Возьми моё сердце...

Ромка       Ситуация так некстати выходит из-под контроля. Терпеть не могу зависеть от обстоятельств и других людей, аж скулы сводит от злости, в первую очередь на себя. Лёшка решает поднять мне настроение и ведёт за собой в кафе, что расположено в паре шагов от СТО. Цивильное место, без изысков, но комфортное и чистое, что для меня имеет немалое значение, в противном случае — лучше останусь голодным.       — Выбирай, что хочешь, — распоряжается по доброте душевной и видно, от чистого сердца, но не осознает, как это звучит для взрослого мужика. — Не стесняйся, — поясняет, видя мою заминку.       Я закусываю щёку изнутри до лёгкой боли, чтобы не заржать в голос. Хватит на сегодня смехуёчков, и так улыбаюсь без причины, наулыбался вон: мужика запряг.       — Не стесняться, говоришь… — язвительная натура не может промолчать. — Как скажешь!       Идём на кассу в мини-маркете того же здания кафе, он по пути делает заказ, мясо какое-то с гарниром, я пока по маркету скитаюсь, сметаю с полок в корзину самое необходимое. Народу на кассе, странное дело, полно. Мы — первые. Я за Лёхой встаю, аккуратно палку, разделяющую покупки, передвигаю подальше, к его бутылке воды ставлю пузырь мартини, пачку презервативов и тюбик со смазкой. Вода, презики, бухло, смазка… Лёха.       Он даже оборачиваться не стал, знает, что за припездь сзади пристроилась, так и стоит, зажав в пальцах карточку, глядя суровым взглядом на нерасторопную кассиршу.       — Всё взял? — спрашивает спокойно, я снова себя грызанул.       — А думаешь, не хватит? — за моей спиной что-то звонкое упало и разбилось.       — Сам смотри, второй раз идти не захочу… — и тут я понимаю, что за бутылкой и своими мыслями он презики и смазку и не увидел…       Прыскаю со смеху, кассирша, уже красная, боится руку протянуть.       — Девушка, можно побыстрее, мы торопимся… — ворчит сердито, и тут меня накрывает капитально, складывает пополам и трясет, пока слёзы из глаз не брызгают.       Обернувшись, Леха внимательно изучает меня, потом всех остальных, не менее воодушевлённо бросающих на него косые взгляды, потом, ища подвох, содержимое кассы и просто выдыхает.       — Не мой калибр, дурень, — убирает пачку и берёт со стенда другие, с размером побольше. Пробивает покупки и выходит, как ни в чём не бывало, садясь за дальний столик в углу кафе, скидывает куртку, ждёт заказ, разглядывая обстановку.       — Я бы выпил, — произносит на выдохе, фокусируя взгляд на мне. Меня постепенно накрывает и бросает в дрожь.       — Брось, мы же ещё толком не познакомились, — разваливаюсь напротив, сползая по диванчику. Нам тащат что-то вкусно пахнущее, в глубоких тарелках, похоже на мясо, желудок начинает призывно урчать, но взгляда мы так друг от друга и не отрываем.       — А когда познакомимся, я совсем сопьюсь?       — Нет. Быстро адаптируешься. Нервы в порядке.       — Тогда рассказывай, пока у меня желание узнать тебя получше сильнее, чем желание придушить.       — Рома. Двадцать шесть. Не женат. Би. — последнее было лишним, но именно это наконец заставило его улыбнуться. — И я бы тоже выпил. Официант! Алексей (Леший)       Мартини можно оставить, как бухло для подогрева, а сейчас организм требовал обжечься и немного захмелеть. От Ромкиного взгляда торкало не хуже чем от вискаря, и теперь у меня сомнений не было: парень довыебывался до того, что уже ни о чём думать — кроме как о…       — Рома. Двадцать шесть. Не женат. Би.       На мои губы невольно нападает улыбка.       — Особенно, что би. Значит, у твоей мамы есть таки надежда сбыть тебя в хорошие загребущие руки. И лет ты себе не приписал, Ром? М? В общем… не умеешь ты знакомиться так, чтобы заинтересовать с первой минуты разговора, — я заказываю вискарь и наблюдаю, как у пацана приподнимается красиво очерченная бровь, а что у этого засранца некрасивое?       