Circus Antre

      Чонгук подскакивает в кровати, трет глаза и осматривает темное помещение. Часы со светящимся циферблатом, что стоят на тумбочке рядом с кроватью, показывают четыре часа утра, в комнате темно, а сердце парня бешено бьется, кажется, еще немного и оно из груди выскочит, кровь к щекам прилила, он просто чувствует, как румянец полностью их покрывает. А вина всего этого неожиданного ночного… ну так прямо и скажем, возбуждения, мерно сопит под боком всполошенного крольчонка и даже не догадывается, что еще, буквально пару мгновений назад, он снился этому самому крольчонку в достаточно откровенном сне, где так блядски выстанывал ему что-то на ухо, заставляя краснеть даже во сне. Чонгук от некоторой обиды даже хочет ткнуть Тэхена в плечо, но потом понимает, что таким образом разбудит парня, и тот начнет расспрашивать его о том, что случилось, а Чону это сейчас совершенно не нужно. Ему вообще после каждого такого случая (а они участились) стыдно смотреть в глаза хену или касаться его. Парнишка понимает, что в восемнадцать это, наверное, даже нормально, а они с хеном даже в отношениях находятся! Но признаться Киму в том, что ему хочется не только невинных (ну ладно, иногда они не очень-то невинные) поцелуев и объятий, порой, как-то очень смущает.       Поэтому, стоило первому петуху заорать где-то в деревне, а на циферблате появиться цифре «семь», Чонгук аккуратно выбрался из-под одеяла, чтобы хена не дай бог не разбудить, и поплелся в комнату к Юнги и Хосоку. Они были для него единственными авторитетами, к чьему мнению он был готов прислушиваться, ибо парни находились в достаточно длительных отношениях и должны были переживать многое из того, что сейчас беспокоит младшего. Сначала он пару раз аккуратно постучал в дверь комнаты парней, потом еще немного, уже более настойчиво, ведь никто не откликнулся, а после уже просто начал ладонью барабанить по дереву. Семь утра! Черт возьми, почему ему двери никто не открывает?!       — Я сейчас этому придурку натяну уши на задницу! — орет Юнги.       Дверь с легким скрипом открывается, а на пороге стоит закутанный в одеяло Хосок, который усиленно пытается скрыть свою зевоту, но выходит у него плохо. Удивленным молодой человек не выглядит, нет, скорее просто до чертиков замученным, уставшим, не выспавшимся. Да и синяки еще не до конца зажили, хоть и прошла уже пара дней.       — Малыш, я тебя, конечно, всегда рад видеть, — начинает парень, — но уж точно не в семь утра, потому что мы как бы чертовски устали.       — Хосок-хен, ты же сейчас на больничном! — восклицает мелкий. — От чего ты мог устать?       — Ну… — парень смущается и отводит взгляд в сторону. — Юнги мне не дает нормально отдыхать.       — Вот только не надо свою ненасытность на меня сбрасывать! Кто вчера пол ночи говорил о том, что хочет еще…       — Юнги, тихо, у нас гость!       — Да пусть этот гость…       — Юнги! — прикрикивает Хосок и наконец-то пускает Чонгука внутрь.       Парень то ли вид делает, что не понимает, что помешал ребятам спать, то ли правда этого просто не замечает, но он, как небывало, просто проходит внутрь комнаты, садится на свободный от горы вещей стул и во все глаза смотрит на Хосока, что все также стоит у двери.       — Так зачем ты пришел? — бурчит Юнги, где-то под еще одним одеялом.       — Ну, тут, в общем, такое дело…       — Все ясно! Это опять связано с Тэхеном и их отношениями. Боже, пусть тот день будет проклят.       — Какой день, Юнги?       — Тот, когда эти два придурка поцеловались впервые! Нет, когда увидели друг друга! Я знал, знал, что это для нас с тобой боком выйдет, видишь, нашли себе советчиков, чуть что, сразу к нам бегут!       Хосок, с минуту моргая, смотрел на своего молодого человека, после чего вернулся к Чонгуку. Некоторое возмущение Мина было ему понятно, он ведь и сам хотел спать, Юнги был этой ночью очень ненасытным и горячим, просил больше и больше, поэтому легли спать они всего пару часов назад, и сейчас, больше всего на свете, Чон-старший хотел лечь обратно в теплую кровать, обнять такого теплого (и обнаженного) Юнги и проспать еще парочку часов, так как утреннюю репетицию они еще ночью решили прогулять. Сокджин, конечно, будет верещать и метать молнии в сторону общажного этажа, но им-то что, кокон из одеяла точно защитит их от гнева месье директора.       — Так вот, — продолжил парень, делая вид, что не слышал возмущения старшего. — Это, конечно, очень стесняет, но я не знаю, как предложить Тэ перейти на следующую ступень наших отношений.       — Ты хочешь предложить ему руку и сердце? Ведь, как бы, вы уже съехались, так что тут только загс.       — Да нет же, Хосок, боже, — шипит вновь Мин. — Все же понятно, он хочет предложить нашему невинному цветочку интимную близость.       На этих словах Чон-младший начинает усиленно краснеть и смотреть в пол. Хоть он и озвучил почти то же самое до этого, но Юнги-хен сказал все уж очень прямо, от его напора становится как-то не по себе и очень неловко. Теперь он чувствует себя глупым школьником, что пытается подсмотреть в раздевалках за девочками… Наверное, так. Вообще, Чонгук такими глупостями в школе никогда не занимался, его всегда больше интересовали какие-то спортивные игры на уроках физической культуры или на переменах с одноклассниками, чем все эти девочки, что каждый раз шушукались за его спиной не понятно о чем.       — Хотя о невинности Тэхена, — продолжал метатель ножей, — говорить глупо. Все ведь помнят, что, хотя бы один раз, но он забывал закрыться в душе, и его заставали за…       — Боже, хватит! Не при Чонгуке же! — прерывает молодого человека Хосок. — Теперь понятно, мелкий, чего ты хочешь. Но на самом деле, мы тут тебе не совсем советчики, наверное. Это все-таки достаточно интимный вопрос, а вы с Тэ характерами достаточно сильно отличаетесь от нас с Юнги. Ему просто может не понравиться то, что нравится Юнги или мне…       — Я же не прошу вас рассказывать, что да как, не прошу говорить о пестиках и тычинках! Нет, мне нужно просто объяснить, как это ему предложить, чтобы он не отказался!       Вся эта ситуация вообще настолько комична, будто ты попал в глупый ситком* о какой-то студенческой жизни и говоришь со своими друзьями о чем-то подобном, что Юнги неожиданно резко начинает хохотать, хватаясь за живот и крутясь на кровати, чуть ли не падая с нее прямо на пол. Хосок лишь со спокойным лицом взирает на весь этот ужас, кажется, где-то глубоко внутри себя материт все, что тут происходит, а также проклинает тот день, когда появился на свет, так как вынужден теперь смотреть на весь этот сумасшедший бред.       — Попробуй так и сказать, — тяжело выдыхает Хосок. — Чонгук, мы тут тебе правда ничем помочь не можем. Это касается только вас двоих.       Младший как-то понуро опускает голову и утыкается взглядом в пол. Парень очень надеялся, что Юнги с Хосоком расскажут ему какую-то секретную формулу или расскажут стопроцентную методику, как предложить своему молодому человеку секс так, чтобы он не отказался, но вместо этого, кажется, ему придется со всем этим справляться самим. Чонгуку даже слегка обидно, что хены никак не помогли ему, хотя, где-то ну очень глубоко внутри себя, он понимает, что они не виноваты, и это действительно только их с Тэхеном проблема (а если быть еще точнее, то только его).       На самом-то деле, Чонгук даже ни разу не пытался Тэ на секс намекнуть, он думал, что у парочек это все как-то само собой быстро разрешается, стоит лишь пару раз поцеловаться, но, видимо, все тут обстоит слегка сложнее, чем он думал изначально. Тэхен никогда не переходил дальше поцелуев, хоть многие, как уже было сказано выше, далеко выходили за рамки невинности, и невинных касаний или объятий. Грустный клоун очень беспокоился и переживал за своего крольчонка и относился к нему, как к младшему брату или другу, был с ним нежен и осторожен, что немного Чонгука раздражало. Он хоть и смирился с прозвищем «крольчонок», но он все-таки был уже взрослый крольчонок, который иногда хочет заниматься чем-то похожим на то, что собой, в принципе, кролики и осуществляют. Ему так и хочется иногда сказать хену: «А ты знаешь, что мы можем заниматься кое-чем как кролики, раз уж мне посчастливилось стать одним из них?». И так по-глупому еще бровями пошевелить, он видел такой прием в каком-то фильме! Там у героя все получилось!       В итоге Чонгук просто поднялся со стула, вышел из комнаты и печально поплелся в сторону своей комнаты, где хен уже поднялся и, весело щебеча себе под нос какую-то песенку, уже вовсю искал свежие носки, чтобы идти на завтрак, а за ним на тренировку.       — Юнги, как ты думаешь, мы сильно обидели Чонгука? — обеспокоенно спрашивает Хосок, забираясь обратно под одеяло к Мину.       — Да какая разница! Он уже не маленький мальчик и должен понять, что за него никто ничего делать в этой жизни не будет.       — Это-то, конечно, да, но в таких-то делах наш крольчонок еще совсем маленький и невинный. Ты же заметил, как он залился краской после твоих слов об интимной близости.       — Давай, я лучше тебе помогу залиться краской, а, папочка?       — Агрх, — выдыхает Чон, чувствуя, как рука Юнги оказалась точно на его члене. — Ты же знаешь, что я просто обожаю и не могу сдержаться, когда ты меня так называешь.       — Именно поэтому так и делаю, раз нас уже лишили сна, а на тренировку мы идти не планируем… — Юнги кривит губы именно в той своей потрясающей ухмылке, которая в сочетании с его глазами, делает его еще больше похожим на лисичку: таким же хитрым и невероятно обворожительным.       — Ах, плутовка, — выдавливает Хосок, на что Юнги начинает смеяться.       — После общения с русскими друзьями Сокджина, ты вечно что-то странное умудряешься вставить в диалог, папочка.       — Мы болтаем или занимаемся делом? — Хосок целует своего мальчика за ухом, просто физически ощущая, как по его телу пробежали сотни, нет, тысячи мурашек, и кайфует от того, как Мин свои глаза прекрасные прикрывает на мгновение.       — Все, что только пожелаешь, папочка.        ***       Сегодняшний вечер в цирке обещал быть жарким не только потому, что Огненный принц готовил показать свою новую программу, но еще и потому, что сегодня Чимин хотел брать новую высоту для своих выступлений. На два метра выше обычной, еще ближе к потолку и еще дальше от земли, что делало его положение, как воздушного гимнаста без страховки, еще более опасным.       Никто не помнит, чтобы Чимин когда-нибудь колебался, беря новую высоту в их цирке. Он приехал из Парижа, где также выступал воздушным гимнастом в одном цирке, но тогда ему очень что-то надоело в своем родном городе, и он решил перебраться в Монпелье, где его уже и нашел месье Сокджин, в одной из кофеен города. Уж неизвестно, как он в Чимине признал воздушного гимнаста, ведь парень не был изящен и грациозен в обычной жизни, это не могло говорить о том, что он может летать под куполом на огромной высоте, чуть ли не мертвые петли выделывая, заставляя сердца зрителей повторять все акробатические движения за ним. Вот он делает оборот вокруг трапеции, а сердце одного из зрителей на самом последнем ряду повторяет это движение за ним, падая прямо в желудок, а вот Чимин идет по натянутому канату. Хоть внизу и стоит батут, который должен подстраховать, ни один зритель не может смотреть на этого изящного, легкого, словно сам воздух, парня, без сжатых кулаков, а кто-то вообще смотреть не может и сидит с закрытыми или прикрытыми ладонями глазами.       