Трещина в скорлупке

Весь будущий день Сава тосковал и при любой возможности спешил уединиться в своих комнатах. Тетушка, Мари и Лев Алексеевич возвратились с бала на рассвете и теперь наперебой делились впечатлениями, причем тетушка, разумеется, активнее всех: Савушке-де надо непременно съездить к княгине N, свести знакомство с ее дочерью, ибо это прелестный, чистейший, невиннейший цветок, который пробудит в Саве самые светлые и мужественные черты и проч., и проч. Михаил, всегда сохранявший при Татьяне Илларионовне безупречную невозмутимость, заметно напрягался, едва она начинала при всех нахваливать разных дочек, и такая откровенная ревность служила для Савы тайным и темным источником радости. В остальном же переход к прежней жизни после давешней сказки был физически невыносимым. Перед сном Михаил навестил грустившего Савелия, рассказал ему о своих совершенно таких же чувствах, утешил ласковым поцелуем, однако ночевать не остался. Разумом Сава понимал, отчего это: возвращаться к рубашкам глупо, а невинно спать обнаженными – истинная пытка, но неразумное сердце его мгновенно потяжелело унынием и тревогой. Что если давешняя сцена пробудила в Мише отвращение к себе и он теперь вовсе не захочет ни раздеваний, ни близости? Или вдруг ему надоело терпеть и пересиливать себя, и он решил прекратить совместные ночевки, пока они оба не станут готовы? А когда они станут готовы? Как это понять? Как заговорить об этом? Если раньше после дневной разлуки в стенах петергофского дома у них оставались совместные вечера и ночи, то теперь и их не будет? Бедный Савелий до того расстроился, что нашел среди ночи Шарли, притащил его к себе в постель и, обняв недовольного спросонья пса, лежал так до самого рассвета. Отчего после минутного счастья непременно должна наступить расплата? Однако поутру случилось неожиданное спасительное происшествие, коего Сава ни за что бы не предположил: тетушке доставили короткое письмо из Павловска за именем генеральши Т. Д. Татищевой. «Дражайшая голубка Татьяна Илларіоновна! – писала к ней тезка Татьяна Дементьевна, старшая сестра Михаила и супруга грозного генерала Татищева, с которым Мари танцевала первый вальс. – Какъ счастлива я была узнать, что вы нынче пребываете не за границей, но въ Петергофе! Моя дорогая, сойдясь съ вами однажды на свадьбѣ вашей прекрасной дочери, я уже считаю васъ близкой подругой, до того вы мнѣ понравились и полюбились. Милая Татьяна Илларіоновна, какъ бы я обрадовалась, если бы вамъ удалось пріѣхать въ наше имѣніе Прилучное, что подъ Павловскомъ!» Далее генеральша красочно описывала достоинства тамошней природы, обилие увеселений и усадебных балов, предлагала свою компанию и сулила гостеприимство от чистого сердца. Ехать нужно было в наикратчайшие сроки, ибо Татьяна Дементьевна писала, что «изнывает» в одиночестве без подруги. Дойдя до финала письма, тетушка бросила все, чем до того занималась, и принялась спешно укладывать вещи. Приглашение погостить от супруги самого генерала Татищева, да еще и в подобном доверительном неформальном тоне, было роскошью, от которой нельзя отказаться. Татьяна Илларионовна вмиг позабыла и о Петергофе, и о командовании четой Меньшиковых, и о Савином режиме, и о присутствии Измайлова – и отбыла в тот же вечер, ни словом не обмолвившись о дате возвращения. – Ты, Миша, поразителен, – подытожил Лев Алексеевич, когда экипаж, который провожали четверо остающихся в доме, скрылся за поворотом. Измайлов лишь развел руками и непринужденно обронил: – Не благодарите. Неожиданный отъезд Татьяны Илларионовны наполнил петергофский дом вольностью, и, если Лев Алексеевич, формально оставшийся за хозяина, еще пытался поддерживать упорядоченность, в чем ему с переменным успехом помогала Мари, то Савелий и в особенности Михаил отдались всем прелестям беззаботного лета. Они могли всю ночь бодрствовать в гостиных, не прерывая громких бесед и смеха, могли притом играть в четыре руки на рояле, хотя Савелий был не слишком увлеченным пианистом и считал себя в сравнении с Мари дилетантом, а Михаил вовсе знал лишь «Собачий вальс», зато с удовольствием играл его десятки раз подряд, как это обыкновенно