По усмотрению директора

      Гермиона лежала на кровати. Она собиралась лишь ненадолго присесть, чтобы ознакомиться со своим расписанием, но, как и всё чаще в последнее время, поддалась настойчивому давлению своих мыслей, заставивших плюхнуться на одеяло и разглядывать потолок. Брошенный пергамент, лежавший рядом, намекал, что следует пойти в библиотеку и доделать задание по норвежским рунам, но вместо этого взгляд лихорадочно вырисовывал бесконечную мёртвую петлю на деревянных балках потолка, пока она рассеянно водила большим пальцем по вершине своего соска, скрытого под тканью футболки.       Происходящее было грязным. А она совершенно не воспринимала грязь, ни в каком виде. Она любила задачи — задачи с решением. Но нынешнее затруднительное положение было сложным — в самом нелицеприятном смысле — лабиринтом, представляющим собой запутанное множество вопросов без ответов и сильных чувств, накатывающих без предупреждения, появлявшихся без спроса и исчезавших только спустя несколько часов.       Например, сейчас она чувствовала, что отчаянно нуждается в оргазме. Гермиона могла легко поспособствовать этому — как и множество раз за последнюю неделю — но она пыталась повысить свою самодисциплину, решив, что это самый непродуктивный способ времяпрепровождения. Она стала одержима собой… своим телом… своими ощущениями. Эти приобретённые потребности не были врождёнными. Для неё тело вообще всегда было вторичным по отношению к разуму. Фактически большую часть времени она думала, что это просто средство передвижения и вместилище её мозга. Она почти никогда не задумывалась, что оно делает, или даже как оно выглядит.       Теперь же она вытворяла с ним всевозможные вещи — охотилась за предметами в своей комнате, чтобы попробовать их на себе (или внутри себя). Вероятно, было даже к лучшему, что у неё конфисковали палочку — кто знал, что бы в противном случае она трансфигурировала и попыталась запихнуть внутрь?       Как выяснилось, у неё нашлось множество туалетных принадлежностей, которыми она довольно интенсивно тёрла себя на дне своей маленькой ванны, ощущая при этом жгучую смесь стыда и наслаждения.       Что, чёрт возьми, с ней происходило?       Несмотря на смущение, она продолжала слегка теребить свой сосок. Это приносило некое странное облегчение. Могущество. Связь со своим телом. Это приятно возбуждало (хотя она старалась не использовать это слово) и было необычайно волнующе. Она чувствовала, что имеет неограниченные возможности на этом поприще. Она должна была быть довольна. Но то, каким образом ей досталось это сексуальное прозрение, и мужчина, который был за это ответственен, — всё это оставалось источником крайнего беспокойства.       Снейп.       Она почувствовала, как кожу стало покалывать и как вся она вдруг покрылась мурашками, испытывая одновременно и влечение, и отвращение.       Как это было возможно? Каким образом он создавал конфликт даже в столь примитивных порывах?       Она не сомневалась, что происходящее было тщательно спланировано. У него точно был план, к тому же на удивление хорошо организованный для внешне спонтанного ответа на просьбу об отработке баллов.       Он делал это раньше? Было ли это предпочтительным для него способом «наказания» девочек (или даже мальчиков), которые нарушали правила?       Одна только мысль об этом заставляла чувствовать себя ещё грязнее — будто её личное глубокое пробуждение было ничем иным, как принудительным раскрытием очередной неопытной девчонки, «познавшей себя» благодаря упивающемуся властью мужчине.       Но были и другие детали, казавшиеся тоже довольно личными, будто они говорили о ней самой. Упоминание двух самцов — было ли это просто отсылкой к двум архетипичным самцам в дикой природе? Или здесь было что-то большее? Патронус Джеймса Поттера был таким же, как и у Гарри. Он предполагал, что двое мужчин хотели её заполучить. Гарри и Рон? Или на самом деле речь шла о самом Снейпе с ссылкой на его конфликт с Джеймсом Поттером из-за матери Гарри, Лили?       Или здесь не было никакого скрытого смысла — просто очередной пример её чудесной способности преувеличивать и переосмыслять.       