староста и придурок

Чимин думает, что погорячился, заявив самому себе, что приключений с него хватит. И что он больше не воспользуется водостоком как своей лестницей. Влезая по нему на второй этаж школы ночью, Чимин думает, что явно утратил контроль над своей жизнью и окончательно чокнулся. «Это буквально проникновение со взломом» — думает Чимин, отодвигая раму. «Если меня поймают, я потеряю свой статус старосты» — думает Чимин, переваливаясь через подоконник. «Ну, после того, как меня выгонят, разумеется». Ну, а иначе как объяснить то, что он специально приперся сюда, уже дойдя до своего дома, но потом повернув обратно? Чок-нул-ся. Юнги все там же, на горе тюфяков, тонкой фигурой сгорбился в углу, накрывшись теплой байкерской курткой. Чимин тихо подходит ближе, ежась и кутаясь в свое пальто. Сегодня первая, по-настоящему холодная ночь в этом году, около одного градуса ниже нуля, собственно, поэтому он и вернулся сюда. Потому что, ну. Ну… Чисто технически, понимаете… Понимаете, он должен заботиться о людях, он же староста. Рядом со спящим байкером на полу валяются пачка сигарет, телефон, ключи с брелком в виде пингвина, от чего Чимин нервно хихикает. Кто бы мог подумать, что Юнги носит такие детские вещи, совсем не свойственные его характеру. Чимин стоит над Юнги, довольно долго, пять или шесть минут, просто думая, прибьет тот его или нет, когда проснется и услышит самое дурацкое предложение, которое Чимин только когда-либо придумывал в своей жизни. Однако, прежде чем Чимин набирается смелости, чтобы хотя бы аккуратно ткнуть в плечо хулигана пальцем, Юнги сам просыпается. Он медленно переворачивается лицом к Чимину, смотрит на него расфокусированным взглядом секунду или две, а потом резко садится на пуфах: — Твою мать, ты кто? — Лицо Юнги бледное, спросонья его зрачки ходят ходуном, и до Чимина доходит, что он, само того не желая, его напугал. — Это я, я, Чимин! — он выставляет вперед себя открытые ладони и старается говорить успокаивающим голосом, пытаясь приглушить сквозящие в нем вину и испуг. — Блядь, Чимин, — Юнги падает обратно на подушки и закрывает глаза рукой. В его голосе безумное облегчение и одновременно остатки пережитого страха. — Прости, пожалуйста… — неловко говорит Чимин и втягивает голову в плечи. Он уже сотню раз пожалел о том, что пришел сюда сейчас. Будь проклято его дурацкое сердце. Пожалел этого придурка, а теперь схлопочет пулю в лоб. Чимин когда-то давно слышал байки о том, что Юнги кого-то убил. Конечно, это всего лишь байки, но сейчас Чимину было не до смеха. — Чимин, блядь, — говорит наконец Юнги, разрывая неловкое и напряженное молчание. Он садится на пуфах, тяжело вздыхая. — Что тебе, блядь, нужно. С какого хрена ты опять здесь. — Я… я… — Чимин заикается под тяжелым давящим взглядом, и не может смотреть в глаза Мину. — Я просто пошел домой… А на улице холодно, и я подумал. Что минус три… И вообще, на мешках наверное холодно спать… А мои родители уехали на две недели, так что ты мог бы… Ночью холодно… Ну, дурацкая идея, конечно, сейчас я уже понимаю, но тогда я подумал, что… Что может ты сможешь переночевать у меня, если тебе негде… холодно… — голос Чимина сходит на нет под конец и между подростками повисает гнетущее молчание. Чимин не хочет смотреть на Юнги, поэтому смотрит на свои ботинки. Ему становится стыдно, он чувствует, что влез куда-то со своими дурацкими предложениями, туда, где он вообще не нужен. Он не выдерживает первым, и срываясь, идет обратно к распахнутому окну: — Ладно, дурацкая была идея, прости, что вообще разбудил тебя, я, конечно не ожидал, что ты согласишься, просто подумал, что могу помочь, но раз тебе эта помощь нахуй не сдалась, то я, пожалуй, пойду… — Стой, — хрипит Юнги, и Чимин тут же замирает, лицом к окну, и уже приготовившись нырнуть в холодный воздух, скользнуть по