Свои, чужие и песок
10 сентября 2018 г., 12:45
Высокие стройные башни — ни одна и не две — сотни — показались на горизонте. Красновато-рыжие, в цвет песков, они брали начало из горячего марева бескрайних дюн и вонзались прямо в низкое белёсое небо. После привычной северной архитектуры, где города растут вокруг одной башни — не только высокой, но и широкой, открывшийся мне вид показался миражом.
Очередной иллюзией пустыни, рассыпающейся в прах при приближении путников. Обычно чутьё подсказывало мне, когда игра пустынных духов казалась городом, но сейчас, когда город походил на призрака, молчало. Мы приближались.
Слева ко мне подобрался Хвостик, выполняющий роль вьючного животного, а справа — Ульхард. Глаза его сияли. Вообще-то, при желании, его можно обвинить во многом, начиная с тех же занятий подозрительной магией, но только не в безразличии к родине. Он скучал. А сейчас — хочет разделить радость от возвращения со мной. Я улыбнулась.
— Добро пожаловать, Эн, — голос Ульхарда тих, но полон странной силы, радостного нетерпения и нежности, — В мой дом.
— Центральный оазис? — Молчать нельзя, но я не знаю, что ответить. Слишком хорошо понимаю его чувства.
— На всех официальных картах, где мы выглядим крайне скучным народом, — кивает, — Это — оазис Гэшат.
И столица — Кхан. Один из немногих постоянных городов этой переменчивой страны. Мы ехали молча. Я старалась запомнить, впитать каждый миг. Как будто это первое наше знакомство. В прошлый раз под его стенами я стояла в составе освободительной армии. Тогда гордый своевольный город, оставшийся в одиночестве, выглядел печально. Аршар, что поделать.
Знакомство с пустыней у меня не заладилось ещё раньше, почти за год до встречи с Кханом. Я возглавляла небольшой разведывательный отряд. Нас отправили посмотреть на последствия вторжения Рубиновой Ксилии на территории Хорлов. Ответ, собственно, мог вместиться в одно слово — бойня.
Я запомнила тело, найденное Хвостиком на достаточно большом расстоянии от основного места действия. Девушка, моя ровесница, скорее всего — лучница. Со странной татуировкой на руке. Она счастливо улыбалась небу мёртвыми губами, а вокруг песок был пропитан кровью из перерезанного горла. До кости. Я тогда сожгла труп. Сразу, вместе с мясными мухами, порадовавшись в кои-то веки предку стихиалю.
Призрак мёртвой незнакомки преследовал меня до конца войны, а на территории кочевников и подавно. Не лучшее первое впечатление. Впрочем, учитывая состояние страны на тот момент его вполне можно считать недействительным. Ульхард рассказывал, что за минувшие годы величие и красота южных земель успели вернуться, а уцелевшие жители умудрились не потерять гостеприимность и жизнерадостность. Разве что несколько лёгких волнений среди верующих было.
Тихий шёпот, подбирающийся со всех сторон, вернул меня в мир.
«Почти» — складывались вместе голоса наших спутников.
«Почти, почти». Хвостик радостно завыл, ускоряясь.
— Они правы, — Ульхард был счастлив, — Уже видны ворота.