Поэтому, когда пару дней назад Пак Чимин — лучший воздушный цирковой гимнаст, чуть ли не во всей Франции, объявил, что хочет подняться на новую высоту, к этому все отнеслись спокойно, ведь молодой человек делал подобное заявление раз или два в год, прося то поднять его, то слегка опустить — все зависело от настроения, с которым месье Пак встал с утра. Если настроение было приподнятым, то можно было ожидать просьбы натянуть канат или прикрепить трапецию выше, чем обычно, если же настроение было просто отвратительным, то в лучшем случае, если Пак просил все это опустить на пару десятков сантиметров. В худшем случае, он говорил, что выступать вообще не будет, что и делал. Сокджин даже уже спорить с ним не пытался, просто вызывал замену из второго состава циркачей.       Но сегодня, по всем законам, для Чимина был именно хороший день. Он проснулся по будильнику, не ощущая недосыпа, на завтрак подавали его любимые круассаны со свежевыжатым морковно-яблочным соком, он отлично справился на тренировке с новой высотой, а костюм с правильным оттенком розового на сегодняшний день очень быстро нашелся. Поэтому все уже выдохнули с облегчением, ровно до того момента, как Пак неожиданно, находясь за кулисами, истошно не крикнул, напугав всех рабочих, да и ребят, что готовились к выступлению.       — Что такое, Чимин? — к парню подошел обеспокоенный Намджун. — У тебя что-то болит? Почему ты закричал? Повредил себя на тренировке?       — Я не буду сегодня выступать!       — Что? — народ во все глаза уставился на парня, а Чонгук так вообще открыл рот от удивления, так как за пару месяцев, что он находится в цирке, он еще ни разу не видел таких вот приступов у Чимина.       Чонгук всегда знал, что Чимин очень придирчивая и вредная дива этого цирка, которая может просить, требовать все, что хочет, может позволить вести себя странно, агрессивно, но также молодой человек понимал, что внутри Пак Чимин — просто еще одна плюшечка их труппы, которая всегда готова, между прочим, прийти на помощь, хоть и будет ворчать, словно она семидесятитрехлетний дед, а еще периодически закатывая глаза, цокая языком. Но чтобы Пак отказывался идти выступать, а еще и перед этим истошно крикнув — такое на памяти Чонгука было впервые, это даже заставляло его беспокоиться о парне. А вдруг и правда что-то случилось? Ведь Чимин не идиот, понимает, как он на данный момент подставляет свою труппу, весь в цирк, а в первую очередь Сокджина.       К Сокджину ведь все относились почти как к Богу. В этом цирке точно. Ведь именно месье Ким собрал их воедино, а что еще важнее — дал им семью, мечту, желание двигаться вперед. Поэтому, его старались особо не огорчать.       — Чимин, я повторю, что случилось? — голос Намджуна был ледянее стали, был твердым и уверенным. Пока нет на месте Джина, все возникающие проблемы решает именно он.       — Я не пойду выступать, — так же холодно отвечает ему Пак.       — Чимин, ты ведь понимаешь, что представление уже началось? Мы не можем тебя заменить! Ты понимаешь, как сильно подставляешь нас всех?!       Чимин оглядывает печальным взглядом всех, кто находится сейчас за кулисами, потом вновь переводит взгляд на взбешенного Джуна, который готов рвать и метать, он таким сердитым бывает очень редко, и теряется. Все видят, как истеричка Пак неожиданно чувствует себя неуверенно, закусывает губу, а в глазах у парня стоят слезы. В этот момент он напоминает Чонгуку даже не парня, а маленького обиженного, сломленного мальчика, что вот-вот готов расплакаться, топнув ножкой.       Кулаки Чимина сжимаются, аккуратно подстриженные ногти впиваются в мягкую кожу ладоней, а на лице отражается внутренняя борьба. Тяжелый глубокий вдох, затем такой же тяжелый медленный выдох, вся эта процедура повторяется еще пару раз, и особо-то время не занимает, проходят считанные минуты после окончания разговора Чимина с Намджуном, до того момента, как первый вновь раскрывает рот, но всем сейчас это кажется вечностью, каждый из присутствующих натянут словно струна на гитарном грифе.       — Полотна ведь подвешены и проверены? — тихо уточняет молодой человек.       — Хочешь изменить программу?       — Новую высоту я сегодня точно брать не буду, — выдыхает Чимин и уходит куда-то в сторону гримерок. Его номер сегодня завершает все выступления, поэтому какое-то время он может побыть один, успокоиться и взять себя в руки.       Номер на полотнах он давно не повторял, но уровень его сложности намного ниже, да и не настолько высоко все действия происходят. Парень чувствует, что если сегодня он сунется наверх, то точно упадет. Сколько раз он уже был на волосок от того, чтобы это сделать и, возможно, уже никогда не подняться, но всегда все как-то удачно проходило, хоть в какие-то моменты он волновался за себя еще больше, чем зрители за него. На самом деле, было достаточно много выступлений, когда Пак чуть не падал, просто делая вид, что все так и было задумано. Лишь Тэхен и он сам понимали — эта ошибка могла стать роковой в жизни гимнаста.       — Что случилось с Чимином? — изумленно вертел головой Чонгук, переводя взгляд с одного на другого. — Он ведь всегда такой собранный, да, временами ведет себя погано, но это все-таки Чимин.       — Хотел бы я знать, — выдыхает Джун. — Так, Тэхен, приготовься, сейчас твоя очередь будет.        ***       День, ставший для воздушного гимнаста резко неудачным, продолжал приносить еще больше разочарований. Паку пришлось менять его костюм идеально розового оттенка на белоснежный с блестками из-за того, что полотна, которые ему нужны для номера, имеют насыщенный красный цвет и, останься он в розовом, просто бы начал сливаться с этими кусками ткани, а единственной звездой на сцене, всегда, абсолютно всегда, должен оставаться именно он.       