Bakemonogatari

      — Надо же, работает, — протянул Изуна, нисколько не заботясь о том, что окружён отрядом Сенджу.       Тобирама скрипнул зубами. Высокомерная сволочь. Анализировать слова противника не силится. Всё, что творится в голове носителей шарингана, могут понять только Учихи. Сенджу не дано, так зачем напрягаться?!       — Развлекайся, — загадочно произнёс Изуна и растворился в шуншине.       Идти за ним надобности нет, да и опасно. Заведёт в утыканную ловушками территорию. К тому же Мадара с Хикаку мелькают на периферии. Ввяжутся в бой без Хаширамы в лучшем случае проиграют.       Тобирама вздохнул. Потери невелики, но всё равно ощутимо — вдарит по мозгам в самый неподходящий момент нехваткой боеспособных шиноби. Чёртов Изуна! В одиночку вынести два отряда Сенджу!       Порыв ветра ударил в лицо. Тобирама отшатнулся. Только не это — почти простонал внутренний голос. Совсем расслабился, забылся. Думать и сопоставлять он мог и по дороге в селение. Так какого ёкая остался на поле боя?       Кровь… Она везде. На руках, одежде, на лице и перед глазами. Запах будоражит, сводит с ума. Плохо. Тобирама зажмурился. Сердце бешено колотится, в ушах звенит. Списать на последствия гендзюцу не выйдет. Слишком хорошо знаком с собственным телом. Оно требует, подталкивает, перехватывает дыхание; скручивает болезненными коликами, и сил на сопротивление всё меньше. Уйти. Как можно дальше, раствориться в деревьях, где густой аромат леса успокоит, приведёт в сносное состояние.       Хаширама… Будь он рядом, запах его чакры успокоил бы.       Будучи сопляком Тобирама не замечал в себе никаких отклонений в психике или ненормальной тяги к чему-либо, но с возрастом изменилось отношение… к крови. Нет, он не пьёт её, но запах воспринимается иначе. Пробуждает низменное, отторгающее — аморальное.       — Тобирама-сама, вы в порядке? — почти шёпотом спросила Тока.       Нет, не в порядке. Да и что есть порядок?       — Возвращайся без меня.       Тобирама выровнял голос настолько, насколько смог, но дрожь в теле пристальный взгляд Токи вряд ли упустил. Скрываться от неё глупо — знает. Не раз спасала, выручала, скрывала тайну за семью печатями. Тобирама уверен, старейшины догадываются, но помалкивают, собственно, как и клан. И не только о ненормальных наклонностях младшего брата главы Сенджу.       В глазах двоится, в голове туман, ещё немного — сорвётся, прямо на поле боя, среди трупов соклановцев. Хуже и быть не может.       Тобирама чувствует его губы на скулах. Пухлые, мягкие и тёплые. Он не знает, как Изуна выглядит сейчас, помнит лишь нескладного подростка с почти женскими чертами лица. Страх угодить в гендзюцу выжег в сознании: не смотри! Тобирама и не смотрел — ни разу. Прошло больше шести лет с тех пор, как Изуна пробудил шаринган, а перед глазами мелькают лишь губы, шея, скрытая учиховским воротом, да хвост, стянутый белой верёвкой. Как он выглядит, насколько сильно изменилось лицо? Не знает, и вряд ли узнает. Жар его тела, привкус крови на губах, и волосы шёлком меж пальцев. Изуна не стонет, не вырывается. Подчиняется его рукам. Податливое тело, сильное и столь желанное. Тобирама знает — сошёл с ума, давно и безвозвратно. Ему не справится с желанием, не справится с тягой к Учихе.       Окровавленные пальцы скользят по бледной щеке, губы целуют шею, плавно спускаются ниже — к выпирающим ключицам и дальше по предплечью до разбитых костяшек. Руки маленькие, кожа гладкая, местами и вовсе нежная. Тобирама стиснул его бёдра. Ближе, сильнее, глубже.       — И-изу…на, — не сдерживаясь, стонет Тобирама.       Влажно.       Тесно.       Приятно.       Та самая грань, подступает внезапно, и слабость медленно растекается по телу. Сознание отзывается неохотно, толчками возвращает к реальности. Тобирама вдохнул. Едкий запах стали ударил в нос. Вскочив так, как если бы заснул посреди боя, замер. Он вообще человек? Как? Как можно трахаться среди трупов соклановцев? Купаться в их крови и упиваться? Тока… Лежит на земле сломанной макиварой. Вместо одежды — лохмотья. Тело в кровавых разводах, местами виднеются глубокие порезы. В глазах пустота.       Он точно помнит, что был с Изуной. Как часто ему сносит крышу до состояния — животное, неадекват? Как часто он заставляет Току проходить через ад? Тобирама отстраняется, едва успевает отползти на два детских шага, и рвёт так, что сводит лёгкие. Где пот, где слёзы, содержимое желудка — не разобрать, куда важнее — выродок, урод. Что? Что с ним происходит? Техника, быть может — проклятье? Не знает, и вряд ли узнает.       Провалы в памяти и расстройства в психике испаряются со смертью Изуны. Что влияло на него все эти годы, почему и как работало Тобирама не знает по сей день, единственное чему рад, что отныне — свободен. Но так ли свободен, как хотелось бы? Нет. В сердце прочно засел образ младшего Учихи. Не признается. Никогда. Ни себе, ни другим.       Вытравит…       Со временем…       … как смерть неразродившейся Токи.