делают дети. Они могли отправиться на конную прогулку на весь день, вернуться за полночь и затребовать ужин, так что бедные слуги принимались носиться по дому, грохотать посудой и разжигать плиты для подогревания остывших блюд. Словом, для молодоженов Меньшиковых это были шумные и утомительные соседи, которые, к счастью, обычно спали до пяти часов пополудни и хоть днем никого не донимали. Савелий знал, что они поступают нехорошо по отношению к Мари и Леве, и пытался намекнуть о том Мише, но Измайлов, казалось, истинно наслаждался своими вредностью и разнузданностью, которые, разумеется, и близко не походили на таинственную железную самодисциплину, служившую источником восхищения Льва Алексеевича. Поначалу Савелий испытывал смешанные чувства от такого диссонанса, но после осознал, что, вероятней всего, Миша отпустил себя и позволил себе расслабиться впервые за бог весть какое долгое время, а потому это и вышло чересчур. Очевидно, Лев Алексеевич придерживался такого же мнения, иначе давно бы выставил распоясавшегося друга вон, несмотря на свой кроткий и терпеливый характер. Самым тяжелым испытанием для князя Меньшикова была открытость сношений Михаила и Савелия. В отсутствие Татьяны Илларионовны Измайлов счел, что прятаться ни к чему, и позволял себе прикасаться к Саве, обнимать его и даже целовать, ничуть не стесняясь присутствия Льва Алексеевича. Однажды на ужине, не выдержав всех творящихся напротив влюбленных переглядов, обменов улыбками и нежностей, князь Меньшиков со вздохом отложил вилку и демонстративно взялся за газету. Мари тотчас послала Измайлову выразительный смешливый взгляд, и, наскоро довершив ужин, Михаил бодро поднялся из-за стола. – Прости нас, Лева, – весело сказал он другу, – мы слишком счастливы. И в ту же минуту, не успел князь Меньшиков опомниться, Михаил звонко чмокнул его в щеку и зашагал к дверям. Бедный Лев Алексеевич, что с ним стало в ту минуту! Газета так и выпала у него из рук. Савелий не знал, куда деваться от распиравшего его хохота и стыда. Мари, безжалостная к мужу, залилась смехом, будто колокольчик. – Лева, прости, пожалуйста, – наконец выдавил из себя Савелий, ничего не доев и спешно поднимаясь на ноги. – Миша пережал в этот раз. – Он давно уже пережимает, – недовольно отозвался князь Меньшиков, бросив салфетку в неопределенном направлении. – Я с ним поговорю. – Будь любезен. Однако поговорить не удавалось, потому как любые малейшие позывы к серьезности отлетали от Измайлова, что от стены, и перебивались запальчивым «Собирайся в Петергоф», или «Почитай мне стихи на французском», или «Возьмем Шарли и поедем к озеру», или «Я нарвал тебе букет прямо из садика Мари», и Савелий понимал, что требовать чего-либо от Миши, пока он сам не успокоится, бессмысленно. Дошло до того, что однажды после каких-то долгих шуточных споров о романтической литературе они задремали в обнимку на диванчике в библиотеке. Книжки валялись кругом них на полу, как попало раскрытые, некоторые уже погрыз и потрепал Шарли и теперь, утомившись, победоносно дрых в ворохе жеваной бумаги, и все это случилось часу в четвертом дня, когда в библиотеку могла зайти любая горничная, любой лакей и вовсе кто угодно. К счастью, первым, кто обнаружил преспокойно спавших Савелия и Михаила, оказался посвященный Лев Алексеевич, который немедленно вызвал жену полюбоваться живописным зрелищем. Сава к тому времени уже пробудился от раздраженного Левиного топота, но зачем-то не подал виду и продолжил притворяться спящим. Заснуть с Мишей одетыми днем казалось ему безвинным и было совсем не то, что ночью. Ночевать вместе они перестали. – То есть ты полагаешь, что это приемлемо, – донесся до Савелия бурлящий шепот князя Меньшикова. – Двое мужчин спят на диване в библиотеке. – Левушка, я прошу тебя, не тревожься, – тихонько и ласково взывала Мари. – Посмотри, до чего они милые. – Милые?! – распалялся Лев Алексеевич. – Развели в доме содом! А если бы прислуга увидала?! Донесли бы твоей матушке, что бы тогда было?! – Но ведь не увидели же, не донесли, – утешала мужа Мари. – Пойдем, золотце, оставь их. Ну хочешь, дверь запрем от греха подальше? – Я бы их в подвале обоих