Je t'aime

      Он сидит напротив. По-велосипедному худой, большеглазый и странно улыбающийся: уголками вниз, и пахнущий так, что хочется только зажмуриться, утыкаясь носом наполовину в растянутый ворот домашней футболки, наполовину в горьковатую шею, и вдыхать эту смесь геля для душа, парфюма, еще поблескивающего мазком во впадинке между ключиц и оттого особо острого, и едва уловимо — пота и кожи, сидит, подобрав под себя длинные ноги, согнутые в коленях, и методично тасует карты, а я смотрю, как в изящных пальцах летают цветные картонки, одинаковыми рубашками вверх, и ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он тасовал их вечно.       Но шоу заканчивается, фокусник сдает реквизит: в моих руках оказываются три пары. Цепляю взглядом королей и вальта: две из трех не козырные, и красную мелочь. Неинтересно. Его глаза, опущенные вниз, на собственные карты, и оттого скрытые густым частоколом по-девчачьи длинных ресниц, интересней.       Он улыбается, ловя мой взгляд, и подается вперед, упирая острые локти в не менее острые колени.       — На дурака ход, — он приглашающе кивает на пока пустое пространство между нашими ногами — поле битвы.       Проиграл он, но дураком себя чувствую я, когда не глядя вынимаю карту, оказавшуюся самой крупной, и кидаю между нами, тоже не глядя, только бы не потерять из виду его глаза. Он забирает, и я кладу следующую карту, оказавшуюся червовой девяткой.       Я отчаянно рассеян, и он, кажется, видит это, потому что не перестает улыбаться, а карты между нами сменяются уже трижды, но я не обращаю внимания на танец картинок и все чаще забираю, чем бьюсь.       Иногда он слабо постукивает по одной из скрытых от меня карт кончиком ногтя, пожалуй, чересчур длинного для мужских рук, но это слабо помогает, потому что тогда я залипаю на его руках, жилистых предплечьях и краях ключиц, виднеющихся в раскрытом вороте его-моей футболки.       Я ожидаемо проигрываю, но мне плевать, потому что он по-кошачьи щурит свои зеленющие глаза, и я тону в их омутах без шанса спастись.       — С тебя желание, — улыбается он, до смешного наивно и непривычно склоняя голову набок.       А я понимаю, что готов исполнить тысячу и одно желание, лишь бы он улыбался так только мне.