поможет ей разобраться?       — Итак, что за нити ты видел?       Морокун поднял голову, дикие огоньки плясали в его глазах.       — Я пытался узнать, что с тобой, но руны совершенно не слушались меня. Нет, они падали случайно, из раза в раз, ничего не подтверждая и не повторяя. А потом, когда я нашёл правильное место и правильное время, я наткнулся на паутину. Нет, даже не так! Это паутина нашла меня, пришла в моё гадание и заняла подходящее место. Она как бы связала Часы, означающие перерождение, со всеми остальными знаками...       — То есть, — разочарованно перебила его Фуриоса, — ты думаешь, что нити были всего лишь связью? Но с чем они меня связывают?       — Не знаю, — развёл руками гадатель. На мгновение в его голосе почудились виноватые нотки. — Я думаю, что нити не ценны сами по себе. Возможно, они важны как связь. А возможно, что нам нужно обратить внимание на их суть. Нити складываются в общий узор, в громадную паутину. Но кто её сплёл и зачем? Вот в чём главная загадка... Знаешь, мне рассказывали, что твари, на которых охотятся пауки, никогда не видят паутину целиком. Максимум сияющие блики на нитях. Они летят на свет, за манящими их отражениями, но попадают в ловушку.       Чем больше говорил Морокун, тем меньше хотелось Фуриосе его слушать. Больно уж хорошо всё складывалось: смертельная ловушка, паутина из нитей, которые её окружали, и механический паук-Плетельщик — она сразу поняла, как стоит звать это существо, хотя оно не представилось и никак не намекнуло на своё имя. Просто это слово подходило идеально. И всё-таки одна деталь выбивалась из общей картины. Фуриоса недовольно поморщилась: если бы Плетельщик хотел её поймать, как паук, разве толкнул бы он её прочь из паутины? Разве вернул бы в мир живых?       С другой стороны, почему он должен хотеть поймать её напрямую? Что, если она попалась в его ловушку в тот самый миг, когда поверила? Зачем ему вообще помогать ей? Кто этих потусторонних пауков разберёт.       Но оставалась ещё одна невозможная догадка, которая могла бы всё объяснить. Потерянная в песках звезда, которую он хочет вернуть...        — А твой хромированный бог? Какой он?  Фуриоса старалась говорить спокойно, хотя мысли о пауках и воспоминания о видении не отпускали.        — Бог? О, он был прекрасен и совершенен! — Морокун точно не заметил её сомнений и тревоги. На его изрезанном рунами лице засияла счастливая кривая улыбка, казалось, мыслями он был далеко от Цитадели и Фуриосы. — Он спустится с небес, он придёт в наши пески, и он совершенно не похож на нас! Нет, его кожа не опалена солнцем, а волосы роскошнее, чем у холёных гаремных кобылок. Может себе позволить, хе-хе, ведь ему не страшна смерть, пропитавшая нашу землю и воду. Нет, он придёт с живой земли и принесёт с собой жизнь. Он перекуёт нас всех, и наши тела станут крепче, чем металл. Мы будем подобны священным машинам...       Морокун продолжал заливаться, но Фуриоса его уже не слушала. Всё было бесполезно. Она надеялась, что россказни чокнутого гадателя помогут хоть что-то объяснить, но куда там!       Фуриоса была совершенно уверена в реальности свалившегося на неё видения. Ей неоткуда было взять подобные образы, не из чего придумать их. Огромный океан с пьянящей и пугающей глубиной? Она никогда не видела его, даже на картинках, но понимание пришло мгновенно. Жертва ради знания и окроплённые кровью знаки? Но в Пустоши кровью не разбрасываются, ни своей, ни чужой, да и никто не отдаст свою жизнь просто за знание. Земля-исток с чистой водой и живым ветром, по крайней мере, когда-то она такой была? Эта земля, Терра, единственная казалась чем-то настоящим. Она вполне могла оказаться отражением того, что Фуриоса знала о мире до Конца Времён и помнила о Зелёных Землях. Но Плетельщик... Слишком реальный для галлюцинации, слишком чужеродный и невозможный для Пустоши, слишком живой для такой химерической твари. Неведомый Плетельщик оставил после себя ощущение присутствия, он не мог быть просто бесплотной тенью.       Решить, что Плетельщик просто привиделся ей, было сложно, и Фуриоса никогда не сумела бы убедить себя до конца. Но и развеять её сомнения никто не мог.  Морокун точно что-то знал и видел, но не Плетельщика, чужеродного и знакомого одновременно! Похоже, эта тварь — если она действительно существовала — так и останется её личной загадкой. А с предсказаниями гадателя придётся держать ухо востро: он что-то видит, но не всегда способен правильно истолковать явившиеся образы. А что, если Плетельщик — тоже всего лишь образ, который примет в реальности совсем иной вид? Да и кто сказал, что воительница Фуриоса и чокнутый гадатель Морокун не могут видеть одно и то же существо совершенно по-разному? Или просто по-разному относиться к увиденному?  Одно ясно точно: россказни Морокуна нельзя сбрасывать со счетов. Его предупреждения не стоит понимать буквально, но отмахиваться от них — непозволительная глупость. Если он говорит о какой-то опасности, значит, она придёт, хотя и непонятно, когда и в каком виде. Значит, и хромированный бог — тоже реален. Понять бы ещё, откуда он явится и зачем этому богу Фуриоса. И какой такой перековке людей гадатель так радуется...       — Допустим, — кивнула Фуриоса, обрывая восторги варбоя. Нет уж, искать сейчас смысл в словах о звёздных путях и Вальгалле наяву она не будет! Она внимательно посмотрела на Морокуна и продолжила: — Я думаю, рано загадывать так далеко в будущее. Мне гораздо интереснее, что ты видишь сейчас, рядом. Что говорят тебе руны... или что ты сам думаешь?       Варбой на мгновение замешкался, но тут же просиял:  — Ну... Скротус-то никуда не делся, да и буря пока тебя не достала в полной мере. Так, зацепила краешком... Мне кажется, тебе нужно либо как-то её переждать, либо... — Морокун усмехнулся, и на миг его исполосованное шрамами лицо застыло, точно резная маска. — Либо оседлать и самой лететь на грозовых крыльях.