***
После долгого пути город оглушил меня. На несколько первых мгновений я и правда потерялась в обилии впечатлений. Кхан жил. Сам, вне зависимости от наличия тех или иных людей, своей яркой, неизвестной жизнью. В колеблющимся раскалённом воздухе сновали, сменяя друг друга, люди. Над небольшой площадью у ворот висел их, сливающийся в один тон, говор. Со всех сторон что-то звенело, стучало, падало. Где-то вдали пели. Когда наш караван полностью оказался за городской стеной, на воротах ударили в колокол. Звук распространился, подхваченный соседними башнями. «Хорошая система оповещения», — отметила я на автомате. Потому что всё, за исключением автопилота, помогающего не упасть с лошади, просто было. Я была. Плыла в ощущениях, внезапно свалившихся на органы чувств. Яркие, тёплые цвета, как на уже знакомых мне людях Ульхарда, здесь были повсюду. Одежда, флаги, занавеси на дверных проёмах. Целые рулоны ткани в, видимо, лавках. И везде — узоры. Вышивка. Простые фигуры, сложенные в орнамент. До ряби в глазах. Сами дома делились на два типа. Приземистые двухэтажные домишки, жмущиеся друг к другу и высокие красные башни, чьи силуэты я видела ещё в пути. Рядом с ними свободного пространства было больше. Я, Ульхард и ещё несколько человек, примерно четверть наших спутников, двинулись дальше, по широкой петляющей дороге, к второй стене. Мимо наших, абсолютно не спешащих, лошадей пронёсся мальчик-водонос. Из дома, к которому он спешил, пахло благовониями. Ароматные масла, специи и что-то сладкое. Как и от большей части местных сооружений. Я улыбалась. Шумный, яркий, безумный город. Интересно, каким образом Уль сумел сохранить душевное равновесие в моём родном Лайноре — полной противоположности этого места. Обязательно спрошу. Когда-нибудь. Рядом, тем временем, оказалась одна из башен с широким крыльцом, массивными запертыми дверями и пустыми стрельчатыми окнами. Что-то незнакомое, колючее, чужое и враждебное было в этом месте. Моих щитов хватило, чтобы отвести удар, и злой шарик исчез, решив не продолжать нападение. Я обернулась к спутнику. Он смотрел сосредоточено, слегка нахмурено. — Это Храм, — сказал он наконец, — Городской. Тут проводят ритуалы и обряды наши священники. Но живут они отдельно, не волнуйся, — улыбнулся, — И почти никогда не приходят в город. Оно и к лучшему, решила я. Слышала я кое-что о них, и связываться после этого не хочу, противно. — У них там, понимаешь, свой оазис. А у нас — свой. Почти добрались, кстати. И правда. Засмотревшись на незнакомый вид я не заметила, как вторая стена, отделяющая собственно город от земли правителя, оказалась прямо перед носом. Слепяще-белая от дневного солнца, со стражей и ещё одними закрытыми воротами.***
Открылись они, надо сказать, быстро и почти беззвучно. Под защитой тяжёлых створок на меня снова обрушилась тишина. Суета, гомон и обилие ароматов остались позади. Здесь, перед нами, начинались сады, разбитые на участки прудами и ручьями, берущими начало в источниках оазиса. Воздух был влажным, чистым и прохладным. Вот вам и первое чудо! Ещё дальше, утопая в обилии зелени, виднелся дворец. Непривычное слово, когда-то найденное в хрониках, раньше не вспоминалось мной в жизни. И всё же никак иначе описать это сооружение я не могла. Размеры одного только центрального здания были сравнимы с нашей северной столицей, а если посчитать все огороженные земли, получится примерно треть территории Кхана. То, что королевскую резиденцию принято считать частью города, я уже уточнила. Вообще-то, рядом с оазисом стоят ещё целых два таких же домика, полностью отделённых от простых людей. Второй королевский и тот, что выстроили себе священники. Для обоих, насколько я знаю, пришлось рыть собственные системы орошения. Из грунтовых вод. Просто, чтобы было. Решив, что нервный тик будет не лучшей первой реакцией, я вернулась к математике. Точные расчёты отлично приводят в чувство! А объектов для счёта, мягко говоря, хватало. До конюшен мы добрались по дорожкам, усыпанным мелким камнем, а от них, в сторону основных