Circus Antre

      Мне кажется, что почти все в нашем цирке, да и все наши истории, судьбы тесно связаны с месье Сокджином. Его судьба тесно переплетена с судьбами всех циркачей. Может исключением был именно ты, Чонгук. Тебя никто не искал, не звал и не находил… Ты — наше личное исключение, которое перешагнуло порог этого места самостоятельно. И из этого начала, вы все понимаете, что моя судьба, мое появление здесь было связано с Сокджином. Наши судьбы также тесно связаны, как, к примеру, судьба директора и Намджуна. Но моя личная история началась лет за 15, наверное, перед встречей этой важной встречей с директором. Меня зовут Чон Хосок, от меня отказались родители, я сбежал из детдома и стал воровать для своей банды, но обо всем по порядку.       Родители отказались от меня не прямо с рождения, нет, какое-то время я жил в семье, до четырех лет точно, но не очень запомнил этот период. Все воспоминания сливаются в одно непонятное месиво из различных цветов, преимущественно темной, холодной гаммы. Наверное, я был не очень желанным в семье ребенком, как, возможно, и многие дети в нашем мире, это не настолько большая трагедия, да и встречается сплошь и рядом. Не сказал бы, что был непослушным ребенком, наверное, все как у всех, точно не помню. Да и от детей сплошь и рядом отказываются, отправляя их в детские дома, во всяком случае я так думаю. Эти мысли помогают мне как-то меньше грустить из-за всей этой достаточно дерьмовой, я вам скажу, ситуации. Ведь каким бы ребенком ты не был, наверное, тебе будет все-таки неприятно в один прекрасный момент попасть в место, где ты нужен всем в сотни раз меньше, чем до этого в родном доме; да даже если в родном доме ты тоже особо никому не нужен, он все-таки более родной. Конечно, тут можно вплести тысячи слов о том, что дом не там, где ты вырос, родился и так далее, но для меня то место было именно родным, это был именно мой дом, а потом ты попадаешь в какое-то совершенно другое пристанище, которое ты можешь описать лишь одним словом «срамное».       Хосок переводит дыхание, ненадолго замолкает. Взгляд парня блуждает по каждому лицу, но он словно не видит друзей, что сейчас окружили его и слушают его историю, кто-то в первый раз, а кто-то уже точно много раз мог ее слышать, ведь Хосок никогда не делал из нее тайны, сейчас он рассказывает ее, скорее, для Чонгука с Тэхеном. Мелкий кролик точно ни разу ее не слышал, а вот этот грустный клоун постарше мог ее уже слышать, но Чон был в этом все-таки не до конца уверен. В любом случае, как говорится, повторение — мать учения.       Так вот, из всего проживания с родственниками я запомнил именно тот день. Именно он отложился в моей детской памяти невероятно четко, даже не знаю почему. Был совершенно обычный, солнечный день, что меня теперь и удивляет: мне кажется, что в дни, которые кардинально меняют твою жизнь или твое отношение к ней, должен обязательно лить дождь, да такой, чтобы из него стена получалась, а небо было заволочено темными, практически черными тяжелыми тучами, которые будто собираются упасть тебе прямо на голову, потому что не смогут больше держать собственный вес. Но нет, в тот день светило солнце, это был приятный летний день, на небе ни облачка, просто голубое полотно над головой. Мать утром одела меня в темно-синие короткие шортики с красными подтяжками, голубую рубашку, а на голову нацепили плетеную шляпку-канапе, такую милую и хорошенькую, я всегда ее очень любил. Мы шли с отцом, он держал мою миниатюрную тогда ладошку в своей громадной, вокруг нас разносился веселый щебет, высокие дома были… А потом эта дверь: темное дерево, тяжелая ручка, покрашенная под золото, но выглядящая невероятно дешево. Один звонок, звук которого ушел глубоко внутрь дома противной трелью, дверь открывается с легким скрипом, и являет на свет женщину, лица которой я не запомнил. Она была одета очень строго, в длинное темно-синее платье, прямо до щиколоток, а на ногах были закрытые черные туфли, с протершимися носками на каблуке. Вроде каблук был не очень высоким, но именно эта деталь от меня ускользает, хотя, вы правы, она и не очень нужна.       