водостоку вниз и исчезнуть в прохладе ночи, остужая горящие уши. Но Чимин медленно оборачивается, и, засунув руки как можно глубже в карманы, смотрит. Юнги тоже смотрит. А потом вдыхает воздух, и разражается громоподобным кашлем, сухим, давящим, разрывающим лёгкие. Чимин терпеливо ждет, и думает, что Юнги, наверное, всё-таки продуло. Ночи нынче холодные. Юнги замолкает. Чимин тоже молчит. Они молчат, оба, друг напротив друга, Юнги сидит на пуфах, подтянув колени и обхватив себя руками. Чимин стоит нахохлившись, закутанный в пальто и тонкий шарф. Чимин видит, что Юнги холодно, и Юнги тоже чувствует, что классная комната явно не лучшее место для сна. Юнги выглядит как побитая дворовая собака. Бойцовая дворовая собака, с очень острыми зубами. С одной стороны ее жалко, хочется пригреть и приласкать, но с другой стороны не хочется обнаружить ее клыки на своем горле. — Надолго твои предки свалили? — выдавливает Юнги наконец. И Чимин чуть не подпрыгивает до потолка, но скрывает радость в своем голосе, когда отвечает. Меньше всего ему сейчас нужно задеть чужую гордость. — На две недели, — самым спокойным голосом из всех возможных говорит Чимин, внутренне подбираясь. Юнги встает, хрустит спиной, накидывает куртку, подбирает ключи, сигареты, выпрямляется. Разминает шею. — Надеюсь, у тебя дома теплее, чем в этой каморке, — произносит он тихо и, подойдя к окну, первый спускается вниз. *** Дорога до дома в голове Чимина единогласно избрана самой смущающей прогулкой в его жизни. Чимин весь путь никак не может приноровиться к чужому шагу, он то слишком торопится, то отстает, то Юнги вдруг притормаживает, чтобы вытащить из пачки сигарету, чтобы потом, подумав, убрать ее назад, а Чимин за это время успевает пройти вперед, завернуть за угол и потерять Юнги. Они обмениваются парой фраз, Чимин спрашивает, не хочет ли Юнги чего-то купить в продуктовом, тот достаточно вежливо отвечает, что не голоден, а дальше оба как будто воды в рот набирают и идут молча. Чимин все еще думает, что это была самая дебильная в его жизни и затея. Чимин, вообще, думает, что одно дело пригласить на ночевку друга. На день или два. А другое дело позвать в свой собственный дом главного хулигана школы. Серьезно. Зачем. Зачем он это сделал. Чимин раз за разом задаёт себе этот вопрос, но никак не может найти ответ. Только в голове всплывает картинка сгорбленного худого тела на фоне пуфов в темной холодной комнате. В итоге Чимин забивает и просто идет вперед. Плевать. Будь что будет. Но тут ему в голову приходит неожиданная мысль и он резко тормозит, отчего Юнги, идущий за ним, едва не врезается в его спину. — Слушай, — оборачивается к нему Чимин. Он чувствует в себе внезапный прилив сил и храбрости, поэтому думает, что сейчас самое время установить некоторые границы. — Слушай. Чтобы потом не возникало никаких вопросов. Я пригласил тебя только потому, что я тебя пожалел. Ты лежал на пуфах, один и все такое. Если бы не то, что я заснул в учительской, я бы вообще об этом не знал. Так что сейчас слушай, вот два правила, и если хоть одно из них будет нарушено, то я выгоню тебя в ту же секунду: первое — ты должен вести себя максимально осторожно, каждый предмет хранить как зеницу ока, словно бы это этого зависит твоя жизнь, то есть не жонглировать статуэтками, не бить тарелки на счастье или что вы еще там, байкеры, делаете! — Чимин воинственно наступает на Юнги, тараторя без остановки, боясь, что если он остановится, то вмиг растеряет всю свою храбрость, — Второе — ты должен слушаться меня, если я что-то говорю — значит это важно; окей, и третье — никаких посторонних в моем доме! Не хватало еще, чтобы мама с папой вернулись, и обнаружили вместо квартиры бордель. Понятно? Чимин замирает в нескольких сантиметрах от Юнги и грозно смотрит тому в лицо, когда внезапно байкер хихикает. Чимин даже