сооружений, вели тропинки, проложенные между между высоких кустов живой изгороди. И тоже выложенных, для разнообразия, каменными плитами. Камушек подозрительно напоминал мрамор, лёгкий цветочный аромат кружил и без того неидеально соображающую голову, а мысль о душевном здоровье этих милых людей органично дополняла монолог Ульхарда, рассказывающего, что нагуляться мы тут ещё успеем, поэтому сейчас пойдём самым коротким путём. Идиллия на стыке двух культур, что тут скажешь. Обещанная короткая дорога заняла почти полчаса. Уль, к счастью, за своим рассказом не забывал вовремя направлять меня к поворотам. Заблудиться в королевском саду было проще простого. Я вот думала, что привыкла ориентироваться на местности, однако все направления потеряла минут за десять. Впрочем, лабиринт в прямом смысле слова тут тоже имелся. С высокого крыльца на него открывался великолепный вид. Даже у степных Вилл, с их благоприятными для растений почвами, ничего подобного я не встречала. Может, никому раньше просто не приходило в голову разбивать оазисы внутри оазисов? — Теперь уж точно пришли, — насмешка в голосе Ульхарда — скорее дань традиции, чем что-то ещё — снова вернула меня из мира сравнений, — Можно как следует отдохнуть. — Ну точно сумасшедший народ! — улыбка выходит в его стиле, и Уль от души смеётся, уводя меня в сплетения коридоров.***
После коронации на севере, когда все дела были завершены, отец отпустил меня в ответное путешествие. Всё ещё прекрасно разбираясь во всём, что касалось Лайнора, он только посмеялся, что мне стоило бы найти любовь ближе, чем на другом конце земли. И что он понятия не имеет, как я буду выкручиваться, когда останусь в горах одна. Но случится это не так и скоро, подытожил родитель, поэтому год путешествия мне вполне можно устроить. Чуть меньше половины уйдёт на дорогу, да, зато и компания хорошая. Честно говоря, я не рассчитывала на такую удачу. Если уж родился наследником в горах, никуда от этого не денешься, вся жизнь будет на правление намотана. А как здорово, всё же, сложилось! Снежные вершины моей родины остались далеко позади, как и привычные мне Степи, танцующие в запахе диких весенних трав. Даже суровые пески, среди которых мы, по факту, находимся, последовали их примеру. Наблюдая за Ульхардом, довольно щурившимся на закатное солнце, я начала верить его рассказам о традициях и власти. Быть неправящей королевой у Хорлов — необременительно. Как, впрочем, и правящей. У народа пустынь, в общем, не просто так война за власть идёт. Мы устроились в одной из многочисленных просторных комнат. Стены и резная мебель здесь прятались под слоями тонких тканей. Таких же ярких, как в городе, только гораздо дороже, насколько я в этом не разбираюсь, а заметила. Главное достоинство помещения, впрочем, было не в них. И даже не в прохладе и фруктах, видеть которые мне доводилось очень редко. В помещении было всего три стены. А вместо четвёртой имелось так называемое «большое окно» с небольшой террасой. Одна из моих детских фантазий, не осуществимая на родине по вполне понятным климатическим причинам. Огненные лучи прощающегося с миром светила то и дело отвлекались от последних игр с облаками, добираясь до нас. На свету, подчёркивающем реальность с непривычной стороны, ещё заметнее становились наши различия. Я уже не говорю о культуре — просто внешность. Цвет кожи, волосы, черты лица… И сидим рядом, не пытаемся друг друга переделать или просто убить. Яркое, осязаемое счастье вновь переполнило меня. Чтобы не потеряться в его вихре, я протянула руку, нащупывая запястье Ульхарда. Отблески в тёмных глазах определённо интересовали меня больше, чем сгущающиеся сумерки. На самом деле, это только кажется, что отношения у нас простые, гладкие и обходятся без сложностей. Всякое бывало. Ссоры, споры и ругань, смотреть на которые со смехом мог один только Лис, поначалу случались каждую нашу встречу. Абсолютно разные, противоположные даже в деталях быта, культуры, никак не хотели находить общего языка. По словам Ульхарда, мой народ представлял собой скопище