Bakemonogatari

      Буцума знал… Знал, что настанет день, когда сучий потрах под невъебенческим именем — Таджима, мать его — Учиха, очишуенным прозвищем — Зенчи, который, блять — Шитури, погубит девственную во всех смыслах душу вояки старого… — б… бывшего! Знал и надеялся, увы — на многое, например — на скоропостижную смерть ублюдка хитроглазого, спал и видел, как осточертевший босеки придавит наконец тушу жилистую, даже молился время от времени, храмы посещал, подношения приносил — заморские между прочим, сыновьями подогнанные, у каждой статуи на коленях стоял, веки прикрывал для усиления эффекта, нет-нет — концентрации, голову склонял в знак смирения и почтения, ладони как положено — друг к дружке, а не жопой к верху (он умеет, ага, старейшины знают, не раз морщили и без того сморщенные физиономии), чем вызывал дикий ржач Онрё-сана и приступ неконтролируемой истерики у До-сана:                   Старость не радость, совсем рассудком тронулся, немыслимое видят глаза подслеповатые! Почти сын камням сутры читает, стихи посвящает! Проклятые Учихи, гензой им по лбу, фундоши по щам!       И почему-то ни разу не упомянул, что по молодости лет сам преуспел в иллюзиях ранга — А. Но не туда свернули думы тяжкие. Молился, значит, Буцума на совесть, со всей страстью и ответственностью — о том, о сём, третьем и десятом; о сердечном приступе, лёгочной эмболии, о простреле ведьм и кошмарах наяву, об инсульте коварном и дьявольском сингето в когтистых лапах небезызвестного мононоке, но Ками не услышали — оглохли — внезапно и так некстати. По всей видимости, чувствительный слух чувствительных ушей крайне чувствительных божеств не выдержали корявых речей атеиста шинобьего. И вот — он — великий Сенджу Буцума вместо того, чтобы размышлять на тему — в какой подворотне и какой верёвкой удавить падлу всезнающую, сидит в своём-не-своём кабинете перед чистым листом дорогущей бумаги и жуёт кисэру. Ну и на кой хрен? — спросите вы. Буцума ответит, ой ответит. Прямо здесь и сейчас:       — А всё потому, что кое-кто показал миру книгу с эротическим названием «Персик и Вишня»!!!       И теперь даже псы Инузука и жуки Абурамэ требуют продолжения пиршества. Видите ли, читать им неча, порнухи подавай! Буцума любит прогуливаться по вечерней Конохе, любит пить чай в скромных заведениях вприкуску с данго и подслушивать разговоры, прибывших из столицы торговцев, любит сидеть на лавке под раскидистой сакурой в парке, что в квартале от его дома и любоваться закатом. Вернее — любил. Сейчас он не может и носа высунуть за одо.                   Буцума-сама, когда продолжение?                   Вы уже начали?                   Ай-яй-яй, Буцума-сама, как вам не стыдно… заставлять нас томится в ожидании.                   Как думаете, издательство успеет напечатать книгу к сентябрю? Хочу подарить любимой. Она ваша фанатка. Вы же подпишите книгу?       Буцума мягко говоря в ужасе. Если бы он только знал… А он знал!!! — с детства!!! — на что способен хитрожопа, ведь вместе тырили папиросы у дедка из ларька, вместе рыбачили, вместе спал… кхм… проехали. Но! — предпочёл довериться! И что в итоге? Красноречивое — ёбегозашиворотпендаляподсраку!!!       — Как?! — кулак увесисто прошёлся по добротной древесине мейд бай Хаширама.       Чакра сына пискнула, в страхе отступила, и по столу вмиг расползлись трещины.       — Как я начну и закончу эту чёртову стори!!!       Рёв его услышали не только ушастые псы паскуд, но и напрочь глухие старейшины. Вон, гай-гуй какой поднялся! Тявкают, бубнят. Небось вплотную к одо стоят. И ладно бы — молодняк шалил, понятное дело — кровь кипит, гормоны бурлят, так нет же! В равной степени!!! А он думал, старейшины Сенджу обладают выдержкой биджуу — во всех аспектах жизни. Куда там — такие же извращенцы, как и подавляющее большинство коноховцев.       — Кстати, о паскудах, может, травкой запастись, так сказать, для вдохновения?       — По шисо соскучился?       — Точно, — качнул шевелюрой Буцума и вздохнул так, будто в мире кроме него не осталось ни души. — Они же стали паскудами после пирожков с неко-ину-начинкой и коноплёй-петрушкой.       — Чего сопли на кулак наматываешь? Ну, напиши абы как и отдай на суд людской.       — Ага, — буркнул Буцума, смачно цокнув, — потом отбивайся от возмущений: почему главный герой выбрал её, а не во-о-он ту. У той же ноги длиннее, волосы гуще, сиськи больше, да и вообще она того… бритая!       Буцума разжал занемевшие пальцы. Фудэ выпало, с приглушённым звуком покатилось на край стола.       — Ну вот, бумага и стол безнадёжно испорчены. Сын твой по горам скакал ради увлечения папика, а ты?       — Да-да… Тобирама старался, Тобирама молодец, женить бы… — Буцума повесил голову, — пропащий, Хашик — оболтус, женат, а толку…       Воспоминания давно минувших лет звонко влепили подзатыльник. График — чай, чай — график, салфетки бумажные да сиськи стоячие, вернее — висячие. Это у его куколки яблочки наливные.       — Ааа… есть в кого…       — Ты мужик или баба? Чего ноешь? Подобрал яйца в кулак и пшёл писать!       — Вчера к любой обратился, думал, тренировка поможет, практики не хватает, но получил по морде. До сих пор понять не могу — за что?       — Так и сказал — любой?       — Ну да, — пожал плечами Буцума и лбом уткнулся в прохладу столешницы.       Дожил. Сам с собой разговаривает. Кому скажи — к Тобираме отправят — на лечение, он вроде больницу для особо одарённых открыл, ходит слух, что буйных на раз-два усмиряет — смирительной рубахой. Буцума давно хотел посмотреть на изобретение сына, но чёт потряхивает.       — Странно, что причиндала не лишила.       — С чего бы! Я любя сказал!       — Тон тебя и спас, — хихикнуло… подсознание, кажется.       — А когда объяснил причины, ответом огорошила: читатели, как и я, собственно, ждут нетрадиционную связь. Что за связь такая — нетрадиционная? В книги самая, что ни на есть — традиционная. Он сверху, она снизу. Или им наоборот надо?       Буцума страдальчески возвёл глаза к потолку, пересчитал ровные пласты порядком посеревшей рисовой бумаги. Не зря любимая ворчала. Теперь видит, результат бессонных ночей с кисэрой то в руках, то в зубах.       — Вот балда-а-а-а… Ладно, пришлю козлопаса Хрен-Учихи, уж он не подведёт. Видел я его работы. Паренёк знает толк в делах любовных и нетрадиционных.       — А?       — Чунхва!       Буцума подорвался, взглядом пробежался по помещению. Никого. И неудивительно. Он ведь монолог вёл. Сам задавал вопросы, сам на них и отвечал. Вот только есть загвоздка. Он понятия не имеет, что такое чунхва и с чем его или её едят. Ну, да ладно, видать подслушал где-то. Торговцы в чайных лавках о чём только не говорят, даже в постель к даймё умудряются залезть:                   — Это девушка!                   — Нет — парень! Точно знаю!                   — Своими глазами видел?                   — Да! Повитуху приводил! Лечила она его, а я на подхвате был! Думаешь, угря от пещеры отличить не могу?                   — Да кто тебя знает.                   — Ну тебя!.. Малой чуть Ками душу не отдал.                   — Почему?                   — Да мне почём знать! Говорят, даймё любвеобильный, перестарался, наверное…                   — Не боишься слухи такого содержания распускать? Шею побереги. Бывает слово, что войну остановит, а бывает и такое, что жизни лишает…       — Вот оно! — воскликнул Буцума и вскочил на ноги.       Бумага зашелестела, чернила расплескались, кимоно запачкалось, однако, мысль — мудрая — озарила, наконец-то — вдохновила! Первый лист, второй. Тут и пятый на подходе. Дело сдвинулось — сошло с мёртвой точки размашистым росчерком. Стопка растёт. Расширяется идея. Завернуть туда, прописать это, добавить экшна, интриги. Крови, смерти и любви. Приправы лучше не найти! И-и-и-и… вот! Когда казалось, что никак — свершилось — новым приключеньем!       Буцума блаженно выдохнул, устало отложил фудэ. Небрежно отодвинув стол, решил размять затёкшие колени. Он справился, закончил. Теперь пусть Зенчи — оторвётся. Во что ещё под старость лет вложить потенциал додзюцу?! Но Буцума не знал, что ждёт его за поворотом, а если быть точнее — одо (слишком усердно работал над второй частью знаменитой пьесы, не слышал, с чем фанаты — непостоянные и до ужаса неблагодарные сравнивают его шедевр). Ведь враг дремать не собирался. Руку помощи готовил, когда узнал, что козлопас на пару с твердолобом покинули края.       Буцума многое повидал, ещё больше пережил, и всё же — к такому его жизнь не готовила. В той же лавке, на том же месте и в том же блядском переплёте:

Фанфик по фэндому: «Аромат Персика слаще Вишни» — «Голубая Лагуна». Автор — Аноним.

      Кто?! Кто, Кагую за пазуху, посмел?! Совсем позабыв о том, что лишь один человек на всю Страну Огня посмел бы осквернить священное, для Буцумы — неприкосновенное.       Читать или не читать? — вот в чём вопрос. И Буцума решился. Решился и пожалел, ибо узрел несовершенства. По новой взялся за новую, уже законченную часть. И в ход пошло смертельное оружие: и скипетры алые, и пещерки глубокие; хризантемы, розы… морские огурцы. Буцума не скупился на описания. Не скупился и на эмоции. Он представлял — вспоминал былое. Берег, речку, камни… стоны. Пальцы, волосы, фейерверк. Он помнил жар, испарины на скулах. Вкус губ, табак, рельефы тела.       Он думал, писателем быть скучно. Сухие строки, знания сюжета. Но — нет. Не скучно вовсе. В паху — пульсация, в мозгах тот берег, а на бумаге — трио на снегу.       А за процессом создания очередного шедевра, на монументе Второго Хакаге, гаденько хихикая и попивая божественный нектар, наблюдает шаринган.       — Ты, случаем, не перестарался? — раздался со спины шорох дорогой ткани и неприятный скрип перчаток.       — Всё равно без редактуры в печать не отошлёт. Куда и с кем?       — Оно того стоило? Тратить время на несуразицу? С Белой Ведьмой на ярмарку.       Таджима хмыкнул, прищурившись посмотрел на силуэт поверх плеча. На ярмарку, значит. Любимая любит красивые шмотки. Что ж, гонорар от несуразицы в голубых тонах пришёл как нельзя вовремя.       — Совместил приятное с полезным.       Бледное лицо скривилось в ухмылке. Таджиме не обязательно видеть, чтобы знать, как любимая реагирует на его шалости.       — И деньжат срубил и врагу насол…       — Учиха, мать твою, Таджима-а-а-а-а!!!!!       — Дошло наконец…