Другая сбивающая с толку деталь заключалась в том, что он прилагал немалые усилия, чтобы унизить и очернить, используя относительно грубую разновидность доминирования и тем самым увеличивая эмоциональную дистанцию между ними. Но в то же время он был внимателен… и даже нежен. Проявлял заботу. К тому же был момент, когда он подразумевал себя самого — когда он заявил, что в конечном итоге она «примет его». В тот момент Снейп имел в виду своё присутствие в её заднице, но, с другой стороны, этот речевой оборот всё равно прозвучал слишком двусмысленно.       Она вздохнула. Её задница.       Зачем он просунул в неё палец? Что он с этого имел?       Гермиона никогда не видела ни единого намёка на эрекцию — хотя он сделал всё для того, чтобы у неё в принципе не было возможности что-либо рассмотреть.       И почему он в основном использовал только свои руки и голос? Он хотел, чтобы всё оставалось «ручным», учебным, отстранённым? Считалось ли превышением нравственных границ использование других частей тела? У него вообще были нравственные границы?       По какой-то причине она всё время возвращалась к вопросу — нравится ли она своему директору? Она даже не знала, почему это было так важно. В конце концов, скоро их взаимодействию придёт конец. Она отработает пятьсот баллов, и всё закончится. Это была сделка. У неё не было к нему чувств.       Как они вообще были возможны? Но что, если у него были чувства к ней? Он бы так легко отпустил её?       Нужно было убедиться, что у Снейпа нет сомнений в истинной причине их взаимодействия, — только ради баллов. Не более. Так и было на самом деле… почти.       Он не впустил её последние два раза, когда она пришла в кабинет за отработкой, ссылаясь на напряжённый график, хотя и не выглядел таким уж занятым.       Пальцы скрутили сосок, вынуждая терзаться от желания. Наконец она поддалась, подтянув пятки на кровать и скользнув рукой в трусики.       Нужно взять ситуацию в свои руки — лучше поздно, чем никогда. Возможно, даже придётся поднять ставки, создать определённые условия… и быть готовой к гонке за бóльшим количеством баллов.

***

      — Я пришёл к выводу, — Снейп стоял к ней спиной, возвращая стопку книг в свой книжный шкаф, — что на сегодняшний день с вашей стороны практически не было «отработки».       Несмотря на резкое начало, способное выбить из колеи, Гермиона осталась спокойной.       — Следовательно, я буду добиваться, чтобы вы работали намного усерднее ради возвращения ваших баллов.       — Сколько, сэр?       Он замер, не поворачиваясь.       — Я буду принимать решение, основываясь на ваших усилиях, выносливости и… гибкости.       Звучало не слишком обнадёживающе. Он вполне мог вообще ничего не дать.       — Прошу вас быть расторопнее в принятии решения… или уйти, — добавил он лаконично. — У меня много дел.       — Да, сэр, я постараюсь, — быстро протараторила она.       С нетерпеливым раздражением он развернулся в сторону Гермионы, но она не обманулась — она видела гибкий разворот плеч… безошибочно мрачный огонёк во взгляде. Он явно предвкушал что-то… большее.       Когда Снейп скользнул взглядом вниз, а затем обратно вверх по телу, она с облегчением отметила, что фальшивое недовольство исчезло. Она снова надела школьную форму — это показалось наименее рискованным вариантом.       — Всё, что ниже талии… прочь, — приказал он, прежде чем направиться к креслу и сесть.       Она сделала это быстро, без смущения, понимая, что слишком многое уже произошло между ними, по крайней мере, для того, чтобы вызывать какую-то неловкость.       Она стояла, прижав обнажённые голени друг к другу и скручивая пальцы на ногах, пытаясь тем самым смягчить холодное жжение каменного пола.       — Идите… сюда.       Одного лишь мрачного эха его голоса было достаточно, чтобы её бросило в дрожь, отскакивающую рикошетом вниз по позвонкам.       Когда она приблизилась, ноги тряслись от сочетания холода и страха.       — Встаньте на колени сюда, — он плавно скользнул ладонями по подлокотникам. — Спиной ко мне.       Чёрт побери. И каким образом ей это сделать?       Снейп приподнял бровь в ожидании, слегка сжав пальцы вокруг потёртой кожи кресла.       Существовал только один способ сделать это, не прикасаясь к Снейпу. Повернувшись, Гермиона взобралась на стол спиной к нему и встала на четвереньки. Затем, повернув голову назад, потянулась ногой к креслу, чтобы опереться коленом о подлокотник после того, как Снейп медленно убрал с него руку. Распределяя вес тела между руками, она опустила другое колено на противоположный подлокотник и стала продвигаться к Снейпу, пока обе голени не легли на поверхность, а пятки не коснулись спинки кресла.       