Я уже успел оценить рисунок тела, рост, вес, степень раскованности, смазливость, пиздапротивность характера и подвёл всему этому единственно разумный итог — валить и трахать, как говорят… не важно кто говорит.       — Ты же пивко предлагал. — отрабатывает Ромка, а у самого дьявольская ухмылочка.       — После пива глынькать на пляже мартини «Бьянко» это, знаешь ли, моветон, юноша.       — А ты не огласишь все свои планы на вечер? — ложится локтями и грудью на стол. — А то может там прыжки с парашютом, а я без памперса.       — Кушаем, оставляем всё лишнее в номере и идём купаться. «Стида» твоего только к вечеру подрихтуют, а в ночь ехать у меня лично желания нет. — говорю медленно и чуть облизываю нижнюю губу.       — А у меня нет желания задницу ночью на пляже морозить. Я, знаешь ли, растение теплолюбивое. — в голубых глазах высверкивает салют.       — Не помню, чтобы репейник считался таковым, — выхватываю из прищуренных глаз пацана откровенный вызов, завожусь от желания засосать прямо сейчас… — Если не любишь виски…       — Почему же, я тогда за «Колой» сгоняю?       — Обойдёшься! — говорю немного резко. — Разбавишь льдом, иначе смысл виски пить, если мешать его с очистителем карбюратора.       Такое впечатление, что пацан надулся.       — Ну? — засранец цепляет вилкой огромный кусок мяса и пихает в рот, тут же жуя выдавливает. — Фы мефя будеф усить прафильно закомифься?       Я не спеша разливаю виски по сверкающим от чистоты хайболлам из толстого стекла, в стакан Ромки сам кидаю три кубика льда, себе — один. На марку бухла даже не глянул, откуда на этой точке качественная выпивка? Но после первого глотка довольно хмыкнул и звёздочку заведению присвоил. Пацан пить умел, но его подтачивало азартное нетерпение.       — Алексей Лиханов. Тридцать восемь лет. Уже не женат. Полиаморен, но не озабочен. Принципиально не обсуждаю в компании три темы: политика, женщины и российский хоккей — во вкусах не сойдёмся и разругаемся обязательно.       — Вот, блядь, а я сейчас именно про хоккей и хотел, — разочарованно тянет Ромка и опять давит лыбу.       Откидываюсь на спинку диванчика, делаю небольшой хлебок и долго катаю виски во рту, пока пацан расправляется с ужином. Потом берусь за свою порцию. Мясо отменное, но картошка явно того года. Впрочем… Меня настигают размышления. Галстук и костюм, это как ошейник и цепь для пса. Утрачивается нюх, сила и желание нестись по жизни, сломя голову. Охотничьего пса на цепь не посадят, не лишат куража. А тому, кто охраняет дом и территорию, заведомо частично перекрывают кислород. Большой город, сотни дорог, миллион разномастного населения, а я с этим белобрысым бесом умудрился пересечься и не единожды. Я так ждал отпуска и поездки, строил конкретные планы, не искал попутчиков. Что с парнем не так? Или всё так, а это я позабыл, как охуенно прекрасен вкус молодости и безбашенности? Почему он, а не я, купил супер-прочные презервативы и смазку, выставив на всеобщее обозрение… своё желание или очередной протест. Но я вроде ни на что и не намекал. Дорожная интрижка… снова бесконтрольно облизываю губу, понимаю, что пацан залипает на мне взглядом всё сильнее. Он не похож на простую давалку. Даже при такой комплекции, я не особенно вижу пацана снизу. Взмахом ресниц свободно на хуй пошлёт, да и вломит ещё сверху на сдачу. Но сейчас… глядя на меня… его броня почему-то тает на глазах, а самое главное… в моей крови точно медленно растворяется наркотик. Я мучительно жду, что Ромка выдаст в следующую минуту. А он… прикиньте… молчит. Двадцать шесть. Помню! Непонятный возраст, когда юные заскоки уже теряют занятность и остроту, когда хочется гулять, трахаться, спать и холодного пива, а главное, на