исключительно хмурых варваров, не способных наслаждаться жизнью и поэтому активно загоняющих себя в гроб своими же руками. Я, в свою очередь, уверяла всех, кому не посчастливилось проходить мимо места нашего разговора, что в стране расточительных грабителей и тёмных магов, не заботящихся о собственных соотечественниках, никого приличного просто не могло родиться. Ну правда, где это видано — на всю страну относительно больших городов — четыре, не считая столицу. А все прочие, называемые этим громким словом, скорее напоминают заброшенные деревни. Что-то? Кочевой образ жизни, рассчитанный на разведение скота? Это и требовалось доказать! Культуры при таком порядке и днём с огнём не сыщешь! У нас? У нас в горах хранилища знаний и традиций есть в каждом селе! Про города даже не говорю! А башня магии? Самое полное хранилище людских архивов, между прочим! Не «Эти ваши города похожи на военные форпосты», а именно так и строились. Не подходят для жизни в мирное время по причине отсутствия всего, кроме камней и снега? Мы вот живём и не жалуемся, нечего тут. Ещё претензии? Чего?! Неведомая магическая дрянь вместо северо-запада страны? Сам ты — оно самое. У нас там обитель Льдистых. Что значит: «Я так и сказал»?! Веселились, одним словом, к взаимному удовольствию. Я люблю весну, и мне нравится считать, что все значимые события, начиная с рождения, происходят со мной именно в это время года. Однако, нет. Пылала ранняя осень две тысячи девятьсот двадцать второго года. Линны, Степь и Прибрежье пали под натиском Аршара, а о том, что идущая война затронет каждого, говорили уже в открытую. На таком фоне внезапно вспыхнувшая влюблённость оказалась отдушиной. Похожих случаев много было. И почти все исчезли к лету две тысячи девятьсот двадцать пятого и концу войны. Кто-то погиб, кто-то навсегда вернулся в родные земли, решив, что всё фронтовое на фронте и должно остаться. А если его самого больше нет — не обессудьте, жизнь такая. Как я говорила, удивились нашему роману уже в мирное время. И всё-таки за годы, ему предшествовавшие, мы кое-что узнали. Важно не то, что мы живём — не просто под одним небом — на одном континенте. Мы — люди. Мы сражались на одной стороне — за мир и свободу быть теми, кем родились. Такое совместное прошлое отменяет небольшую, в общем-то, разницу культур. Мы собирались перевернуть мир. Сдвинуть привычные понятия, изменить традиции, сделать по-своему. Если для этого нужно научиться понимать и принимать чужие особенности — хорошо. Мы воины, в конце концов. Результат наших усилий сейчас не только был виден всем желающим, но и периодически попадался на глаза незаинтересованным. Некоторых, говорят, пугал до жути. По ночам в пустыне холодно, днём — жарко. У меня на родине холодно в любое время года и суток. Хорлы чтут чистоту своей кочевой крови, Лайнорцы слишком замкнуты, чтобы без необходимости идти на контакт с чужестранцами. И те и другие согласны, что три месяца в одну сторону — слишком долго. Ветер принёс влажную прохладу садов за окном. Тепло и лёгкая дрожь смешались, разошлись по телу через сплетённые пальцы. Никто не ждал, что будет легко. Но как же прекрасно — здесь и сейчас, нам. Из глубины поднимались предчувствия, грозились переменами и испытаниями, предупреждали голосом старого друга Лиса и разбивались, так и не дотянувшись до цели, об уверенность, что всё будет как надо.***
Праздники Хорлов не похожи на суровые церемонии, скорее на пышный карнавал, переполненный не смыслом, но буйством красок и событий, безудержной радостью каждому дню, что может оказаться первым в череде удивительных, или же последним. С равной, в общем-то, вероятностью. Неторопливо начавшись неделю спустя после нашего с Ульхардом прибытия, фестиваль продолжался уже столько же. И лишь сегодня по традициям кочевников мы принимаем в нём участие. Официально, я имею ввиду. На деле, отдохнув от долгого пути и свыкнувшись, что было особенно актуально для меня, с климатом, мы с Улем выбрались не только в его сад, но и в город. Эти путешествия превратились в почти