Возьми моё сердце...

Ромка       «Две пары трусов, три пары носков», — бормочу себе под нос, передразнивая Лёху. Чего там купить надо было? Воды и сигарет? Шатаюсь между рядами в минимаркете, наталкиваясь на ту самую вчерашнюю кассиршу, смотрящую на меня то ли с отцовской заботой, то ли с психическим помешательством.       — Ну как всё прошло? — спрашивает обеспокоенно, я бутылку из рук выпускаю.       — Вода в носок.       — Что?       — Сигареты в трусы…       — Вам плохо?       Встряхнув головой, привожу мысли в порядок, перестав себя насиловать вопросом: а на хрена я, собственно, нужен ему в поездке? И куда в целом ехал он?.. К кому-то?..       А куда ехал я сам? Такое чувство, что к нему и ехал. Бесцельно, наугад, лишь бы подальше ото всех, только от себя всё равно не убежишь. Может мама права, и мне пора остепениться? Завести стаю спиногрызов, тёщу с дачей, соседей-мудаков? От такой сказочной перспективы передёргивает, не под то я заточен. Параллельно представляю Леху одомашненного, готовящего ужин или просто находящегося рядом, и вся система даёт сбой. Так не бывает… Это, в принципе, невозможно… От этого становится чуточку легче, реальность опускает на землю, хорошенько приложив сверху, что подгибаются колени.       — Мне — нормально, — поясняю женщине, подбирая воду и отказываясь от принесённых ею трусов, тут и такое есть. Рюкзак мне привезли, со шмотками порядок, денег только нет, чужая карточка в руках, словно ядовитая, жжёт кожу до зуда, и её хочется отбросить подальше. Не привык к такого рода заботе, да и унизительно деньги попрошайничать в моём возрасте, но ситуация тупиковая.       Быстро рассчитываюсь и семеню за Лёхой в гараж, заставая его активно болтающим по телефону… Алексей       Томпсон, сука англицкая, сука-сука… долбит меня в ухо какими-то нереализуемыми сроками и мои аргументы слушать и слышать отказывается. Вынь и положь, но это Россия, детка! И либо ты танцуешь под ту же дудку, либо вспомни поговорку: быстро только кролики трахаются, и возьми с полочки чупа-чупс. Нарастающее желание послать на детородный орган, гасится чувством ответственности, ибо я шефу обещал заключить договор. А… если сначала обматерить, а потом извиниться и сказать, что таким образом выразил восторг?       Входит Ромка, немного взъерошенный, немного напряжённый, немного… не такой. Сразу находятся взрослые слова, чтобы заткнуть Томпсона и поманить к себе пацана:       — Трусов не хватило?       — Нет.       — Значит… денег?       — Нет.       — Птичку жалко?       — Слушай… ты это… забей, а? Я навязался на твою голову и как следует напряг, — наконец выдаёт моё персональное наказание и закусывает губу, — у тебя были планы, и я в них точно не входил. Если пожалел — брось, не нуждаюсь. Если понравилось со мной трахаться — выпишу номерок, и пересечёмся в городе. Деньги отдам все до копейки, только…       Смотрю пришедшую смс: потратил всего ничего — вода и сигареты.       — Давай так, — спокойно произношу, глядя Ромке в печальные глаза, — не знаю какой херни тебе дали на сдачу, но она тебя явно расстроила. Во-первых, я сам позволил себя во всё это ввязать, и во-вторых, только я решаю, что мне к тебе испытывать и в каких количествах. Ты… сам хочешь на Байк-Фест? Со мной?       — И всё это время… я не буду способен купить себе хотя бы бутылку воды. Не втыкаешь?! Мне не по себе от этого. Я ж, как никак…       — И только?! — у меня откровенно выпадает глаз. Явление народу протрезвевшей Ромкиной совести во всём буйстве цвета! Сегодня лунное затмение обещали? Нет? Готовьтесь — будет.       Парень сжимает кулаки и краснеет. Я остываю, потому что сам такой же и терпеть ненавижу зависеть от нелепых случайностей.       — Давай так, сегодня я выручаю тебя, а завтра, глядишь, и ты поможешь мне.       — Чем? Свечку подержать?       — Ты о чём?       