всё это пока есть время и уже есть собственные деньги. Бля, да спроси меня о чём-нибудь! Ромка       — Сколько сейчас градусов выше нуля? — спрашиваю и любуюсь, как задумчивость сменяется непониманием. — Вид у тебя такой, будто составляешь план по завоеванию мира, — поясняю свое замечание, встряхиваю головой, проморгавшись. В голову ударило сразу, алкоголь жаром потянулся по венам кружа голову и румянцем раскрашивая скулы. Алексей (Леший)       Блядь! Наверное, это вслух вырвалось, потому что серьёзный мужик через два столика обернулся и неодобрительно покачал головой. Мораль на трассе крепчает?! Да ну нах!       — Мир — это мелковато, пожалуй, я на Вселенную замахнусь. Двадцать семь по Цельсию. Что-нибудь ещё — а то справочная закрывается?       — Тебе как больше нравится, — рассуждает с задумчивым видом, ковыряя в тарелке вилкой остатки трапезы, — когда ты сверху или снизу?       — Не важно, — у меня темнеют глаза, и это не признак нарастающего гнева, а скорее… — Главное, чтоб мне нравился тот, кто стонет на мне или подо мной.       — Могу сказать без ложной скромности — стонать будет не только тот, кто НА тебе, — рассуждает спокойно, не меняясь в лице и сказанная им информация усваивается всё труднее. — Только выясним один момент, ты точно не женат?.. Прям совсем?..       Мораль на трассе точно не крепчает?! С улыбкой в уголках губ медленно качаю головой и произношу пряным хрипловатым шёпотом:       — Совс-с-се-е-е-ем! — и громче — Ты поел? Пошли на воздух!       Встаю сам, даже не давая пацану ответить, потому что мне очень надо «в сад» или туда пойдут все ужинающие, ибо я разложу эту заразу прямо сейчас и на столе… Выскакивает за мной в душноватый вечер, путаясь в рукаве своей куртки и лямках моего рюкзака, где уже звякает бутылка «Мартына». Стараясь пока успокоить Лиханова-младшего, я размашисто шагаю в гараж, где Палыч в окружении трёх помощников скрипят над полутрупом байка. Палыч в мягкой форме передаёт «привет» предыдущему хозяину «Стида», а Ромка предлагает это сделать лично и даже номер начинает диктовать… Ромка       Забавно наблюдать, как человека может завести правда. И главное, без преувеличений, сказал, как думал, а у мужика крышу снесло не слабо. Да и не только у него… Я, как пацан, ей богу, провоцирую, проверяю, оцениваю, иногда перегибая, и понятия не имею — чего терпит, вряд ли у него есть нехватка во внимании. Не боюсь говорить ему в глаза то, что думаю, а думаю я тем, что ниже пояса, и мысли выше отказываются подниматься. Шлюховато?.. Да бросьте, мне не пятнадцать, чтобы дорожить честью, которой уже в помине нет. Сам вспоминаю, когда последний раз был полноценный секс и притормаживаю, полгода как точно прошло. Смысл строить из себя святую невинность, когда трахаться хочется до ломоты в яйцах?! Хочу. Сейчас. Другого шанса может и не быть… Алексей (Леший)       «Вижу. Ощущаю. Сам тебя хочу». Мои серые глаза почти один чёрный зрачок, но нужно отойти от «толерантной» цивилизации, и не создавать Палычу проблем. Договариваюсь о номере на двоих. Спокойно без нервов, не палясь ни граммом неуверенности. Ромка… едва ли не тянет меня за рукав. Облизываю губы. Палыч сам мне выдаёт ключи, щурится, старый усатый кот, говорит про какую-то толщину стен. Номер 9. Люблю это число.       