ежедневную традицию. Ходили по узким улочкам, между тканевых дверей низких белых домиков, пересекали площади, пили воду из общих колодцев, забредали на рынки. Последние меня удивляли больше всего. Ладно бы ткани, к ним я привыкла почти сразу, понятно, что красят одежду в те цвета, которые доступны. У жителей Прибрежья почти все ходят в синем или коралловом, у меня на родине в чёрно-белом, тут — в рыжем и жёлтом. Но еда! Я понимаю, что с ней всё обстоит так же — чего в достатке, тем и питается большинство. Только примириться с отсутствием охры в гардеробе проще, чем с тем, что фрукты, которые ты видела раза четыре, а ела — два, здесь себе могут позволить даже бедняки. Финики просто растут на улицах, где их может сорвать любой желающий. Ульхард смеялся в ладони, отворачивался, делая вид, что не знает меня. — Эн, ну что ты делаешь? Зачем? Дома же есть нормальные, спелые и свежие фрукты… — Ну так они дома, а мы здесь. Что тебе не так? Никто не возмущается, — пыталась дотянуться до грозди винограда, повисшей всего в полутора метрах над моей макушкой, — Помоги лучше, видишь — высоко. — Конечно никто тебе не мешает, — прислоняется к забору, вместо того, чтобы подойти, — У нас считают, что с земли и общих заборов едят только самые бедные люди, которых обижать — грех, и так жизнь наказала. — Интересно знать, за что именно меня жизнь так любит, — фыркаю, продолжая тянуться вверх, — Уж не за роман ли с тобой, как думаешь? — он выгибает бровь, изображая возмущение, а я дотягиваюсь, наконец, до ягод, — Будешь половину? — он не выдерживает и смеётся, держась за тот самый общественный забор. — Ужас какой! — говорит, — Нет, Эн, спасибо, обойдусь как-нибудь. Постепенно, глоток за глотком, с водой, воздухом и светом, пустыня проникала в меня. Отпечатками на сущности — выгоревшие волосы, потемневшая кожа и звонкий смех, не мешающий никому, растворяющийся в гомоне толпы или же затихающий в тканях, прячущих стены дворцовых комнат. Одежда моя из тёплого закрытого сукна превратилась в свободные, лёгкие платья, не мешающие греться на солнце. А ещё я поняла, за что многие любят путешествия. Не за красоты чужих стран или возможность побыть одному в толпе, нет. За то, что новые места меняют нас. Если мы не противимся, они пробуждают то, что спит где-то глубоко внутри, то, что в нас самих походит на неизвестный участок земли. И, когда мы возвращаемся домой и восстанавливаем привычки, кое-что остаётся. Мы приобретаем новое знание о себе, отдавая взамен кусочек любви и нежности. Ну да ладно, это подробности. Рассказывать их всегда приятно, нехитрое действие, придающее уверенности во-первых в том, что ничего не забудется и не потеряется в ненадёжных хранилищах памяти, а во-вторых, ты сам от обилия впечатлений не взорвёшься. Тоже вполне результат. Однако, кроме подробностей я замечала детали. Узоры на лицах, складывающиеся в алфавит символов, пока мне недоступный, изумрудно-зелёные лилии, которые приносят только к свежим могилам, толпы, собирающиеся раз в несколько дней у городского храма… Факты, вроде бы похожие на своих собратьев, но почему-то заседавшие в голове. Итак, мы готовились появиться перед обитателями Кхана. От обычного утра в оазисе наши сборы, правда, почти не отличались. — Ещё раз, — а нервы у меня всё-таки вполне человеческие, — Мне точно не нужно ничего знать? — непривычный подход в рамках малознакомой культуры, с которой ещё долго придётся иметь дело. — Абсолютно. Только быть собой, не бить всех незнакомцев, оказавшихся в зоне досягаемости и, по возможности, получать удовольствие, — вот уж кто полностью спокоен и забавляется ситуацией. — Ну смотри, когда случиться очередная гадость, не говори, что я не спрашивала заранее. — «Когда» и «очередная»? Интересно ты, Эн, живёшь, оказывается. Даже интересно, когда успеваешь! — Фыркнул. Без пояснений он всё знает! — У сестрёнки был такой же подход к жизни. Вы бы подружились, — в голос просочилась нота застарелой, остывшей до инея, горечи. — Она погибла во время войны, да? — О несчастье пустынников я слышала