Ноги Гермионы были широко разведены над его коленями, а ягодицы и промежность оказались буквально у него перед носом. Она ухватилась руками за край стола для равновесия. Какими бы ни были намерения Снейпа, можно было предположить, что это будет чертовски сложно.       — Вы бегаете? — мягко сказал он. — Я видел вас на берегу.       Она кивнула, тяжело сглотнув.       — Да, — ответила она не громче шёпота, когда он провёл руками по натянутым подколенным сухожилиям, прежде чем остановиться на ягодицах.       — Теперь вы будете использовать мои пальцы, чтобы довести себя до оргазма, — она почувствовала, как он согнул большие пальцы, тем самым раскрывая её половые губы. — И на этот раз я ожидаю, что вы сами сделаете всю работу.       Гермиона уронила голову вниз, пытаясь разглядеть что-нибудь, но поняла, что хоть и видела тело под собой, Снейпу вновь удалось скрыть своё лицо. Она уставилась на его промежность. Ничего даже не дёрнулось.       Опустив большой палец ниже, он стал массировать клитор. Благодаря расстоянию между широко раскрытыми бёдрами, стрельба конкретно по этой кнопке ощущалась словно электрическая супер-магистраль, отправляющая ударные волны пульсировать по всему её телу. Мышцы ног напряглись, пытаясь удержать тело на весу.       — Я вижу доказательства того, что мои наставления не прошли даром.       О, чёрт. Неужели?       — Вы вводили предметы в оба отверстия. Довольно продолжительно и иногда довольно… энергично.       У Гермионы возникло внезапное желание потерять сознание. Она с радостью рискнула бы рухнуть на пол и получить травму головы, чтобы избежать чувства стыда, трепыхавшегося внутри словно умирающая рыба.       — Кто это был?       Кто?       Снейп более настойчиво потёр клитор.       — Скажите мне.       — Я не знаю, о ком вы говорите, — хрипло выдавила Гермиона.       — О ком вы думали, когда делали это — когда имели себя сзади? Чей это был член?       — Ничей. Просто…       Он вздохнул, подводя два пальца к её половым губам.       — Женский оргазм куда более психологический, чем физический. Концепция бесхитростна, и вы, как никто другой, должны это понимать. Вы думали о ком-то… и я хочу знать, о ком.       Гермиона закрыла глаза. Он был легилиментом. Не было смысла лгать.       — Я не думала ни о чьём… члене… Я думала о… о… руках.       — Чьих… руках? — требовал он.       Она вгрызлась в свою губу, прежде чем выпустить жалкий хрип:       — Ваших.       Он глубоко и продолжительно выдохнул.       — Тогда это должно ускорить процесс.       — Ух-х-х! — простонала она, когда оба пальца погрузились в неё на всю длину.       И сразу остановились.       — Теперь. Трахните себя.       Несмотря на то, что Гермиона была в довольно компрометирующей позе, она еле сдержалась, чтобы не предложить ему то же самое. Однако быстро передумала, успокаивая собственное дыхание. До сих пор ей удавалось справиться со всеми его требованиями, не опускаясь до обычно свойственной Снейпу грубости и не позволяя себе выражать по отношению к нему негативные эмоции. Это придавало уверенности, что она сможет продолжить… что сможет выполнить все инструкции.       Вцепившись в стол обеими руками, Гермиона медленно качнулась вперёд, чувствуя, как пальцы директора выскользнули из неё. Когда она вернулась обратно, то её постепенно снова заполнили его пальцы. Потребовалось несколько возвратно-поступательных движений, чтобы прочувствовать возможный диапазон своих действий. Она скорректировала положение коленей, прежде чем качнуть бёдрами, выталкивая тело вперёд. Это не было похоже ни на одно из предыдущих действий. Трахаться задом наперёд. Обычно тяга вперёд заполняла, а назад опустошала, но не наоборот. Нужно было сосредоточиться.       Шлёп!       Внезапная жгучая боль на заднице заставила одно колено соскользнуть с подлокотника. Он поймал его и вернул на место.       — Кроме того… вы должны знать, что каждый раз, когда будете подставлять ягодицы, есть шанс, что я отшлёпаю их.       Отшлёпает? Сколько ей было лет? Пять?       Даже родители никогда не шлёпали её. Это было совершенно нелепо.       