запер. Насовсем. – Перестань, ради бога. Ну что ты так взъелся? – Да разве можно так... – вдруг голос Льва Алексеевича дрогнул и скатился в беспросветную печаль. – Я не могу понять... Миша, он ведь... как так... он ведь никогда... я не понимаю, как он... – Ну все-все, – до Савелия долетел шорох ткани: Мари приобняла супруга за плечи и повела из библиотеки. – Все хорошо. Он счастлив, к тому же с моим братом. Мой брат чудесный человек. – Да я разве об этом? – чуть не всхлипнул князь Меньшиков. Голоса удалялись. – Я знаю про Вивьена. Вивьен тут не причем. Я не понимаю, как... Дверь библиотеки осторожно прикрылась, и все стихло. Коротко вздохнув, Шарли завозился в бумагах, переменяя позу. – Я увлекся, да? – услышал Савелий низкий и хрипловатый спросонья голос. – Да, Миша. Увлекся. – Понял, – коротко ответил Измайлов, притягивая Саву поближе. – Еще пять минут, и беру себя в руки. Вопреки тому, что Савелий отнесся к подобному заявлению с весомой долей скептицизма, Михаил в самом деле как будто опомнился, и к концу будущего дня понемногу обратился в того спокойного, надежного и здравомыслящего господина, которого Сава в нем всегда знал. Прекратились ночные посиделки, воровство цветов из садика Мари и шумные игры с Шарли. Михаил вернулся к серьезности и учтивости, вновь принялся вести себя как взрослый, и это несколько печалило Савелия. Измайлов по-прежнему оставался к нему нежен и внимателен, но прикасаться прилюдно перестал, да и поцелуи отныне случались лишь украдкой, перед сном, когда Миша заходил пожелать доброй ночи. А добродушную иронию, которую Сава уже всем сердцем полюбил, Михаил и вовсе подавлял, так что если она и пробивалась в его речи, то случайно, будто тонкая струйка воды из еще не залатанной трещинки в корпусе корабля. Единственной беспечностью, от которой Михаил никак не мог избавиться, была привычка опаздывать на завтрак, хотя являлся он к нему не взъерошенным и заспанным, как можно было бы предположить, но всегда безупречно одетым, свежим и бодрым. Савелий терзался вопросом, чем Миша занят по утрам, а однажды, не выдержав, спросил напрямую. «Упражнения», – лаконично ответил Измайлов, после чего Сава пристыженно осекся, вспомнив слова Льва Алексеевича о том, что Михаил ежедневно разрабатывает больную ногу. Да и в целом Измайлов вполне очевидно прикладывал немало трудов, дабы поддерживать тело подтянутым, сильным и физически развитым. Савелий то и дело вспоминал единственную ночь, когда обводил опасливым взглядом рельефы мышц на его руках и животе, прикасался ладонью к широкой, восхитительно каменной груди, губами припадал к горячей коже, туго и гладко обтянувшей манящие твердости... Боже правый, пусть он всегда опаздывает на завтрак. Вскоре после того, как Михаил к великому облегчению Льва Алексеевича и тоске Савелия обратился в благовоспитанного ротмистра Измайлова, из Петербурга пришло письмо от давнего знакомца князя Меньшикова. Среди прочих новостей знакомец между делом описывал «презабавный курьез», а именно, что в Женеве вычислили и закрыли некий содомитский клуб, в котором незаконным образом удерживали турецких и сирийских юношей танцовщиков и заставляли их ублажать гостей, а также использовали рабский труд выходцев из африканских стран. Савелий узнал о том от Мари, которая прокралась к нему, когда все заснули, – то было впервые с ночи перед венчанием – и, запрыгнув в постель, выложила все как на духу. – Это ведь твой клуб, да? – возбужденно спросила Мари. – Тот самый клуб? – Да, – нехотя ответил Савелий. – Тот самый. – Михаил Дементьевич? Это его рук дело? – Его. – С ума сойти! – Мари так и подпрыгнула на перине. – Ты его просил? – Ни о чем я его не просил! – раздражился Савелий, притягивая колени к груди. – Ночью на свадьбе я ему сознался, что уже... боже правый, иди спать, Мари. – Расскажи! – потребовала сестра. – Ты уже что? – Уже любил до него. – А он? – Он... – Савелий вздохнул. – Он ответил, что это ничего не значит. – А ты? – Мари затаила дыхание. – А я сознался, что был однажды в том клубе. – И он решил его уничтожить? – Он сказал, что должен... подумать о нас, и уехал на неделю. – А сам в это время нашел способ закрыть клуб! – восхищенно прошептала Мари. – Как он любит тебя! – Перестань, – нахмурился Савелий. Сестра резала его по живому. – Ты ведь отблагодарил его? – неожиданно Мари понизила голос и плутовски приподняла бровь. – Как следует. – Ты с ума сошла?! – вытаращился Сава. – Иди спать! Немедленно! Но сестра только со смеху покатилась. – Замуж вышла и вздумала, что можешь пускаться в такие вольные речи? – заворчал на нее Савелий. – А почему нет? Мы с тобою уже взрослые. – Ты девчонка, я с тобою не буду о таком разговаривать, – подражая ее собственному отказу утром после свадьбы, отозвался Савелий. – Я знаю, что Михаил Дементьевич ночует у себя, – Мари прекратила смеяться. На устах ее осталась лишь тень давешнего веселья, затухающего в легкую печаль. – У него по ночам свеча зажжена. Он спит со светом. И окна открывает, чтобы поутру было шумно от прислуги. Чудной такой. Я потому и пришла нынче. Знала, что он не здесь. – У нас с ним все благополучно, если вопрос в этом, – Савелий опустил глаза в перину. На сердце кольнуло. Однажды ночью, еще когда они ночевали вместе, Миша сознался, что после Кавказа не может успокоиться в темноте и тишине и что проходит это лишь подле Савы. – Мы с Левой видим, что его чувства к тебе искренни, – заботливо продолжила Мари. – Боже правый, он так на тебя смотрит! Ты ведь даже не замечаешь, как он на тебя смотрит! – Как?.. – Как, не знаю... как на икону. – Брось, Мари, ты романтизируешь, – неубедительно отмахнулся Савелий. Сестра ворошила ему душу, что печные угли кочергой. – Я даже при maman замечала. Что бы он ни делал, если ты хоть в проеме дверном промелькнешь, он все забывает и весь туда же. – Да прекрати, ну зачем ты! – не выдержал Савелий. – Я потому и удивилась, что вы... порознь ночуете. – Мы решили повременить и только, – пунцовый от стыдливого волненья, вымолвил Сава. Несмотря на то что Мари была ему ближе всех, говорить с нею о подобных интимных откровениях казалось совершенной дикостью. Но Мари ничего не смущало: – Стало быть, это не ты его отвергаешь? – Нет! – Я думала, вдруг... – сестра чуть помедлила, тревожно вздохнув. – Вдруг ты понял, что еще любишь Трофима. – Нет, Мари, – Савелий качнул головой. – Чувства к Трофиму по-прежнему во мне живут, но это не любовь. Лишь свет. Добро. Я не знаю, как объяснить толком. Если бы я нынче узнал, что он в беде, я бы ринулся на помощь, не задумываясь. Но если бы он предложил мне любовь, я... Мари застыла в ожидании. – Я бы отказался. – Ты уверен? – шепнула сестра. Савелий кивнул. – Я, как и Лева, поначалу думала, что Михаил Дементьевич предпочитает женщин и ищет с тобою лишь дружбы. Я за тебя очень тревожилась. – Я помню, – буркнул Сава. – Но переписка, и венчание, и как он искал твой плащ, и как у постели твоей сидел – приехал с воксала, узнал, что ты болеешь, сумку бросил и в твою спальню – я всем сердцем его любовь к тебе полюбила. Савелию казалось, что еще хоть слово, и он оставит Мари здесь одну, а сам побежит на другую половину дома, ворвется к Мише и будь что будет. – Я боялась, ты с ним нечестен, – конфузливо призналась Мари, – что принимаешь его любовь, а сам еще предан другому. Мне так не хотелось, чтобы ты его ранил, потому как... – Мари вздохнула. – Я хочу, чтобы ты был счастлив, и знаю, что Михаил Дементьевич может это счастье дать. – Милая моя, – у Савелия голова шла кругом от всего разговора. Он подался вперед и заключил в объятия расчувствовавшуюся сестру. – Не тревожься, прошу тебя. Я его люблю. Мы спим в разных спальнях не из-за ссоры или моих чувств к другому. Как тебе объяснить... Несмотря на переписку и венчание, мы вместе не более трех недель. Вспомни, сколько месяцев прошло меж вашим с Левой объяснением и свадьбой? Пусть нас не сдерживают принятые обычаи и ожидание венчания, нам тоже нужно время, чтобы обвыкнуться и довериться друг другу. Все хорошо. Все случится, когда мы будем готовы. Мари, тихонько вздохнув, кивнула. – Ты всерьез так из-за нас разволновалась? – изумленно спросил ее Сава. – Ты же мой брат, я всегда о тебе волнуюсь, – глухо пробормотала Мари, и Савелий стиснул ее хрупкое тельце в руках так крепко, что она охнула. Остаться до