Отец о чем-то очень недолго говорил с этой дамой, после чего отпустил мою руку, развернулся и ушел, я думал бежать за ним, но цепкие пальчики этой заразы, да-да, той самой строго одетой дамы, которая совершенно не стеснялась бить своих подопечных и руками, и какими-то вещами, вцепились в мою руку, на детской нежной коже даже остались красные полумесяцы от ногтей. Если бы кто-то сказал мне тогда, что вот сейчас я буду тащиться от того, как изящные пальчики Юнги оставляют на моем теле такие же отметины… А да, простите, я немного отвлекся. Так вот, меня втащили в здание, в нем было достаточно темно и пахло сыростью с примесью пыли. Женщина ничего мне не пыталась объяснить, просто притащила в какую-то комнату и оставила: это оказалась спальня ребят примерно моего возраста. Очень озлобленных ребят, как оказалось. От моей любимой шляпки в тот же день не осталось никакого следа, а горькие слезы, катившиеся по моим щекам, лишь раззадоривали их, заставляли смеяться надо мной, а ту стерву орать, чтобы я наконец-то заткнулся.       Как вы поняли, жизнь в детском доме была очень несладкой, абсолютно для всех. Возможно, в других местах не так, я думаю, что наверняка существуют такие же места, только с нормальными, добрыми людьми, но мне, увы, посчастливилось попасть именно в тот дом, где тебя били за любую провинность, где ты отлично улавливаешь с младенчество смысл фразы: «Либо ты, либо тебя». Иногда оттуда сбегали дети, что с ними случалось после этого — никто не знал. Лично при мне оттуда сбежал лишь один мальчик, кажется его звали Сэмом, не помню, хоть наши кровати и были рядом, мы никогда не общались. Так вот, именно этот Сэм, хиленький и болезненный мальчик — стал моим героем, именно после его побега я решил, что мне тоже нужно сбежать. Рассказы о храбрых детях теперь не казались сказками, отсюда можно было сбежать, надо только очень постараться.       Даже несмотря на побег очередного ребенка, особо никто пристально следить за оставшимися, как нас мило все называли, выродками, не спешил, но мне все равно было страшно бежать. С одной стороны, я понимал, что там, по ту сторону этой вычурной двери находится свобода, которую я так усиленно хотел, а с другой стороны, даже в четыре года (или мне тогда было уже пять?), я понимал, что по ту сторону я останусь совершенно один, буду предоставлен сам себе, и даже такой вот дерьмовой еды мне никто не даст. А что делать с крышей над головой? Уже было далеко не лето, даже почти зима, одна-две ночи на улице, и я могу заболеть или насмерть замерзнуть, или там еще что. Короче, какая-то капля здравого рассудка во мне была, и она кричала мне, чтобы я сидел на своей пятой точке ровно в этом месте, которое мне так ненавистно, с этими людьми, которые надо мной издеваются, просто потому, что по ту сторону этой чертовой двери я могу откинуться еще быстрее, чем тут.       И, в итоге, какое-то время еще — я терпел. Может в общей сумме я пребывал в детском доме около года или все-таки целый год, точно не помню, не считал, а потом сбежал. Тот день был опять солнечным, только уже не летним — была поздняя осень или ранняя зима. На небе ни облачка, а холод собачий: в детском доме тебе особо не предлагали одежду, везло, если у тебя получалось отобрать для себя что-то вроде теплой куртки, а мне тогда, как раз повезло. Возможно, это был как еще один знак, чтобы я бежал: как минимум, я был почти в теплой одежде, а не коротких синих шортиках. Да и холодная смерть, возможно, мне казалась тогда лучше постоянных побоев и издевательств в тепле. Короче, не могу вам точно сказать, какая извилина моего мозга дала команду моим ногам бежать, но так вышло, и одной ночью, когда уже все легли спать и было очень тихо, словно на планете вообще не осталось ни одной живой души, кроме меня самого, я тихо вышел из своей комнаты с верхней одеждой в руках и прокрался к входной двери. Если в моей комнате меня кто-то и видел, то он просто решил не обращать внимания. Дверь была, конечно же, заперта, но замок был очень простым и предполагал просто отодвигание задвижки. Работникам было совершенно все равно, сбежим мы или нет, иначе бы меры предосторожности были бы совершенно другие. Но мне повезло, и в этом убогом месте всем было очень плевать.       Оказавшись на улице, я бежал пару кварталов не останавливаясь, все-таки побаиваясь, что кто-то может организовать погоню. Бежать с достаточно тяжелой курткой в руках было дико неудобно, но надел я ее только тогда, когда полностью уверовал в то, что тут меня-то уже никто и никогда не достанет.       Ту ночь я провел в какой-то занюханной подворотне, кругом были коробки да мусорные баки, но выбора больше у меня особо не было. Что мне было делать? Детский мозг, кажется, вообще не особо задумывался об этом достаточно важном вопросе, поэтому той ночью я относительно спокойно спал, насколько вообще можно спокойно спать мальчику на улице: без родственников, каких-то возможностей, целей и прочего. Сейчас вот это все понимаю, и меня окутывает страх, проникает в самое сердце и сковывает его своими ледяными щупальцами, но тогда мне было совершенно все равно. Моя собственная жизнь уже не так меня заботила. Главное, я не в том ужасном месте.       — Хосок-хен, — тянет Чонгук. — А ты не думал найти своих родителей?       — Тогда нет, — честно признается парень. — Эта мысль почему-то вообще не закрадывалась в мою голову тогда, а сейчас… это было бы очень глупо, вот, что я тебе скажу. Было бы глупо объявиться тогда на их пороге, потому что именно они меня и отдали в детский дом, а это уже говорит о том, что я им не нужен.       — Но вдруг у них была какая-то причина! — с жаром выдал младший. Тема с родителями — больное место Чонгука, это все циркачи уже успели понять. Никто не знает, что точно случилось в прошлом парня, остается лишь надеяться, что крольчонок сам раскроет им эту тайну, но это что-то точно было связано с его мамой и папой.       — Возможно, причина была, — тянет Хосок, ему не очень приятно рассуждать об этом, но он пока терпит ради паренька. — Но разве мне что-то объяснили? А будучи маленьким ребенком, я не мог об этом сам подумать. А сейчас… сейчас мне уже и не зачем об этом думать. Я просто не хочу.       Воцаряется тишина. Чонгук пытливо смотрит на молодого человека, такое ощущение, что еще чуть-чуть и крольчонок набросится на него с кулаками. Почему именно с кулаками — никто понять не могут, ведь во взгляде особой враждебности не было, но атмосфера была именно такая.       Так, на чем я там остановился… Да, главное, что я был не в том месте. Но проблемы начались с утра следующего дня, когда я понял, что очень голоден. Если воду еще хоть где-то, но реально было раздобыть, то с едой было намного сложнее. Рыться в мусорных баках я не хотел, да и не помню, чтобы вообще тогда думал об этом, денег на еду у меня не было. Мысль появилась лишь одна — воровать. Уж лучше бы по мусорным бакам, наверное, шлялся. Я пошел тогда на рынок и зашел в лавочку с фруктами, вроде как. Помню, персики меня так и манили. Не знаю, откуда их такие привезли, но запах стоял даже на улице. У меня чуть ли слюна не текла! Когда милая продавщица отвернулась, я, дико краснея и испытывая невероятное чувство стыда, угрызения совести, схватил один этот персик и что было сил рванул оттуда. Вдогонку мне слышались совершенно не милые крики этой женщины, да еще кто-то из мужчин погнался за мной. Я бежал, бежал, спотыкался и падал, но поднимался и бежал дальше: что делать если меня поймают? Куда меня отведут? Не обратно ли в это богом забытое жестокое место? Нет, именно этого я допустить не мог, поэтому бежал и бежал, пока не спрятался в каком-то закутке за большими картонными коробками. Даже пара кошек вылезла посмотреть, что за такой странный гость пришел к ним на территорию.       — Вкус этого персика мне на всю жизнь запомнился, — мечтательно протянул Хосок. — Поднося его к носу, я чувствовал нежный аромат, а рот сразу же наполнялся слюной. Он был такой розовато-оранжевый, мягкий. А когда я сделал первый укус, из него полился такой сладкий-сладкий сок, который я пытался выгрызть из этого кусочка целиком, чтобы ни одна капелька не пропала даром. Наверное, это и правда был самый вкусный персик в моей жизни.       В ту ночь меня грубо толкнули, от чего я и проснулся. Первая мысль: меня нашли, меня заберут, я вернусь в то дикое стремное место, я не хочу этого! Нет! А потом я увидел толпу мальчишек, стоящих надо мной: там были и парни примерно моего возраста и чуть постарше, был кто-то, кому на вид уже даже было лет шестнадцать. Мне было непонятно, почему они вот так вот сейчас надо мной стоят, да еще и грубо пихнули перед этим: вроде это не была чья-то территория, да даже если и так, то я же ничего такого не делал, просто спал рядом с одной из коробок. Я не делал ничего плохого.       — Это ты украл сегодня персик из фруктовой лавки? — вперед вышел самый долговязый. У него были рыжие волосы и лицо все в веснушках, уши были слегка оттопырены. Одет он был плохо, как и все ребята с улицы, в какое-то рванье, полностью штопанное-перештопанное, скорее всего оно уже досталось ему именно таким, потому что о каких нитках с иголками мы вообще можем говорить в убогих подворотнях нашего города? Да и таких парней, как он, а звали его Жорж, не очень заботило количество дырок на его собственной одежде.       — Да, я украл, — тихо пробубнил я, почему-то пряча глаза ото всех. Мне вновь стало стыдно, когда я вспомнил этот позорный эпизод с кражей, а потом слегка полегчало, потому что в память вернулся вкус того замечательного персика. Нет, правда, лучше после этого я нигде не находил, даже в той самой лавке.       — Неплохо бегаешь, нам сгодишься, — проговорил Жорж. Он плохо проговаривал какие-то буквы, не знаю почему, от чего до меня всегда долго доходил смысл сказанных им слов.       Вы же все поняли, что случилось дальше? Не трудно догадаться: с того момента я оказался в этой уличной банде. Мы ночевали в каком-то заброшенном доме под снос, который и по сей день никто снести не может. Разводили костры иногда прямо в помещении, сидели и грели конечности. Одежды, одеял и прочего, конечно же, на всех не хватало, о душе мы могли только мечтать. Иногда везло и мы мылись в каких-то чужих квартирах или в общественных местах с душем, но и это все выпадало крайне редко.       В банде я моментально дорос до правой руки. Бегал я быстро и поймать меня было крайне сложно, да и мне нашлось еще одно очень удачное применение. Как оказалось, я был обладателем очень легких и ловких рук, то есть из меня вышел отличный карманник, когда ребята меня обучили всем нужным вещам. Я воровал не только еду, нет, это был достаточно легкий этап, на который не посылают таких «звездочек», как я. Мне приходилось вынимать различные ценности у прохожих: кошельки, драгоценности, иногда я срезал с ремешков небольшие дамские сумочки и уносил ноги. Правда, с возрастом, а, следовательно, и ростом меня самого, все это делать незаметно становилось слегка сложнее, но я умудрился приспособиться и тут. Думаю, что если бы не та судьбоносная встреча, вернее не встреча, а кража, то я бы мог дорасти и до главаря, потому что Жорж решил перебираться куда-то в другое место и хотел все оставить на меня.       Но в тот ужасно солнечный день на небе не было ни одного облачка, оно было девственно чистым, лазурным, я приметил одного дорого одетого гражданина в шикарном костюме, с тростью в руках. Его руки были облачены в белоснежную ткань перчаток, а из кармана, где-то в районе живота, виднелась золотая цепочка, предположительно от небольших кругленьких часов, которые должны были покоиться в этом самом кармашке.       Мы неизбежно приближались, и я уже даже мог ощутить тяжесть золотого предмета в своей ладони — так сильно размечтался. Неожиданное «случайное» столкновение, искреннее извинение, и часы уже надежно спрятаны в моих лохмотьях. Даже если за руку в участок полицейских приведут, то ничего найти будет нельзя, такая там система "недо карманов" была мной придумана. Но Ким Сокджин был не так прост, да и часы ему было не жалко. Он схватил меня за запястье, его глаза сияли каким-то дьявольским огнем, возможно, он и есть сам дьявол, но губы были растянуты в достаточно приятной, даже можно сказать дружелюбной, улыбке. Помню, оторопел дико, не знал, что делать. Хватали меня крайне редко, но даже в такие моменты, я никогда не терял самообладания, а тут… Все мысли покинули меня, остались лишь эти взгляд и улыбка, которые пробирались куда-то глубоко в мое сердце, заставляя его пропускать удары. От страха ли? Вряд ли. Скорее, уже тогда я почувствовал, что этот человек полностью разделит мою жизнь на «до» и «после».       — Я давно искал тебя, — мягким тоном проговорил мужчина. — Это было слишком сложно, вы с твоей бандой хорошо умеете прятаться. Или мне просто было слишком лень вас искать…       — Простите? — все, что тогда я смог вымолвить.       — Ты можешь оставаться на улице или почти на улице, а можешь забыть свою прошлую жизнь и пойти со мной. Стать частью чего-то большего.       — И ты пошел, хен? — глаза Чона младшего горели. Казалось, что он просто слушал интересную сказку, которая сейчас занимала все его мысли.       — Что за глупый вопрос, Чонгук-и? Я же здесь! Значит, что тогда я пошел с месье Джином.       Чонгук засмущался и потупил взгляд. Действительно, вопрос был очень глупым, парень и сам отдавал себе полностью в этом отчет, даже когда задавал его. Но в тот момент все казалось это таким нереальным, именно пересказом какой-то истории о похождениях некого героя, что тебе так понравился, и за которого ты переживал всей своей душой. Конечно же, хен тогда пошел с месье Сокджином, как он сам называл директора, а то сейчас бы они уже вряд ли могли поговорить.       Гук хотел задать еще один вопрос, но тут его прервал противный вой сирены, который не на шутку напугал парня.       — Внимание, сработала пожарная сигнализация, покиньте здание согласно плану эвакуации. Внимание, сработала пожарная сигнализация, покиньте здание согласно плану эвакуации.       Циркачи переглянулись друг с другом, а потом резко встали и побежали в сторону выхода. Запаха дыма не было, но происходило что-то явно нехорошее. Но вот что?