Палыч и его помощники, уже заинтересованные нашим покусыванием, высовываются из своих углов, как червяки из яблока, ещё бы — театр даёт драму. Смотрю на Ромку и понимаю, что спасать надо парня от самого себя. Гордость в чести, но при этом сердце не должно на куски пластаться, а губы — искусываться в хлам. Надо что-то сказать немедленно, чтобы прервать эту агонию, притушить запал и вернуть на планету отчаянного, бесшабашного пофигиста, который задумал украсть моё сердце без остатка. Хорошо подумать, а как сделать? Ещё немного… и Ромка сядет на реанимированного «Стида» и рванёт в сторону, противоположную моей мечте. Мы оба выводим байки на трассу, отчаянно цепляя глазами элементы нашей одежды, выражения лиц и глаз. Пацан скалится, упрямо вскидывает голову, отчего чёлка красиво взметнулась и легла на лоб, и я вижу… вижу тот ненаигранный оттенок печали в голубом пристальном взгляде. Ромка ничего не говорит, просто прощаясь, поднимает вверх руку и машет ей в сторону города. Мужик решил — мужик сделал. Садится в седло, несколько секунд катает байк взад-вперёд, точно проверяет колеса, и начинает пялить на голову шлем.       — Эй, Ромео! — мой голос немного хрипловато выстреливает в неестественно прямую спину Ромки. — Дело есть.       Поворачивается, в глазах робкий отблеск надежды, что я таки нашёл выход из лабиринта безысходности.       — Догонишь меня… — приглушаю голос до интимно-низко-бархатистого, — будешь сверху! — секунда и я рванул на Байк-Фест, прекрасно понимая, что, когда оглянусь назад минут через десять, краем глаза зацеплю старый «Стид», на котором моё персональное наказание пытается сбежать от своей переубеждённой гордости. И улыбнусь… Потому, что хочу. Ромка       — Ах ты ж бля! — проносится восхищённое на краю сознания… да какого сознания — прицельным в голову! — Коварный сукин сын! — не могу не восхищаться, сильнее выжимая педаль газа почти до упора, но мощности всё равно не хватает, плетусь в хвосте, отслеживая Лёхину траекторию и копируя её по миллиметрам. За спиной постепенно разворачиваются сложенные крылья, почти прибитые намертво к спине.       Скорость кипятит кровь, и сам, несмотря на притяжение, словно отрываюсь от земли. Без вина пьяный. Одними эмоциями. Сумасшествие какое-то. Но! Спор есть спор, и будь я проклят, если не заломаю этого спорщика в коленно-локтевую!       Трасса сужается в две полосы, по каждой для одного из движений. Лёха, совершив маневр, перестраивается на фуру впереди меня, разбив колонну, чем вызывает явный протест и галдеж сигналов. Притормаживает. И если не сейчас, то на пустой трассе я его точно ловить устану.       По громкой связи голосовым набором вызываю Семёныча, он как раз идет впереди колонны, уводя мои три и прибившиеся четыре машины в горизонт. Гарнитуру нацепил еще у СТО, рабочая привычка.       — Семёныч, дело есть. — говорю быстро, время утекает от меня, как вода сквозь пальцы, Лёха уже примеряется, оценивая обстановку, готовясь идти на обгон.       — Ты мне и так должен по гроб жизни! — возмущается эмоционально, но я слишком занят грядущими прогнозами того, во что мне выльется очередной загон.       — Хрустика видишь за «765»? Пацанам скажи, чтобы поджали его, мне обогнать надо.       — А что мне за это будет…       — Сочтёмся. Давай! — рявкаю в последний момент, уже под загоревшийся Лёхин левый поворотник. Машина перед ним сбрасывает скорость, ему ничего не остаётся, как тормознуть, глянув на меня в зеркало, то ли предчувствуя мой ход, то ли предполагая засаду.       Сам выныриваю — встречка пошла, ну и дёрнул по обочине, поднимая столб пыли и выслушивая в гарнитуре ор коллеги, какой я распиздяй и убьюсь же к ёбаной матери! А мне, может, есть ради чего рисковать… Алексей       Колонна на дороге более, чем некстати. Матерят меня гулкими голосами. Такое впечатление, что пацан способен договориться даже с небесной канцелярией, если припрёт. Явно от Ромки прилетело распоряжение, и теперь я оказался в том месте, которое так неосторожно пообещал. В зеркало вижу, как этот отчаянный парень выезжает на обочину, на которой несомненно потеряет скорость, но если… я не выберусь из стаи фур, то… На моё «несчастье» по встречке прорывается настоящий понос разнообразных Тойот. Я жду карман, но пока тщетно. Единственное, что меня изнутри распирает гордость: борьба идёт за мой тридцативосьмилетний зад, который вполне себе в топе желаний молодого парня. Вижу просвет и готовлюсь к маневру, ибо какой русский сдастся без боя? Ромке остаётся всего ничего долбить подвеску по грунтовке. Я сдаю назад, пугая огромную железную тушу за мной, и вырываюсь из колонны. Ромка, интересно, знает, что у меня 600-й «Стид»? Ладно, потом расскажу. В этот момент впереди меня как-то всё некрасиво меняется: вторая фура от начала вдруг начинает выворачивать на обочину, а на меня почти в лобовую вылетает охеревший «Мерин»*. Мерин?! Кто-то решил сдохнуть красиво в гробу за три ляма? Ну, я буду смотреться в поцелуе не так