представить себе не мог, что Юнги умеет смеяться. — Так и быть, уговорил, — смиренно поднимает хулиган руки. — Ты точно все понял? — еще раз спрашивает Чимин, не веря себе. — Да-да, — кивает Юнги, а потом бормочет себе под нос, — сложно не испугаться, когда тебя атакует говорящая тефтелинка. — ТЫ ЧЕ ВЯКНУЛ? Остаток дороги они перекидываются взаимными подколками, и, дойдя, наконец, до нужного дома, сходятся на мысли, что Юнги — говорящий мешок с дерьмом, а Чимин — училка-переросток. Стоя перед дверью в свою квартиру Чимин думает, как было бы сейчас соблазнительно захлопнуть дверь прямо перед лицом Юнги, а потом через глазок наслаждаться непониманием на его лице. Наконец, они заходят внутрь. Чимин первым делом показывает Юнги где ванная и, вручив ему полотенце, чуть ли не пинками подгоняя, заталкивает байкера туда. Сам же идет на кухню и некоторое время просто сидит, глядя в стену, тупо слушая шум воды. Однако он позволяет себе просидеть так не больше трех минут, потому что завтра контрольная по физике, еще он не сделал алгебру, да и сочинение само себя не напишет. Плюс, Сокджин просил его глянуть отчёт по бюджету на грядущий школьный фестиваль… Чимин идет в комнату, и возвращается на кухню с школьной сумкой и стопкой листов с отчетностями. За те десять минут, пока Юнги парится в душе, он так успевает погрузится в бумаги, что когда шум воды стихает — даже не замечает этого, а когда Юнги, обернутый в полотенце и голым торсом появляется на пороге кухни — чуть не подпрыгивает от испуга, так как уже успел забыть о чужом существовании. А потом Чимин залипает на чужом торсе. Под белой школьной рубашкой Юнги весь покрыт татуировками. Они хорошо видны на белой коже, черные, грубые, с какими-то надписями. Чимин так отвлекается, что не сразу реагирует на чужой вопрос. — Что? — он переводит рассеянный взгляд на лицо Юнги и натыкается на насмешливый взгляд. — Что, я слишком красив? — Да пошел ты, — до Чимина не сразу доходит, поэтому он отвечает слегка с заминкой и снова утыкается в бумаги. — Что ты хотел? Юнги какое-то время молчит, а потом слегка задумчиво произносит: — Не знал, что ты носишь очки. — Это то, что ты хотел мне сказать? — не отрываясь от бумаг, интересуется Чимин. — Нет, я хотел попросить дать мне одежду. Видишь ли, моя слегка намокла. А я не хотел бы отвлекать тебя от твоих важных дел своей божественной красотой. Чимин откладывает ручку, вздыхает и, сняв очки, протирает глаза. Отлично, Чимин. Молодчина. И ты сам пустил к себе в дом этого волка в овечьей шкуре. Просто на пять с плюсом. А как грамотно сработано! Кто дальше? Маньяки-насильники? Героиновые бомжи из подворотни? — Одежда, — повторяет Чимин тупо. — Ну да, одежда… Я дам тебе чистую одежду и ты, наверное, хочешь есть, да? — Нет, я… — начинает было Юнги, но внезапно его живот урчит. -…хочу есть очень сильно, — заканчивает за него Чимин. — Окей, я сварю рамен. А ты подойти к шкафу в коридоре и посмотри на третий снизу ящик. Там должны быть чистые пижамы. Юнги уходит, а Чимин быстро готовит еду. К чему он точно не был готов, так это к Юнги, появившемуся на кухне в старой, но чистой рубашке Чимина с огромной надписью «CALL ME BABY» (зови меня деткой) во всю спину. Чимин хрюкает в тарелку с раменом, которая уже стоит на столе и довольно мастерски превращает это в кашель под подозрительным взглядом Юнги. Тот быстро съедает свою еду, моет за собой посуду, чем практически приводит Чимина в ужас, а потом добивает его, буквально вырвав из его рук постельное белье и сам стелет себе на диване в гостиной, где Чимин решил выделить ему место. Сам Чимин некоторое время смотрит, как Юнги неловко справляется с пододеяльником, а потом уходит на кухню, потому что у него и так много работы, и раз какой-то байкер решил побыть самостоятельным, то Чимин не в коем разе не собирается ему мешать.