утра Мари не смогла, но после ее ухода что-то незаметно, невидимо улеглось в Савиной душе, как будто последнее объяснение он втолковал не только сестре, но и себе самому. Они поймут, когда станут готовы. Некуда спешить. Всему свое время. Испытав прилив вдохновения, Савелий зажег свечу, долго писал и заснул только под утро успокоенный и умиротворенный. После плодотворного творчества сознание его было полым, что опорожненная бочка, и лишь одна мысль кружилась в пустоте: Миша смотрит на него, как на икону... На будущий день Савелий проснулся будто заново влюбленным. Разговор с Мари даровал ему крылья, и он в самом деле еще до завтрака примчался к Михаилу в спальню. К счастью, с упражнениями Измайлов уже покончил, и Сава застал его после ванны в наскоро запахнутом шлафроке. – Что-то стряслось? – успел спросить Михаил, прежде чем Савелий с разбегу бросился ему на шею и они так и рухнули на стоявшую позади кровать. – Я принес тебе рассказ, – с воодушевлением выпалил Сава, отстранившись от пораженного Измайлова. – Надеюсь, что издателю ты его так не понесешь, – в привычном духе засмеялся Михаил, вынимая чуть помятые листы из крепко стиснутых пальцев Савелия. Рассказ, начатый давно, но довершенный только нынче на рассвете, повествовал о незапамятных временах. Сюжет разворачивался в небольшой рыбацкой деревне, где местная девушка ждала из плаванья моряка. Проходили недели, месяцы, но от него не было вестей. Доброжелатели принялись поговаривать, что моряк погиб или встретил за морем другую, но упрямая героиня никого не желала слушать. Шло время, подруги выходили замуж, обзаводились детьми, а она все ждала. Спустя несколько лет деревни достигла весть о том, что корабль затонул и никто не спасся, однако неумолимая героиня не бросила своего ожидания. Каждый день выходила она на причал и молча вглядывалась в море. Семья и подруги сочли ее сумасшедшей и отвернулись от нее, никто из деревенских не хотел на ней жениться, и спустя время она, собрав скромные пожитки, покинула деревню и поселилась в лачужке неподалеку от причала. Однажды, много лет спустя, в дверь героини постучали. На пороге стоял старый, ослабевший от долгого пути матрос. «Я искал родную деревню, но годы не пощадили память, – сказал он. – Я заплутал, и если бы не ваш огонь, я бы не одолел нынешнюю ночь». Он не узнал в ней свою первую любовь, но она его тотчас узнала. Довершив чтение, Михаил, который так и лежал на спине, держа листы над собою, убрал их в сторону и вздохнул. – Тебе не понравилось? – упавшим голосом спросил Савелий. Он сидел подле Миши, внимательно, затаив дыхание наблюдая, как тот знакомится с рассказом. Измайлов был первым его читателем, не считая Мари. – Я обещал быть честным, но великодушным, так? – подал голос Михаил. – Да. – Это трогательно. Даже чересчур. – Я плохой писатель? – Сава тут же принялся неловко сгребать раскинутые листы, словно хотел спрятать их от посторонних глаз и защитить. Михаил повернул к нему голову, улыбнулся уголками губ, а после, поймав Савелия за запястье, потянул к себе. – У тебя есть наклонности к творчеству, – сказал Михаил, когда Сава улегся ему под руку, точно к большой птице под крыло. – Ты пишешь логично, понятно, складным языком. Но ты пока еще юный, ты романтик. Я убежден, что ты можешь найти своего читателя даже сейчас. Вероятно, это будут барышни. – Но тебе не очень понравилось, да? Михаил помедлил, будто выбирал между честным и щадящим ответом. – Я не могу это оценивать, – наконец признался он. – Знаю, что обещал, но то было, едва мы познакомились. Нынче я подле тебя и вовсе перестаю думать здраво, какие уж тут оценки. И кроме того, это ведь про нас с тобой, да? Метафора длиною в рассказ. – Н-нет, – споткнулся Сава. – С чего ты решил, что про нас? – Ты меня ждал всю зиму и почти всю весну. Сава почувствовал, что краснеет. – Может быть, немножко, чуть-чуть про нас, – в полголоса сказал он. – Стало быть, моей оценке рассказ не подлежит, – заключил Михаил. – Зато теперь я совершенно точно понял, где мы будем справлять твои именины. – Где? – удивился Савелий. – Узнаешь, – хитро протянул Измайлов и в довершенье разговора чмокнул Саву в макушку.