эффектно, как фура. Рву с места резко влево, выкручивая ручку до упора, порвав напряженно застывший воздух бархатно-раскатистым рыком. Кровь в жилах вскипает за считанные секунды. Безумству храбрых споём посмертно? А хрен вам на лопате! «Стид» максимально укладываю набок, улыбнувшись самоубийце в «Мерседесе». Меня подбрасывает на обочине, и мы с Романовским пилим по бездорожью параллельно друг другу, но пацана я из-за колонны практически не вижу. Динамика у Ромкиного коня послабее, поэтому… наверное… поступлю по-мужски, делаю вид, что спотыкнулся и вынужденно торможу. Позади уже куча-мала и начало разборок водителя «Мерина» и дальнобойщиков с монтировками. Хотел умереть красиво, а придётся с позором. Впереди неожиданно пустая трасса, по которой ко мне по странной траектории «еду как хочу» возвращается Рома. Ромка       — Ты охуел?! — ору в наглую, наплевав на разные весовые категории, остановившись рядом и скинув шлем, сам едва не слетаю с байка, крепче вцепившись в руль. — Это что за поддавки?!       — Случайность.       — Пиздометр выключай! Я своими глазами всё видел… — не буду же я ему рассказывать, что мне шёл обзор с комментариями по гарнитуре.       — Прикинул разницу в мощностях, — не слишком охотно оправдывается.       — Ты это меня так успокаиваешь? Вот спасибо. Ещё бы слюни мне подтёр, как ребёнку!       — Ром… — с давлением, да куда там, понесло уже.       — Много лет уже Рома, — хватаю шлем, надевая обратно и круто выруливая в правильном направлении. — Поехали, а то оба встрянем, дальнобои таких вывертов на дороге не прощают, — хлопаю «забралом» и плавно трогаюсь, тут же торможу и вздёргиваю лицевой щиток обратно. — И, как говорила моя мать в худшие времена семейной жизни: я с тобой не разговариваю! — дёргаю на трассу, выжимаю сцепление, плавно отпускаю и выворачиваю ручку газа на себя.       Поддался. Поддался!!! Так бывает вообще? А если бы я проиграл, он мне в знак утешения конфетку сунул?!       Психоз не выветривается даже на скорости. На байке она ощущается резче, хотя в разы ниже, чем если бы двигался в тачке. В своей без проблем по трассе сто шестьдесят держал — помогало отвлечься, слишком сосредоточенным приходилось быть, а тут как перемкнуло, надо остыть. Мигаю поворотником, сбрасываю скорость, пристраиваясь на обочине. Надо покурить… Алексей       Обиделся… И объяснять Ромке, что я спасал байк и желанную им задницу, пожалуй, теперь бесполезно. Улыбочками положение не исправить, тут надо ломом и по-русски. Смотрю, притормаживает у обочины, закурить свои психи моими сигаретами. Подъезжаю и легонько пинаю его «старичка» в заднее колесо.       — Курят только победители. Трасса перед тобой. Дубль два. И только попробуй сказать, что не хочешь!       Отрицательно мотает головой, постепенно приводя мысли в порядок. Долго тянет дым из фильтра, удерживая его в лёгких до последнего и плавно выдыхает.       — Не-а, — оборачивается назад, цепляет меня за куртку на груди и тащит к себе, что едва не выдёргивает из «седла», — убьёмся, нах, — прицельно смотрит в глаза, слишком спокойно для того, кто десять минут назад кипятком ссался. — А тебя я всё равно выебу, — произносит раздельно по слогам на лёгких шипящих. Тянется сам, чмокает с резким чавкающим звуком в сухие губы, так же неожиданно отпускает, как ни в чём не бывало экипируясь, и плавненько трогается с места.       — Это значит, да? — громко говорю в отъезжающую неестественно прямую спину, почти уверенный, что Рома в шлеме меня не услышит, но… Пацан притормаживает опять:       — Так я с тобой вообще не уеду, Леший! Чего, «да»?       — Ты со мной до конца… ну… до самого феста?       — Я тебя обогнал и свой приз терять не намерен. — поправляет лицевой щиток, но я вижу отблеск облегчённой улыбки.       Даю Ромке отъехать ровно на одну скуренную в четыре затяжки сигарету. Щурюсь на яркое солнце в синем небе, вспоминаю многообещающий шёпот, не сулящий мне ничего хорошего, сплёвываю в сухую траву обочины. Четыре дальнобойщика уже понимающе хлопают по плечам хозяина «мерина», отмеривая сочувствующие взгляды. Я убеждаюсь, какие хорошие люди живут в моём… в нашем городе. И отправляюсь в путь.       