Когда Чимин выходит к зрителю, у него впервые за очень долгое время дрожат руки, ладони потеют, а сердце отдается барабанной дробью в ушах. Такого с ним не было с его самого первого выхода на… ну сложно назвать это сценой, это были спортивные соревнования в Париже, в которых Пак участвовал, как подающий надежды гимнаст, которому все прочили в скором времени место в олимпийской сборной Франции. Даже говорить, наверное, не стоит, как маленький Чимин грезил этой мечтой — попасть в олимпийскую сборную, выступать от имени своей страны, защищать ее честь. В тот день, когда он впервые выходил выступать, его руки дрожали, ладони потели, а сердце громко-громко стучало, но мальчик сделал все безупречно и смог занять на достаточно престижных соревнованиях даже третье место. Это был последний раз, когда он не был где-то первым.       И вот сейчас все повторяется. Его также трясет, когда он выходит к зрителю, но дело далеко не в том, что он боится облажаться, дело в том, что человек, которого тут быть не должно, сейчас сидит и занимает место в первом ряду, откуда на Пака открывается отличный вид.       Раздаются аплодисменты, парень нацепляет на себя дежурную улыбку «для зрителя», подходит к полотнам, что уже ожидают его. Еще до начала мелодии, он обматывает одну из красных тканей вокруг своей стопы и встает в стойку, слегка прогнувшись в пояснице. Раздается первый звук, и молодой человек, изящно взяв в руки второе полотно, обвязывает его вокруг своей талии и отрывается от арены, медленно поднимаясь по ткани, делая различные акробатические элементы: кувырки, шпагаты, перевороты, полотна начинают напоминать качели, на которых сидит гимнаст, аккуратно и неспешно раскачиваясь, вновь делая различные повороты. Весь зал с замиранием сердца смотрит, восхищается красотой номера. Последним элементом был шпагат: обе стопы и икры молодого человека были обхвачены полотнами, а руки как раз отпустили ткань, и Чимин повис вниз головой, разведя ноги в шпагате, задержавшись в этом положении до окончания мелодии, после чего аккуратно спустился на арену, уже используя руки. Зал аплодировал, а молодой человек поспешил скрыться за кулисами, тяжело дыша и истекая потом.       В исполнении этот номер для Пака, действительно, был проще, но чисто физически, он безумно его измотал. Руки так и продолжали трястись, а сердце билось до невозможного быстро, практически причиняя своему обладателю тем самым боль.       — Хен, — подбежал к парню Чонгук. — Это было потрясающе, очень красивый номер. Странно, что впервые я увидел его именно сегодня.       — Крольчонок, я просто люблю его намного меньше всех остальных, поэтому выступаю намного реже именно с ним.       На какие-то мгновения Чимину даже показалось, что вот сейчас все придет в норму, сердце понемногу начало успокаиваться, но это была лишь еще одна иллюзия, обман, который в итоге причинил ему невероятно много боли, стоило ему лишь услышать знакомый голос, который слышать безумного не хотелось:       — Мне нужен ваш воздушный гимнаст, — раздается за кулисами. — Я могу пройти? Хочу передать ему цветы.       К артистам проходит мужчина средних лет, хорошо одетый, в руках он держит большой букет цветов нежно-розового цвета, который очень любит Пак, но сейчас безумно не рад. На лице у мужчины какое-то подобие улыбки или что это вообще такое, Чимин даже думать об этом не хочет. Он начинает судорожно искать глазами выход, чтобы как можно быстрее свалить отсюда.       — Здравствуй, Чимин, — начинает мужчина. — Я случайно приехал в город с командой и увидел твое имя на афише…       — И? — голос максимально наполнен презрением, взгляд тоже, губы подрагивают, но Чимин умеет себя в руках держать, если рядом посторонние стоят.        — Просто решил, что хочу встретиться со своим бывшим учеником…       — Что тут происходит? — за кулисы входит Сокджин, Иржан сидит у него на плече и недовольно, с подозрением, осматривает незнакомца, слегка приоткрыв рот, показывая свои маленькие зубки.       — Ребята, познакомьтесь, это мой бывший тренер по спортивной гимнастике. Ах, да, еще, временами, по настроению, он насилует своих подопечных.       Все это Чимин говорит на одном дыхании, смотря с дикой злобой, ненавистью в глаза мужчины, имя которого так и осталось никому неизвестным. Стоит ему произнести последний звук в своей фразе, как он спешно, но при этом с присущими ему грациозностью и спокойствием, покидает кулисы, удаляясь только в ему известном направлении.       Повисает неловкая тишина, мужчина все также стоит с цветами, видимо уже не зная, ни куда их деть, ни что теперь вообще делать. И почему его раньше не осенило то, что эта худшая идея, что могла посетить его и так дурную немолодую голову. Но вряд ли этот человек думал вообще когда-то: что лет пятнадцать назад, что сейчас, его интересовало лишь свое мнение.       Чимину хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть и вообще никогда больше не появляться, потому что все это прошлое, что так надежно было укрыто за стенами его родного города, теперь выползло наружу, пришло в его новый дом, постучалось в двери к его новой семье.       — Не-на-ви-жу, — по слогам произносит молодой человек, сдирая с себя в костюмерной одежду, комкая и бросая ее на пол.       