Когда она снова насадила своё тело на его пальцы, свободная рука директора приземлилась болезненной пощёчиной на другой бок.       — Чёрт! — впервые выругалась она, уткнувшись подбородком в грудь.       — Это поможет вам задуматься о природе вашего раскаяния.       Раскаяния? Какого нахрен раскаяния?       Снова появилась эта яркая вспышка боли, и она отшатнулась подальше от него, пальцы полностью выскользнули из влагалища.       Тяжело дыша, Гермиона уставилась на стол. Она всего лишь отрабатывала баллы. Уже не первый раз. Как бы то ни было, не было никаких оснований страдать от раскаяния и чувства вины.       Но она страдала. Конечно, она чувствовала вину. Это было её состояние по умолчанию. И в течение очень долгого времени.       Фактически именно попытки избавиться от этого тяжёлого бремени по большей части и привели к столь безрассудному поступку. Она ошибочно приняла свободу от вины за беззаботность, за свободу от последствий… очевидно, что это… не сработало.       Острая боль стихла, оставив покалывающее, жгучее жжение на ягодицах. Не слишком сильная боль, но потрясение от шлепка, неожиданность происходящего, дисциплинарный характер, присущий каждому короткому, резкому удару, заставляли чувствовать себя с каждым разом всё хуже, особенно сознавая тот факт, что он знал. Снейп каким-то образом знал — знал не только то, что непосильное бремя раскаяния присутствовало, но и насколько прочно оно укоренилось в ней. Меч в камне — невозможно вытащить.       В конце концов, она могла уйти. Скорее всего, Снейп не стал бы её останавливать.       Возможно, даже позволил бы ей вернуться в будущем… а возможно, и нет.       Но баллов, отработанных на сегодняшний день, было недостаточно, тем более она всё ещё была без палочки и даже не могла покинуть замок.       Слишком многое было поставлено на карту. Она должна была хотя бы попытаться.       Если приложить разумные усилия, то Снейп вознаградит её баллами — по крайней мере, Гермиона надеялась, что он не обманул. И хотя до сегодняшнего момента всё казалось чрезвычайно сложным, пришлось признать, что она узнала удивительно много… не только о любовных утехах, но и о себе. И хотя она не питала особых иллюзий относительно нормальности их секса — вряд ли она будет делать что-либо из этого с кем-то, кого полюбит, — это не вызывало такого уж разочарования, ведь было слишком экстремально… для всего, что связано с отношениями. А безэмоциональная и отстранённая подача, безусловно, способствовала этому.       Независимо от намерений директора, Гермиона была убеждена, что сама извлекает выгоду из происходящего. В конце концов, она не была мазохисткой… Ведь правда?       Закусив губу, Гермиона снова медленно качнулась к Снейпу, и его пальцы проделали весь путь внутри влагалища. Шлепка не было на этот раз, поэтому, толкнувшись бёдрами, она направила тело к столу, сосредоточившись на ощущениях, появляющихся внутри, и пытаясь создать достаточную стимуляцию, чтобы захотеть кончить. Это было нелегко. Так много отвлекающих факторов. Разведённые широко бёдра уже начинали уставать под тяжестью её тела. Он перестал стимулировать клитор. Она начала сомневаться, получится ли что-нибудь вообще.       Потом они настигли её снова. Резкие шлепки. Два из них в быстрой последовательности. Гермиона закричала, но продолжала качать бёдрами, пытаясь поддерживать ритм.       — Вам нравится кончать, не так ли?       Всё внутри моментально сжалось. Она была шокирована тем, как его голос из раза в раз влиял на неё.       — Я могу сказать, что вы насаживаетесь, как самка. Довольно примитивно… Это явно противоречит тому, как вы ведёте себя на публике.       Гермиона потеряла ритм. Снейп был прав насчёт психологической природы женского оргазма. И прямо сейчас это он был тем, кто трахал её.       — Возможно, мне следует оказать вам некоторую помощь.       Порка внезапно стала более интенсивной. Каждый раз отталкиваясь от стола навстречу Снейпу, ягодицы раздвигались, позволяя ладони приземляться на очередную половинку, рефлекторно отправляя её тело вперёд. С каждым шлепком перехватывало дух. Дыхание стало рваным.       — Помните, что вы узнали о капитуляции, — уговаривал он… так нежно, что глаза защипало. — Это акт силы… мужества… не слабости.       