Вечер окрашивается в более тёмные «пастельные» тона, вкрадчиво обнимает за плечи и толкает туда, где веет прохладой и оставляет солоноватый йодистый привкус на губах. Мы идём довольно долго, ибо мне точно зрители не нужны… Слышу шуршание шагов позади, отчего поджимаются в предвкушении яйца. Вот же завёлся… На пустынный пляж, окутанный сумерками, вылетаем друг за другом. Разворачиваюсь. Он видит меня на фоне полной луны и замирает в двух шагах, только руку протянуть. Я сглатываю с вкусным выдохом в себя, снимаю куртку, потом серую футболку, медленно стягиваю джинсы. Скалюсь в лицо пацану и, сверкнув задницей в черных боксёрах, бросаюсь в набирающий силу прогретый прибой. Ромка       Прохладный воздух лижет лицо сырым ветром, остужая кожу, но не мысли. От предвкушения подкашиваются колени, а на кончиках пальцев зарождается дрожь, плавно поднимающаяся по всему телу и скапливающаяся в районе ширинки. Плотная джинса неприятно давит на пах, его и так хочется растереть до первых предоргазменных судорог, а теперь вообще невыносимо.       Молча любуюсь.       На Лёху, погружающегося в воду раз за разом, делающего вид, что он не наблюдает за мной… Как лениво стаскиваю полунадетую куртку и следом — майку, как вожусь с замком и тугим ремнём, скидывая на песок джинсы и плавки вместе с ними. От свежести ночи, окутавшей тело, хочется застонать. Совсем не смотрит… почти. Пока не замирает в метрах десяти от меня по плечи в воде, раскинув руки.       — Не-а, — качаю головой, пряча смущённую ухмылку, и делаю пробный шаг в воду, заходя по колено, — там глубоко, а я плавать не умею…       — Иди! — требует мягко, но безапелляционно и подплывает ближе. Встаёт на ноги, якобы убедить меня, что свободно достаёт до дна, и снова медленно-медленно разводит руки. Секунда, и в меня летят мокрые чёрные трусы, которые я профессионально хватаю одной рукой. Неожиданно…       Крутанувшись, выбрасываю их на берег. Не думаю, что бегать голышом по пляжу ему понравится так же, как дразнить меня.       Резкий выдох.       Преодолев страх перед водой и такой же сильный — перед другим человеком, открываюсь ему, становясь ближе, чем привык держать дистанцию. Непозволительно близко, о чём уже почти жалею.       Рывок вперёд, ещё не дав Ему опомниться, висну на сильных плечах, прильнув всем телом, и прижимаюсь к губам первый, усиливая хватку до побеления пальцев, когда Лёха отступает назад, а я перестаю чувствовать землю под ногами. Алексей (Леший)       Вот жешь! Отчаяние в глазах и крупная дрожь по всему телу… Правда ведь! Он сказал правду — не умеет плавать. Но ко мне бросился, как мотылёк к огню. НЕ-ОТ-ВРА-ТИ-МО… Блядь… Дно коварное — шаг назад, и оно ускользает из-под ног. Ромка влип в мой рот губами, а руками обнял плечи, как испуганный ребёнок. Ну, тихо! Я рукой притягиваю пацана к себе, обнимая за поясницу, и он обвивает мой торс ногами. Мы не целуемся, мы пьём дыхание друг друга в какой-то отправной точке… где ещё держит предохранитель… Провожу языком по его зубам под верхней губой, потом под нижней. Очнулся. Смаргивает… А потом впивается в мой рот с неистовым всхлипом. Ромка       Возбуждение туманит голову, отбрасывая как ненужную шелуху страхи и предрассудки. От мест, где соприкасаемся телами, жар глубже тянется, согревая изнутри: сначала лениво, тёплым майским солнцем, и следом, поймав рваный выдох в поцелуе и вздрогнув от давления, с которым тебя прижимают всё крепче… уже вспыхиваешь, начиная гореть.       Силу не контролирую, всё на инстинктах, уже не боясь быть утопленным, а желая слиться ближе, обтереться о крепкое, сексуальное тело, сжать плечи, царапая их ногтями. Не хватает простора для манёвра, но попытаться вытащить Его на берег — значит подписать себе смертный приговор, к тому же разойтись сейчас — почти нереально, оба вздрючены не на шутку.       