Тяжелый вдох и такой же тяжелый выдох, после чего Пак наклоняется, поднимает белое одеяние, аккуратно встряхивает его, распрямляя, идет к вешалкам и аккуратно оставляет белое трико отдыхать на одной из мягких розовых вешалок с бантиками. Костюмерная — была его домом, убежищем, здесь он все выстроил и сделал для себя: От цвета стен, до цвета вешалок, что уж говорить о мебели — все было именно так, как он хотел, именно поэтому Чимин так не любил, когда сюда просто так врывались, не любил, когда нарушали его уединение в его самом личном уголочке в этом месте, городе да и всем мире в целом. Но сейчас он не чувствует себя в безопасности даже здесь, он чувствует пустоту, одиночество, какую-то непонятную, полностью охватывающую его грусть. Хочется, чтобы все эти чувства ушли, исчезли, растворились, словно кости опускают в кислотный раствор, где они медленно начинают исчезать из этого мира. Именно так и самому Чимину исчезнуть хотелось.       Раздается три аккуратных стука, дверь открываются, а на пороге стоят обеспокоенные Тэхен с Чонгуком, что держатся за руки и выглядят до противного тошнотворно мило сейчас, что Пак чуть ли не за живот готов хвататься. Боже, как же ему хочется, чтобы с ним рядом, как у Тэхена, был такой же человек, которому бы он мог подарить всего себя, свое сердце, открыть свои чувства, а не постоянно строить из себя пришибленную стерву, что сожрет тебя в любой момент. Он хотел бы быть перед таким человеком настоящим: нежным, беззащитным, хотел бы отдавать больше, чем брать.       — Вы чего тут? — упавшим голосом интересуется молодой человек. — Со мной все хорошо, не волнуйтесь.       — Чимин, — неуверенно начинает Тэхен, — мне кажется пришло время для твоей истории.       — О, нет, милый, время для нее придет сразу же, как ты расскажешь всем свою. А теперь, я очень прошу вас покинуть мою костюмерную, мне нужно переодеться.       Да, это было грубо, да, Чимин ненавидел себя сейчас за это, ведь Тэхен всегда был с ним рядом и ничего не делал ему плохого, напротив, старался всегда поддержать словом или что-то сделать, просто сидел молча рядом, пока Паку хоть чуть-чуть не становилось легче, пока его не отпускала очередная волна. И Чимин делал для Тэ тоже самое. В этом и была вся прелесть их отношений — они просто были рядом с друг другом, когда каждому из них это было необходимо.       С глухим стуком дверь закрывается, и молодой человек вновь остается один, садится на стул и максимально сжимается, стараясь стать маленьким комочком, который никто не заметит, который никто не будет трогать.        ***       — Тэтэ, — зовет Чонгук, обнимая хена со спины. — Ты расстроился?       Парни уже легли в кровать Чонгука, чтобы поскорее уснуть и прогнать этот день как можно дальше. Тэхен всегда спал вместе с Чонгуком, и они никогда не меняли этого положения, кровать Тэ постоянно пустовала и чувствовала себя одиноко в отсутствии своего хозяина.       — Немного, Кукки. Но, я знаю, что Чимину просто нужно немного времени, он оправится. То, что случилось с ним сегодня, это… Его выбило это из колеи. У него бывали дни, когда он отказывался выступать или просто закатывал истерики, менял номера, но сегодня все было по-другому, — Ким задумался. — Все было как-то тяжелее… даже не знаю, как это описать. Сама атмосфера вокруг этого круассанчика так и трещала, так и кричала о том, что ему плохо, страшно, неприятно, больно. Никогда не испытывал этого рядом с ним.       — Он мог бы быть помягче, — невзначай замечает Гук.       — Мог бы, но тогда это был бы не Чимин, — улыбается в темноте Тэ. — Да и то, что он сказал… Тренер, насиловавший своих подопечных… Это же выходит, что с ним такое было, или это было на его глазах. Представь, вновь встретиться с человеком, который по идее мог стать твоим самым страшным ночным кошмаром, после такой ситуации?       — На самом деле, мне даже представить это сложно… — признается парень. — Наверное, я просто не такой чуткий как ты.       — Ну что ты, кроля, — молодой человек поворачивается лицом к своему мальчику, — просто нам всем бывает сложно испытывать те же чувства, что испытывает кто-то другой, если мы сами не бывали в такой ситуации. Это совершенно нормально. Давай спать.       — Спокойной ночи, хен.       — Спокойной ночи, Гуки.       Но эту ночь спокойной было назвать сложно. Чонгук резко открыл глаза, ощутив прикосновение чужих холодных пальцев к своему плечу. Естественно, это был Тэхен, кто еще мог ночью его трогать. Глаза хена смотрели на парнишку обеспокоенно, а губы были приоткрыты, словно Тэ все хочет что-то сказать, но просто не может подобрать нужных слов. Наконец Гук прерывает эту тишину, слегка прокашлявшись, чтобы голос звучал более громко, а не сипло, как бывает после сна:       — Тэ-хен, что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает парень.       — Это я у тебя хотел спросить.       — Что ты тут за загадки мне озвучиваешь?       — Гук, ты стонал во сне. Все хорошо? Тебе плохо?       Парень мгновенно заливается краской (это было бы видно, если бы в комнате был включен свет, так что темнота спасала его от еще одного позора), ведь до момента, как Тэ его разбудил, ему вновь снился он, как обычно в совершенно не безобидных снах. Сегодня во сне Тэхен делал минет (боже, откуда Гук вообще знает, как он выглядит?) своему обожаемому крольчонку, при этом временами бросая на него невероятно красноречивые взгляды из-под опущенных ресниц. Если бы щеки Чонгука могли стать красными еще на пару сотен тонов, то они непременно сделали бы это, но, к счастью, лимит красных оттенков для щек у парня был исчерпан, что безумно его радовало.       Но что теперь говорить Тэхену? Чон был пойман с поличным, и тут надо либо срочно какого-то бабайку придумывать, либо рассказывать все как есть, чего очень бы не хотелось, так как парень все еще не придумал предложение секса своему обожаемому хену, чтобы тот не отказался, сославшись на то, что парень еще очень мал. Да он ему даже дорогу в наушниках переходить запрещает и обязательно следит, чтобы тот поел раза три за день минимум, а то и больше, о каком сексе с такой опекой вообще можно говорить? Во всяком случае, так думал Чонгук, каждый раз проматывая в своей голове этот сценарий: в нем Тэ либо ссылался на то, что крольчонок еще слишком мал для взрослых развлечений, либо, опять же, что он просто еще не вырос — все сводилось тут к возрасту, хоть ему и было уже целых восемнадцать годиков.       — Хен.       — М?       — Мне снился ты, — озвучил Чонгук свое признание, словно он преступник, что пошел на чистосердечное.       — Я? — неуверенно переспрашивает молодой человек, его, хоть и не совсем проснувшийся, мозг начинает судорожно обрабатывать информацию, и парень довольно быстро понимает, что именно снилось его маленькому мальчику, видимо не такому невинному. Щеки Тэхена тут же заливает краска, благо темнота — друг молодежи, и Чон тоже не может видеть, как смутил старшего своим признанием. — И что?       — Хен, ты же понимаешь… Мне восемнадцать лет, я это… растущий организм…       Вся эта неловкая ситуация, да и стояк в штанах у младшего (и, похоже, уже у старшего), мешали нормально соображать и подбирать слова. Сейчас бы хотелось спрятаться где-то в ванной комнате, чтобы парой простых движений получить долгожданное освобождение своих мыслей из плена всепоглощающего возбуждения.       — Думаю, — в итоге выдыхает старший, — я могу тебе с этим помочь.       Знаете эти неловкие моменты, которые у парочек бывают, допустим, при первом поцелуе или вот, как сейчас, при первой попытке интимной близости? Вот примерно также сейчас чувствовали себя эти двое: хоть у Тэхена и был небольшой опыт в плотских утехах, но руки у него тряслись, когда он стаскивал пижамные штаны младшего, невероятно сильно, а на лбу даже испарена выступила.       — Так, подожди, — выдыхает старший, слезая с кровати, а после стремительным шагом удаляясь из комнаты, хлопая дверью.       Чонгук с непониманием смотрит на дверь, тяжело вздыхает и пытается угадать, что делает этот придурок, сбежавший еще до того момента, как началось, так сказать, все самое интересное. Даже шальная мысль в голову парня о том, что он просто Тэ в этом плане не привлекает, закралась к нему в голову, пока старший все не возвращался.       Когда дверь наконец-то открылась вновь, то на пороге стоял уже совершенно другой Тэхен (один Бог знает, что этот парень творил в коридоре, но ему явно полегчало), правда, в темноте, опять же, этого видно не было: лицо парня теперь было спокойным, руки не тряслись, а глаза горели задорным огоньком. Он уверенным шагом направился к кровати и, словно кот, грациозно на ней устроился, смотря в неяркие отблески, которые должны были быть глазами его крольчонка. Губы Тэхена находят сладкие теплые губы Чонгука, и аккуратно их приоткрывают, язык проходится сначала по нижней, а потом по верхней губам, после чего Тэ аккуратно посасывает их, словно они — конфетка, которую он очень любит. Чонгуку уже от этих ласк крышу сносить начинает, он бессознательно стонет в поцелуй и ощущает собственными губами, как чужие сложились в усмешку.       — Не смейся надо мной, х-хен, — просит парень. Сейчас он в своей большой пижамной рубашке и боксерах со спайдерменом кажется еще более беззащитным, чем в обычной жизни.       — Ах, — выдыхает старший, — я давно хотел тебе сказать, Гуки, что мне безумно нравится, когда ты называешь меня хеном, — молодой человек подползает чуть ближе и начинает шептать на ухо. — Это безумно заводит.       Сложно описать, что пронеслось у Чонгука в этот самый момент: он просто резко понял, что все те моменты, когда хен начинал смущаться, краснеть или его голос немного дрожал, случались именно тогда, когда он называл его «хеном». «Получается, это значит, что…», — додумать ему не дали руки Тэхена, которые забрались под пижамную рубашку и начали скользить по крепкому телу. Чонгука всего аж трясти начинало, казалось, он кончит, даже если его не коснуться, но проверять эту теорию ему не очень хотелось.       — Я не могу видеть в темноте, но я физически ощущаю волны нетерпения, что от тебя исходят, милый, — вновь на этих умопомрачительных губах появляется усмешка, которая раздражает Чона, хоть он и не может ее видеть.       Ладонь наконец-то ложится на возбужденное достоинство Чонгука, и он резко выдыхает из-за нежных поглаживаний Тэхена. Ткань боксеров неприятно трет столь уязвимое сейчас место, и Чонгук, который уже давно успел лечь на лопатки (и из-за ауры старшего в том числе), начинает ерзать на кровати, аккуратно намекая, что пора бы избавить от этой лишней вещички.       — А ты точно никогда ни с кем не занимался сексом? Просто твое нетерпение… В первый раз должен быть скорее трепет.       — Хен, ты действительно хочешь это узнать прямо сейчас?! — беспомощно выдыхает парень. — Нет, не занимался, правда, если только рука не считается.       — Ах ты маленький негодник, ты думал обо мне, когда делал это? — Тэ заливается смехом. — Нет, не считается. Но я хочу, чтобы ты ответил на вопрос, или я не буду продолжать.       Тэхен демонстративно убирает свою ладонь с промежности младшего и догадывается, что тот сейчас строит очень обиженную моську, ему даже кажется, что его глаза наконец-то настолько привыкли к темноте, что он начинает различать черты лица Чонгука, видит как тот недовольно надувает свои губки и начинает сопеть.       — Ну, Гуки, скажи. Ты думал о хене, когда трогал себя?       — Ты чертовски смущаешь, глупый хен! Да думал! — зло выдыхает парень.       Тэ прячет довольную улыбку куда-то в плечо, отвернув свою голову от младшего, а потом его ладонь вновь ложится на горячее и уже влажно место между ножек его мальчика. Нежные касания продолжаются, а от обиды Чонгука и следа не остается, он мечтательно закрывает глаза и уже тихонько постанывает, стараясь быть не очень громким, чтобы противный хен не думал, что у него настолько хорошо получается.       