Ромку нагоняю довольно быстро: у реанимированного байка под пацаном словно началась вторая молодость, рычит и рвётся вперёд. Плавно обруливаю, едва не коснувшись его бедра ногой. Качнулся. Зыркнул на меня. Уже вижу стиснутые зубы и чуть хмурящиеся от досады брови. Даю себя догнать, потихоньку сбавляя скорость, Ромка так проезжает мимо меня в опасной сладкой близости тел. Мы не едем, а бесхитростно танцуем на асфальтовом полотне, отмеряя метры, как шаги, продолжая присматриваться друг к другу.       Пару раз мы останавливались попить воды, каждый раз залипая на губы, жадно приникающие к одному и тому же горлышку бутылки. Один раз плотно перекусили в придорожном кафе, где нам ужасно не понравилось. Вышло так, что мы наслаждались молчаливыми поединками на дороге, просто летя вперёд.       К шести вечера добрались до следующей моей обязательной точки: палаточному городку, в котором не один год неизменным составом отдыхали истинные гурманы-экстремалы. Нас, вернее, меня, встретили с распростёртыми объятиями. Ромку затискали девчата и утащили куда-то по крайне важному делу, хоть он и орал, что голодный настолько, что спать негде. Я задержался перетереть ночёвку с администратором лагеря Владом Перешогой, коренастым брутальным мужиком, чуть постарше меня. Тот сказал, что без проблем выделит палатку, но мы участвуем в вечернем сабантуе в честь Дня молодежи. Нас накормили ухой и пловом, что называется «от пуза», объяснив, что перед грядущей пьянкой надо хорошо поесть. Ромка сидел загадочный, не говоря, что с ним сделали вне моих глаз, и наворачивал за троих. Куда только в него помещалось?       Полтора часа отдыха по обоюдному согласию решили проваляться в предоставленной палатке. Покурили, искупались, объедаемые взглядами местных девчат, и заползли в замкнутое пространство на старое, сердобольно кем-то одолженное покрывало.       Лежим оба на спине, глядя в зеленоватый парусиновый потолок, и молчим, слушая дыхание друг друга. Внезапно с моих губ срывается странный вопрос:       — Ромк? А как ты любишь? Что для тебя важно в отношениях?       — Боюсь тебя разочаровать, но я не умею любить. Испытываю к определённому человеку определённый набор чувств, меняя его по мере знакомства или его поведения в целом, но чтобы как в книжках пишут, — невесело усмехается, укладываясь поудобнее, — я так не умею. Наверное, потому что циник. И мудак. И хамло. И вообще остерегайся, а то я тебя плохому научу, — смеётся странно, а губы кривятся. — А ты?       — А я пока не встретил человека, которому моя любовь бы пригодилась. Жена не в счёт — это был вполне достойный жизненный эксперимент, благодаря которому у меня теперь есть замечательный пацан. А так… — молчу, глядя ему в лицо, снова поражаясь, насколько оно красиво, — при всех моих неотразимых внешних данных меня, похоже, рассматривают, как качественного ёбаря и эгоиста. Сам виноват, наверное.       Ромка немного хмурится.       — Я бы не сказал…       — Чего?       — Что ты циник и эгоист.       — Ага! — усмехаюсь. — Альтруист и пацифист в одном флаконе!       — Ты… прикольный… для взрослого мужика. Словно ваще нет таких проблем, которые бы ты не смог сам решить.       — Я не стараюсь производить впечатление надёжности, ибо ни хрена не надёжен. Я люблю по-своему, жёстко и до крайнего нерва, люблю сам устанавливать вехи, люблю охранять своё, как зверь. Только… не всем подходит такая форма отношений.       — А как же… измениться ради кого-то? Ты ж вроде из правильного поколения людей? — насмешливо скалится Роман.       — Я не правильный, я — взаимный. — дотягиваюсь рукой до щеки пацана, провожу большим пальцем по скуле, по губам, жду, когда дыхание его чуть споткнётся о мгновенно вспыхивающее желание, придвигаюсь ближе.       — Если тебе это интересно, Ромк, ты попадаешь в мой формат «как я хочу». Без управления, внимания на дороге и режимов переключения скоростей. Знаешь, что это значит?       — Скажи сам, мне гадать вилы.       — Ты — свой, как бы объяснить… ты — настоящий.       — Гемор я настоящий. — Рома первым накрывает мой рот, всасывается, постепенно увлекаясь процессом, тянет меня на себя. — Ты просто ещё этого не осознаёшь…       Перекатываюсь, подминая пацана сильным телом, опираюсь на локти, чтобы снизить давление. Члены, соприкоснувшись через ткань трусов, уже живут своей половой жизнью. Потираюсь о парня, в остром желании запечатлеть свой запах на коже, не тороплюсь вести в этом слиянии губ. Мне нравится его самоуверенность. Через десять минут разрываю поцелуй, так и не дав воли рукам. Рано! Белый день на дворе, и парусиновые стены вокруг не уберегут наше право любить так, как хотим мы.