Поцелуй забирает остатки дыхания, даже в море становится душно. Сползаю чуть ниже, обтеревшись задом о крепкий, упирающийся в меня член, дразня и распаляя ещё сильнее, проверяя выдержку по максимуму. Поддавшись, уступаю вести в поцелуе, пока звёздочки в глазах искрить не начинают, не сдержавшись, да и не особо старался, хрипло выстонав, запрокидываю голову, ртом хватая воздух… Алексей (Леший)       Вот так… обрывая тормоза… мы устремляемся по особой траектории осязания. Сползает по мне, а прохладная вода нисколько не ослабила эрекцию, лишь закалила. Я втягиваю язык пацана глубже, оглаживая рукой по спине, по пояснице, крепко сжимаю ладонью часть крепкого зада. Вторая рука по-прежнему держит за плечи, потому, что я несу ответственность в чуждой ему стихии. Вылизываю рот парня изнутри, довожу до закатывания глаз и хриплого вымученного стона мне в лицо. Это сигнал к действию… Опускаю руку и облекаю его крепкий член в свою ладонь. Ромка дёргается ко мне, утыкаясь носом в ключицы, а губами в грудь… Ромка       — Тебя не смущает, — говорить сложно, особенно когда тебе всё время затыкают рот поцелуем, — что на берегу уже зрители…       Лёха ловит моё дыхание на губах и вместо хотя бы капли стыда или смущения, похабно усмехается. Меня бросает в дрожь, когда он так на меня смотрит, имея взглядом даже без тактильного контакта, и самому скулить хочется. А ещё выйти на берег, дать пизды тем двоим, которые зависли метрах в сорока от нас, и вернуться обратно… Но что-то мне подсказывает, если сейчас Лёху отпущу, то не факт, что рискну на такой эксперимент ещё раз. Всё-таки для меня это риск.       Лиханов читает мои мысли, продолжая прожигать взглядом, а под водой лапать руками за зад, сминая почти до боли, что выгибает всего в его руках и… я ожидал, что он хотя бы… или… мысли мои развеяло налетевшим ветром, потому что всё, что он сделал — это развернулся к ним спиной, прикрыв меня, продолжая сосаться на публику.       — Может в гостиницу? — спрашивает, прервавшись, я от злости на пришедших и на себя самого, что так завёлся, кусаю Алёху за шею, оставляя красный след на загорелой коже.       — Антисанитария, отсутствие смазки, пожалей свою задницу, — в подтверждение своих слов подхватив меня под бёдра, подтянул к себе, проезжаясь членом как раз между ягодиц и надавливая на вход до слабо-дразнящей боли.       — За задницу… придётся… переживать тебе, — голос почти сел от частого дыхания, меня мелко трясёт, вовсе не от холода: постепенно теряю над собой контроль, поддавшись чувствам. Тело плавится, каждое прикосновение — дразнит, и всего этого, чёрт подери, мало! — Если сейчас не кончу, — не прошу, а предупреждаю, — я тебя утоплю… Алексей       — Кончишь! — рычу Ромке на ухо и делаю несколько шагов к берегу, чтобы снизить ощущение невесомости.       Он почти повисает на мне… Я сам виноват, пацана колотит… но дрочить рукой в солёной воде… хотя… ему, наверное, хватит всего нескольких движений.       — Эй, на берегу, билеты распроданы уже в прошлом году! У вас три секунды, чтобы купить лес и в нём заблудиться на хуй! — кричу гулко через плечо. — Время пошло!       Разворачиваю Ромку спиной, наглаживаю сжавшиеся комочки сосков, потирая их всей поверхностью ладони. Опускаю руку на член, оттягивая крайнюю плоть и водя большим пальцем по уздечке. Похер, что сам сверкаю задницей в отъезжающем приливе на лунной дорожке, зато моего пацана, кроме луны, не видит никто. Двумя пальцами разминаю вход… Ромка расслабляется, позволяя мне ввести один палец, тихонько шипит из-за того, что делаю всё на сухую. А хули облизывать? Слюну смоет волна. Легонько кусаю в изгиб плеча, добавляю палец, одновременно надрачивая мягко, чтобы не сделать больно. Ромка постанывает, подаётся задницей, насаживаясь сильнее, меняя темп, я подстраиваюсь под удары его тела о меня. Чуть сдавливаю член пацана и продолжаю ласкать то круговыми, то поступательными движениями. Зализываю крепкую шею, зацеловываю, мечу засосом. Мои пальцы полируют изнутри гладкие стенки, неизменно проходясь по бугорку простаты, и каждый Ромкин всхлип и прогиб в пояснице меня выстёгивает из реальности. Хочется шептать ему пошлости на ухо… хочется… Да, блядь! Вынимаю пальцы, приставляю головку, надавливаю и вхожу. Ромка       — Сука-блядь, — вырывается через зубы, резко сжимаю Лёхино бедро, подаваясь назад до упора.       — Ты сам хотел, — шипит похлеще моего, замирая ненадолго и утыкаясь лбом мне в плечо. — Бля… как узко…       — Если перестанешь болтать и трахнешь меня, может захочу ещё … но это как стараться бу… ох, бля! — рукой затыкаю себе рот, чтобы не создавать слишком уж много шума.       Из-за разницы в росте приходится вставать на цыпочки, чтобы ему было удобнее толкаться внутрь. Запрокидываю голову, но кроме черноты ничего не вижу. Поэтому бросаю попытки разглядеть, что происходит вокруг, и расслабляюсь, утонув в сильных руках, подмахивая каждому толчку, выгнувшись в пояснице, чтобы чувствовать член целиком в себе, максимально получая удовольствие… Ну, а в том, что Лехе тоже в кайф, можно не сомневаться: парень завёлся не на шутку. Редко когда партнёр не имитирует стоны, а реально так чувствует. Леха издаёт натуральные, гортанные звуки, мешающиеся с частыми выдохами, так искренне и сексуально, что приходится заткнуть его рот поцелуем, впившись в губы, чтобы не кончить раньше времени, хотя я и так уже на пределе… Алексей       Наверное… я до этого сексом с парнями не занимался, а разминался перед предстоящим откровением. Ромка не просто раскалил, он расплавил, чувствуя меня каждой клеткой и нервом, обхватывал, как тугая перчатка, и тащил вместе с прибоем к крышесносному оргазму. Он —настоящий и дикий, как сам секс. Это не просто доверие, это… первобытный глубокий инстинкт. Пацан насаживается до упора, а я сжимаю сильные бёдра с громким стоном, едва успевая вынуть свой член и сжать его ствол. Кончаю. Мощно. И это накрывает до темноты в глазах, в которой вдруг появляется россыпь искр. Рукой придерживаю захлёбывающегося, матерящегося Ромку: на самом пике о нас ударила сильная волна, видимо, устав безучастно плескаться рядом… Ромка       Перехватываю его руку, опуская себе на пах, и сжимаю наши пальцы. На что-то большее я не способен. Но мне и простого касания кажется слишком много: плоть воспалённая, доведённая до предела чувствительности, отзывается тянущей лёгкой болью, мешающейся с удовольствием, и вкупе с резкой торопливой дрочкой - почти невыносима. Зажмуриваю глаза, вжимаясь Лёхе в грудь, и сам, наверное, сжимаюсь, не чувствую, все нервные окончания сейчас сосредоточились в паху. Леха понимает правильно, уверенно работает кистью, просто оттолкнув мою руку, и ему хватает пары рывков, чтобы я дёрнулся, распахнув глаза и вцепившись в его кисть, с матом кончил. Такое чувство, что кипятком. Всё тело вибрирует, слабость жуткая от плеч и в ноги, такая, что едва стою, да и то, скорее всего вода помогает.       — Держи меня, — прошу переводя дыхание, чуть откидываю голову назад, заглядывая ему в глаза.       Молча держит, обняв за торс, и рассматривает так внимательно, словно впервые видит.       — Можно вопрос? — так и тянет на поговорить.       — Валяй, — постепенно отступает к берегу, сам встаю ровнее, приходя в себя.       — А ты не заразный? — улыбка просится наружу, но сдерживаюсь, а Леха нет. Адаптировался ко мне, что ли?       — А не поздно об этом спрашивать?       — Да я так, чисто для специалиста спросил, — прилетает не болючий подзатыльник, разлохматив и так дыбом стоящие волосы. — Кстати, — осмотревшись, всё-таки прыскаю со смеху, — у меня для тебя две новости: хорошая и плохая… С какой начать?       — Плохая — что заразный ты?       — Нет, плохая, что твои трусы упёрли те, кого ты матом послал, — выползаю на берег, кусая себя за щёку, сдерживая ржач.       — А хорошая? — даже не думает прикрыться, уперев руки в боки, пока я на влажное тело натягиваю шмотки.       — Неплохо ведёшь. — закинув майку на плечо, цепляю с песка куртку, отряхивая её. — Как-нибудь повторим.       Смеётся …