Она отрицательно замотала головой, но в то же время не могла остановить горячие слёзы, просочившиеся сквозь веки. Громко шмыгнув носом, она продолжила двигаться. Всё это казалось бесполезным. Она хотела просто рухнуть, свернувшись в воющий клубок страданий от чувства вины на ледяных плитах кабинета.       Но потом она расслышала, как он снова заговорил, тихо пробормотал всего одно слово: «Хорошо». А затем ладонь успокаивающе погладила её горящий крестец.       Одобрение выпускало сбивающий с толку поток сердечности, вынуждая замереть в ожидании угрозы, но затем он сделал что-то совершенно неожиданное, что-то, что окончательно добило её.       Когда Гермиона, наконец, собралась вернуться назад, готовая принять его пальцы и почувствовать на себе очередной жгучий ожог ладони, она ощутила что-то, заставившее её моментально задохнуться от шока. Это был рот — не иначе, как он — волнообразное давление, невероятно нежное и невесомое на её клиторе. Она замерла, неподвижная, но и не парализованная, просто непреклонно притянутая к шелковистому теплу.       Это было неправильно. Он пересёк черту дозволенного. Эту тонкую грань. Вне всяких сомнений.       А существовала ли эта грань?       Должна была быть. Но разве это так отличалось от всего, что он делал до этого?       Это ощущалось иначе. Совершенно иначе. Это было слишком нежно. Мягкие ласки между набухших половых губ, чувственные поглаживания вверх и вниз по пульсирующему клитору, будто язык подманивал её обратно к нему в рот.       Она совсем не качалась, просто тёрлась о него, пока пальцы Снейпа всё глубже проникали внутрь, а язык всё более настойчиво порхал у её щелки. Порка началась снова, но на этот раз Гермиона не уклонялась — она оставалась распахнутой, специально раскрываясь перед ним и, зависнув на мгновение, опасно балансируя между агонией, вызываемой его рукой и успокаивающей лаской языка, вдруг почувствовала, как пульсируют стенки, готовые испытать разрядку.       Разум поплыл. Она вспомнила… эксперимент. С детёнышем обезьяны в клетке. Ему предложили двух матерей: одну из проволоки, но с бутылкой молока. Другую из мягкого меха, но без пищи. Малыш выбрал мягкую мать. Хотя из-за этого его выживание было под угрозой.       Врождённая потребность в матери настолько глубока, настолько фундаментальна, что превосходит все прочие инстинкты.       Но Гермиона выбрала другое. Причём сделала это намеренно. Наложив «Обливиэйт» на своих родителей, она выбрала выживание… и холодное отчуждение, пришедшее вместе с ним. Частичка души умерла в тот день… и постоянная ноющая боль в груди была хуже всего на свете.       Подняв лицо к потолку, Гермиона жалобно завыла. Но боль от шлепков, овладевшая ей в данную минуту, уговаривала отвлечься от мрачных мыслей, сводящих с ума. То, что делал Снейп — то, что он всё ещё продолжал делать — было, несомненно, неправильно… но что-то в его действиях дало разрешение… разрешало чувствовать.       Она закричала, когда оргазм накрыл её, челюсть широко раскрылась, таз напрягся и задрожал. Высвобождение было настолько диким, настолько эмоциональным, что из глаз брызнули слёзы, а лёгкие стали задыхаться от каждой судороги. Если предыдущие оргазмы были сродни одержимости, то это был экзорцизм — совокупное отторжение души от гноящейся злобы, похороненной внутри.       Трясущиеся ноги, наконец, сдались. И она упала.       Снейп мгновенно подхватил её на руки. Она рухнула на стол, и вся тяжесть нижних конечностей пришлась на директора. Она не могла стоять, ноги не слушались.       Гермиона не могла двигаться в течение очень долгого времени, ощущая лишь устойчивую хватку на своей талии. Затем постепенно опорная функция стала восстанавливаться.       Гермиона попыталась встать. Колени подогнулись один раз, второй, прежде чем наконец-то позволить своей хозяйке принять вертикальное положение. Ноги сделали шаг. Ещё один. Несмотря на слабость в конечностях, она была полна решимости уйти.       Нужно было подумать.       Не глядя на него, Гермиона протиснулась мимо стола, немного пошатываясь по пути к двери.       — Пятьдесят очков.       Она ничего не ответила. Просто не могла.       Опустив ладонь на дверную ручку, Гермиона вдруг почувствовала, как ткань окутывает её тело. Одежда. Она совсем забыла о ней. Она бы вышла из кабинета директора без всего, светя голой задницей на виду у студентов.       Когда это успело произойти? Что, чёрт возьми, с ней случилось?