только мельком. Земли Хорлов на тот момент были захвачены Аршаром, Ульхард находился внутри осаждённой столицы, а остатки их армии неохотно говорили о своих делах с чужаками. — Да, — ответ-эхо, тень на лице, — Скорее всего, это было торжеством её удачи. Улия связалась со Жрецами, — пояснил он, — Считала, что последователи Топи могут получить доступ к другой, сильнейшей магии. Честно выполняла все ритуалы, следовала указаниям и, как все, участвовала в лотерее Гремучего Алтаря. Раз в год жрецы выбирают несколько человек из своих последователей и всех их, до начала следующего года, убивают. То есть, приносят в жертву. Долго и болезненно. Неэтично, если можно так выразиться. — И что, нельзя отказаться? Религия у вас, вроде бы, не обязательна, — глаза его всё ещё смотрели в прошлое, наливались тяжестью. — Если тебя уже выбрали — нет. Вступать в ряды фанатиков не обязательно, конечно, но мало кого останавливает теоретическая опасность, — он усмехнулся, переводя взгляд на меня, — Пока что всё обстоит так, — я разглядела, что он до времени скрывал — ярость и победный смех. Я улыбнулась в ответ. Гнев — не лучший вариант, но точно предпочтительней страха. — Хорошо, — он не парализует, наоборот, придаёт сил, — Думаю, я тебя поняла, — а когда он уходит, можно заняться лечением. Ульхард знает, как это работает, и действует проверенным методом. — Ещё бы! — смеётся, — Идём, Эн, познакомлю тебя с людьми. — Именно познакомишь? — Конечно. Народного мнения в личных вопросах мы не спрашиваем.***
Действительно, стоя на крыльце местной ратуши, над площадью больше не чужих мне людей, я очень хорошо понимала — Ульхард просто назвал моё имя всем желающим его услышать. Поставил перед фактом, что мы теперь супруги, и это следует учитывать. Удобно, что сказать. Те, кто провёл в горах большую часть жизни, умеют чувствовать страх. Даже в случаях, когда речь идёт о чужаках. Люди Кхана не боялись. Смотрели скорее дружелюбно, многие — с плохо скрываемым исследовательским интересом. Ну да, не часто иноземцы в пустынных городах задерживаются, и ещё реже их ловят на улицах за поеданием винограда для бедняков, а после представляют в качестве королевы. Ульхард подошёл ко мне с какой-то коробочкой, весело пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд. Его настроение, смех пополам с интересом, меня заразило почти сразу. И, когда он зачерпнул пахучую краску и провёл ей по моей щеке, почти под глазом, оставляя тёмно-красную полосу, я усмехнулась, как иногда делал он. Понадеялась, что и блеск в глазах у нас похож. Ульхард поймал взгляд и улыбнулся так, будто мы внезапно оказались наедине. После же хитро подмигнул и с той же правой стороны лица, теперь над бровью, оставил три идущие друг за другом точки. А затем подхватил под локоть, одним движением выводя к краю лестницы. — Рады знакомству, Ангерна из Лайнора, дважды королева, — человек перед нами, глава одного из городских советов, говорил за всех на площади, — Мы запомнили тебя, — и поклонился. За ним последовали и остальные. В разнобой, кто слегка наклонил голову, кто склонился по пояс, кто кивнул, прикладывая руку к сердцу или лбу. Ульхард степенно кивнул своим людям, как было положено правителю. На этом, как я всё же знала, церемония могла завершиться, а карнавал — продолжиться. Но мне очень не хотелось уходить, оставив в памяти людей одно имя. Я усмехнулась. Для таких случаев я хранила один фокус, безобидный и бесполезный, но зрелищный. На подобных у нас учат детей обращению со своей стихией. Дотянувшись пальцами до стоявшей неподалёку курильницы с благовониями, я беззвучно поздоровалась с тлеющими углями. «Как на счёт праздничного настроения? У меня сегодня, вроде как, свадьба», — огонёк весело затрещал, заговорил со своими братьями, притаившимися на площади. Из угольков вечерних фонарей и кухонных костров полетели во все стороны резвые искры холодного пламени. Яркие, не обжигающие, годящиеся разве что для такой вот красоты на ограниченной территории. Хотя кто сказал, что красота — недостаточный повод для мелкого хулиганства? Я смеялась, пока мы спускались вниз и пересекали застывшую толпу, двигаясь в сторону дворца. Когда мы скрылись за поворотом, в спины нам ударил сначала дружный выдох, а после волна смеха, подхваченная праздничной музыкой.***