Наконец Тэхен решает стянуть боксеры с персонажем комиксов и в ответ получает благодарный вздох Чона, которого наконец-то освободили из плена нижнего белья. Тэхен аккуратно проводит от покрасневшей головки до основания, растирая по члену естественную смазку, срывая с губ младшего уже более громкие вздохи-стоны. Тэхену нравится слышать голос младшего в такие моменты, он слегка с надрывом, невероятно красивым, а тяжелое дыхание, что вырывается из него — все это просто невероятно красиво и возбуждающе. У Тэхена самого уже давно встал, но он старался максимально не замечать этого, хотя голова кричала об обратном. Так как это был первый «недораз» Чонгука, то ему хотелось сделать все максимально аккуратно, полностью удовлетворить младшего на данной стадии, поэтому о себе стоило на немножко забыть.       Тэхен начинает надрачивать, меняя темп с быстрого на медленный и очень медленный, массируя головку, давя на нее большим пальцем и уретру. Он аккуратно обводит выступившие венки подушечкой большого пальца, лишь слегка на них надавливая, после чего возвращается к более быстрому темпу. Стоны Чонгука уже абсолютно им не контролируются, и он использует все возможности своей грудной клетки, чтобы их издавать. Тэхен готов поспорить что их слышно на весь коридор, и его даже в какой-то момент гордость за своего мальчика берет.       — Тэхен-хен, — зовет Чонгук. Он смотрит ему прямо в глаза (или думает, что глаза где-то там, все-таки хорошим зрением он особо не славился), шумно дышит, а потом содрогается в судороге, что по всему телу его разносится волнами удовольствия.       Сперма брызгает и попадает старшему прямо на подбородок, молодой человек аккуратно стирает белесые капли подушечкой пальца со своего лица, после чего опускает этот палиц в рот, посасывая.       — Ты невероятно вкусен, крольчонок.       Молодые люди смотрят друг на друга, в головах обоих проносится сотни мыслей, а еще невыносимо жарко, горячо, воздух раскален, хотя на улице довольно холодно и из-за этого совершенно не хочется открывать окно, даже чтобы совсем немного проветрить. Вся уверенность, что в Тэхене была до этого момента, резко из него ушла, и теперь грустный клоун чувствовал себя очень смущенно из-за всего того, что говорил и делал только что.       — Ну что, кроля, успокоился? — неуверенно спрашивает старший.       — Да, — тяжело дыша, отвечает младший.       — Тогда давай ложиться спать. Надеюсь, что больше ты меня не разбудишь по этой причине, хотя бы до утра.       — Но, хен, а как же ты?       — Само пройдет, — пытается шутить старший, после чего заваливается рядом с парнем, не потрудившись помочь ему одеться. Пусть так спит.       Почти сразу Ким засыпает, уносясь в какие-то неведомые дали, а вот Чонгук, после первого своего вроде как секса (он-то понимал, что это была дрочка, но в голове у него все называлось лишь красивыми словами) с молодым человеком, заснуть не мог очень долго. Он разглядывал своего любимого хена в темноте, иногда невесомо касаясь кожи.       Тэхен всегда ходил в кофтах с длинными рукавами, всегда в них спал, но Чонгук не понимал, почему парень так делает, ведь руки хена должны быть такими же прекрасными и изящными, как и он сам. И прямо сейчас Чон очень хочет на них посмотреть, поэтому очень аккуратно касается края рукава, начиная закатывать его. Сердце, его стук, начинает отдаваться в ушах, а то, что видят глаза юноши совершенно ему не нравится. Они должны быть бледно-розовыми при нормальном освещении, слегка выпуклые. Сердце пропускает один удар, а на глаза наворачиваются слезы. Неожиданно рука, что спокойно до этого лежала ладошкой вверх, поворачивается, а после и вовсе сгибается в локте.       — Ты что делаешь?! — голос Тэхена хоть и сонный, но злоба в нем отчетливо слышится.       — Тэхен-хен, что у тебя за шрамы на руке? ***       

jennie — solo

      Чимин решает сбежать на один вечер от всего: от себя, своих проблем, ребят из цирка. Он переодевается в самую обычную повседневную одежду, состоящую из черных облегающих джинс и свободной белой футболке, для бара уж точно сойдет, он же все-таки не на романтическое свидание там собрался.       Воздушный гимнаст вышел из здания уже под покровом темноты, но не был уверен, что уход его остался незамеченным, поэтому просто радовался, что больше к нему за этот чертов вечер никто не приставал. Ему не хотелось сейчас думать ни о ком, да и думать не хотелось, но о мозг постоянно ударялась мысль, что он мог очень сильно обидеть Тэхена, который и так очень раним, а тут друг отвернулся от его поддержки, можно сказать… Каким ударом это для него могло быть? Эта мысль постоянно была где-то рядом и безумно раздражала, потому что, как было сказано ранее, Пак не хотел думать вообще ни о чем. Именно поэтому своим пристанищем на этот вечер выбрал бар.       Чимин не то, что бы хорошо алкоголь переносил, ему хватало пары бокалов напитка средней крепости, чтобы перестать соображать и начать пускать слюни на все, что он видит, а особенно на симпатичных ребят. «Зато мысли никакие мешать не будут», — убеждал себя молодой человек в то время, пока его мозг кричал еще и о том, что алкоголь — это не выход, остановись дружок и иди нормально решать свои проблемы. Но кто в нашем мире вообще достаточно часто прислушивается к гласу рассудка или вообще к нему прислушивается? Вот и Чимин исключением не был, поэтому сел на автобус, доехал до любимого злачного места и стоял, смотря на вывеску с названием «Boorish»**, для него оно сегодня было, как никогда говорящим: молодому человеку тоже хотелось на сегодняшний вечер взять на себя роль невоспитанного парня и вести себя соответствующе.       