Минута нежданной тишины давно растворилась в привычном для Кхана шуме, на пустыню опустилась холодная ночь, а мы вернулись домой. Во дворец, как бы странно это для меня не звучало. Скользкая ткань простыни холодила спину, норовя сползти с плеч на одеяла. Вставать за одеждой, оставшейся в другой половине комнаты, тем не менее, не хотелось. Я упала обратно на кровать, оказалась лицом к лицу со смешливым вопросом Ульхарда. — Ты, кажется, говорила, что с магией не работаешь, предпочитая убивать мечом, — смотрит вопрошающе. — И? Ты всё правильно запомнил, с оружием мне удобнее, — потянуться, устроиться по-удобнее — это да, а вот отвечать на не заданные вопросы не хочется. — Тогда что ты сегодня устроила в городе? Или не ты? — Фыркнул, изучая лицо. — Так какая связь между магическими убийствами и небольшим представлением для людей? Этот огонь даже не обжигает, — он смотрит недоверчиво. Видит, что я не вру, но не понимает. Вздыхаю, — С какого момента начать рассказ о магии северян? — С объяснения, почему у воина, не прошедшего обучение магии, контакт со своей стихией начинается с разговора, — теперь моя очередь удивляться. Здравствуй, дорогая разница культур, давно не виделись. Скучно, зато, в принципе не бывает. — А с чего же ещё начинать? Все наши знают свою стихию, всех ей когда-то представляли в ходе ритуала, все лучше или хуже умеют договариваться с ней о разной мелкой помощи. Ну или не мелкой, если магии учился, и можешь убедить мир помочь тебе в крупных вещах. Можно, конечно, и заклинанием воспользоваться, несколько соответствующих книг у нас в Башне хранится, но это считается не лучшим вариантом, — я задумалась, как лучше сформулировать отношение северян к тем, кто предпочитает договору на почве взаимного интереса повеление. Ульхард предпочёл не дожидаться точного слова. — Иными словами, чернокнижников у вас в горах убивают, — лицо на мгновение застыло маской, а взгляд прошёл сквозь меня. Главный мастер преувеличений нашёлся! — Нет конечно, что ты. У меня вот мать этим увлекалась. Просто мы считаем: люди, умеющие работать вместе со своей стихией, сильнее тех, кто просто отдаёт приказ. А против последних она рано или поздно восстанет, слишком уж природа не любит быть слугой. Никто не любит. — Никто, за исключением фанатиков, гонящихся за дармовой силой, — жёстко добавил Ульхард, болезненно усмехаясь. Взгляд его плыл, утекая смертельными лабиринтами прошлого. Бездна! Я тоже знаю, что такое боль и потери, очень хорошо знаю. Но их нужно научиться отпускать, чтобы самому не потеряться навсегда, не исчезнуть. Не остаться бессмысленной тенью себя самого, потерявшего будущее в погоне за миражом. Я не хочу такого для Ульхарда. «Отпусти прошлое, отпусти мёртвых, им тесно от нашей печали», — шепчу, едва разжимая губы, садясь и надавливая на чужие плечи. Он закрывает глаза, кладёт ладонь поверх моей. Так и ждём, сцепившись руками, в тишине, он лежит, а я вглядываюсь в лицо, упавшие на него тёмные пряди, рисунок вокруг глаз. Неожиданно тёплый ветер, проникая в окно, укутывает плечи, оставшиеся без защиты упавшей в конце концов простыни. Минуты утекают, пока напряжение не уходит, а складки чужого лба не разглаживаются. — Ты как? — тихо, с улыбкой, наклонившись ближе. Он открывает один глаз, смотрит прямо, без надрыва. — В порядке, — снова разрывает зрительный контакт с миром, — Прости. Пожимаю плечами. Не страшно. Для того и нужны близкие, чтобы поддерживать, когда плохо и не терять интереса, когда хорошо. Уль вдруг дёргает за руку, лежащую на его плече, роняет сверху. Утыкается носом в перепутавшиеся волосы. Тёмные, такие похожие, что без солнца не отличить. Улыбается, не открывая глаз. Я выдохнула, устроившись удобнее и вплотную прижавшись к тёплому телу. Сама не заметила, как заснула, рассматривая узорчатый потолок.