Чимин тянет на себя тяжелую дверь и на него тут же веет теплом и запахом табачного дыма и алкоголя, заливает тусклый желтый свет, и он проходит внутрь. Вечером в баре, как всегда достаточно много народу, хоть сегодня лишь среда — на усталость людей это никак не распространяется. В помещении играет расслабляющая инструментальная музыка, слышатся тихие разговоры из разных частей помещения, многие сидят за столиками и ждут своих заказов, места у барной стойки тоже пользуются определенным спросом. Во всяком случае Пак едва находит за ней место для себя, после чего спешит его тут же занять, опустив свою пятую точку на удобный деревянный барный стул со спинкой. Он заказал себе свой любимый «Лонг Айленд»***, и плевать ему было, что по большей части тут все пьют именно пиво, косые взгляды его ничуть не смущали.       На самом деле, Чимин не мог назвать этот коктейль по-настоящему вкусным, первые глотки так ему вообще абсолютно всегда казались противными и жгли горло, хотя он часто брал данный напиток и, по идее, должен был в итоге привыкнуть к его специфике, но каждый раз был как первый, и уносило с него очень даже хорошо (во всяком случае именно Пака).       Спустя час и еще одного повтора напитка, Чимин уже был готов покорять всех и вся и подыскивал интересную для себя жертву. И такая достаточно быстро нашлась: молодой человек азиатской внешности с рыжими волосами (конечно же крашеными), одетый в серый костюм, сидел в конце зала и иногда пересекался с ним взглядом. Он сидел за столиком один, поэтому Пак даже особо и смелости не набирался (и трезвого рассудка тоже), просто поднялся и слегка шатаясь поплелся к столику, стараясь придать себе и своему лицу уверенный вид. Выходило, сразу скажем, не очень хорошо, так как действия уже плохо им контролировались, да и эмоции тоже. То, что должно было выглядеть, как радостное выражение лица, не скрывало печали в глазах, а широкая улыбка не могла никого обмануть. Парню было чертовски грустно где-то внутри себя, но сейчас он играл на публику, делая вид, что ему невероятно прекрасно.       — Привет, не занято? — Пак плюхается совершенно неграциозно на стул, отодвигая его с диким скрипом, которого, кажется, только он и не заметил.       — Теперь занято тобой, — с тяжелым выдохом отвечает молодой человек. Ему совершенно не хотелось тратить этот вечер на подвыпившего молодого человека. Ему хоть и было бы приятно внимание такого красавчика, но явно при других обстоятельствах.       — Меня зовут Чимин, — Пак пытается изящно протянуть свою руку для пожатия, но выходит так, что он задевает ею бокал неизвестного объекта своего воздыхания, чуть не роняя.       — Сехун, — парень не подает руки в ответ, поэтому неудавшемуся герою-любовнику приходится убрать свою.       — Я просто уверен, что ты овен по знаку зодиака, — прищурив глаза, выдает гимнаст. Он все еще не теряет своей надежды произвести впечатление на уже известного ему по имени парня. — Я весы, поэтому нам было бы не просто****, но очень интересно.       — Это все, конечно, было бы замечательно, если бы мне это было интересно.       Молодой человек, по имени Сехун, не выражает внешне никакого интереса, хотя внутри у него слегка начинает биться сердце, но он сам себе в этом пока признаваться не хочет, да и может это просто давление поднялось, рядом то с таким субъектом — это было бы неудивительно. Да и вообще, ему уже пора, нет у него времени на всяких тут Чиминов, какими бы красивыми они не были.       Сехун встает, подзывая жестом официанта, расплачивается за заказ, а Чимин наблюдает за ним, слегка прищурив глаза. Да, алкоголь в нем все еще занимает главенствующие позиции, но парень прекрасно понимал, что объект его сегодняшних вечерних чувств собирается его покинуть и был категорически против такого расклада. Поэтому, стоит Сехуну лишь начать идти к входной двери, Пак тут же расплачивается за свои коктейли и спешит за объектом «С». К тому времени парень уже вышел на улицу, поэтому гимнаст невероятно спешил, чтобы молодой человек, что так ему сейчас интересен, не скрылся в неизвестном направлении для него.       Дернув дверь, совершенно не смотря, стоит ли там кто-то, парень начинает выходить, врезаясь в кого, а если быть точным — врезаясь в чью-то мужскую грудь. Парень поднимает голову наверх и смотрит на этот «столб», что на данный момент мешает ему дойти до его «цели».       — Я так и знал, что ты это сделаешь, — выдыхает парень из бара и, схватив растерявшегося Чимина за руку, ведет к желтой машине такси. — Раз уж тебе так неймется и очень хочется с кем-то переспать этим вечером, то поехали ко мне.       — Эй, за кого ты меня принимаешь?!       — За парня из бара, что ищет приключений на свою пятую точку, притом в прямом смысле этой фразы.       — Я тебе не шлюха! Я — артист! — выдыхает парень перед тем, как в глазах начинает все кружиться, а содержимое желудка просится наружу.       — Эй, артист, тебе плохо? — в голосе незнакомца проскальзывают тревожные нотки, когда он понимает, что тело надоедливого Чимина начинает обмякать в его руках и падать куда-то не замелю. — Эй, нет, только не на мои ботинки! Черт тебя дери, Чимин!                     *Ситком — это ситуационная комедия, характеризующаяся постоянными персонажами и местом действия на протяжении всего сериала. Имеет обычно законченный сюжет в конце каждого выпуска       **Boorish — невоспитанный       *** Лонг Айленд — коктейль на основе водки, джина, текилы и рома. Кроме того, в состав коктейля обычно входит трипл сек (либо Куантро), кола (или холодный чай) и так далее. «Лонг-Айленд» — один из самых крепких коктейлей (содержит приблизительно 28 объёмных процентов алкоголя).       **** Для этого момента я специально посмотрела гороскоп их совместимости…