Влюбиться во врага

Чёрное-чёрное, как плащ демона, безлунное небо прихлопнуло город плотным колпаком, абсолютно не греющим и не защищающим от резких порывов ледяного ноябрьского ветра. Он свистел и забивал дыхание, не давая лёгким сделать вдох сырого воздуха, наполненного солёными брызгами чёрных волн, яростно избивавших парапет йокогамской набережной за то, что смеет противостоять их желанию затопить город. Чёрными-пречёрными птицами носились в мозгу Дазая мысли, бились в панике о черепную коробку, вопили противными каркающими голосами: «Мёр-р-ртвый! Мёр-р-ртвый!» Фёдор пропал ещё с вечера, и теперь, в Час Быка, в самое тёмное время суток, Дазай, не сомкнувший глаз, стоял на этой набережной, в опасной близости от волн, грозивших поглотить его, сделай он ещё пару шагов им навстречу. Дазай был в курсе всех перемещений Достоевского. Своим подчинённым Фёдор никогда не докладывал, куда он собирается идти, но Дазай был другое дело. После того, как ему стали сниться кошмары, все как один связанные с Фёдором и его смертью, Дазай вообще превратился в самую настоящую няньку и не давал Достоевскому и шагу ступить самостоятельно. Какой-то дикий животный страх овладел его разумом, мешая мыслить ясно. Он даже заставил Фёдора спать в шапке, чтобы быть уверенным, что маячок всегда будет при нём. И вот теперь, когда пульсирующая точка на экране сначала резко изменила курс, затем переместилась в порт, и застряв там на пару часов, продолжила своё путешествие, но уже по морю, Дазай не знал что и думать. За то время, пока Фёдор, или его шапка, находились в порту, он обнаружил на дороге пустую «Хонду» с пробитым колесом и понял, что его возлюбленный в опасности. Его мозг, обычно ясный и проницательный, был парализован ужасом, а жуткие картины из его кошмаров упорно рисовались воспалённому воображению, обретая реальные черты. Куда, куда могли его везти по морю в такую погоду? Точка доползла до нейтральных вод, и остановилась там. И это в шторм, рискуя перевернуться и затонуть! Наверное тем, кто его похитил, он не нужен живым, а скорее всего, Достоевский уже мёртв, потому что сигнал от маячка в шапке пропал. Пропал около полутора часов назад. Скорее всего, его сбросили в море, и даже если он был жив в этот миг, и даже не связан, Фёдор ведь не моряк, и шансов выжить в бушующем море у него нет. А если он умер, то больше не имеет смысла влачить дальше жалкое существование. Без него. Дазай вспоминал бледные тонкие запястья, прижатые к кровати его руками, гибкое тело, распятое на простыне, извивающееся и горевшее от желания под его поцелуями, в истоме прикрытые тёмными веками глаза, его губы... То требовательные, то нежные, которых больше нет и не будет на этом свете, и которые ожидают его за гранью жизни, гранью темноты, только надо перейти эту грань... Перед тем, как оказаться в порту, лицом к лицу с бушующей стихией, он принял лошадиную дозу снотворного и запил всё это виски. Теперь-то уж точно, верная смерть! Прекрасный способ суицида, совершенный способ. В своей жизни Дазай плакал дважды: когда родился и когда на его руках умер Одасаку. Сейчас, похоже, наступил третий раз, когда слёзы совершенно не желали перестать стекать по щекам горячими ручейками, стынущими на холодном ветру. Вокруг темно, на море буря, ни зги не видать. Лишь чёрное, бурное водное полотно, перетекающее на горизонте в грифельно-чёрное небо. Опять этот чёрный! Похоже, тьма будет преследовать его всю жизнь. Но он уже не против. Одасаку был прав. Он вечно будет блуждать во тьме и даже тот, кто показал ему хоть немного света, пусть своего, тёмного и страшного для глупых людей, теперь был лишь погасшей точкой на экране. Чёрные птицы кричат всё громче, их вопли уже почти заглушают грохот волн. ПЕРЕЙДИ, ПЕРЕЙДИ! ПРЫГАЙ БЫСТРЕЕ! ДАВАЙ ЖЕ! ОН ЖДЁТ! Перед глазами мелькают их чёрные перья, когтистые лапы, распущенные веером хвосты, разинутые орущие клювы. Они налетают на него и клюют в затылок, заставляя двигаться вперёд, ведь там в волнах освобождение, там ОН! Как же кружится голова! И ног больше не чувствуешь, словно он сам уже получил крылья, и готов к взлёту. Сейчас, сейчас! Погодите, он только разгон возьмёт! Разбежится, подпрыгнет и взлетит прямо вон в ту волну, нет, выше! Сейчас! Дазай отступил назад на несколько шагов для разбега, затем начал разгоняться, приближаясь к кипящим волнам, ничего не видя уже, кроме них. Ему казалось, что он бежит, но на самом деле обмякшие ноги не слушались его, заплетаясь и путаясь, спотыкаясь на мокром песке. Сейчас! Подожди, милый, я уже иду! Иду! Лечу! И на самом пике взлёта вдруг обо что-то резко ударился животом, и это что-то с силой швырнуло его навзничь, прямо на мокрый холодный песок. Разум помутился, Дазаю показалось, что он уже находится там, куда хотел попасть, а его зрение, расфокусированное от горя, слёз и выпитой отравы, неожиданно уловило подсвеченный портовыми фонарями, принятыми за потусторонние светильники, до боли знакомый силуэт. У него ещё хватило сил на улыбку, которая, по его мнению, была торжествующей и ядовитой, а на самом деле, слабой и беспомощной, и которая тут же угасла, потому что сознание покинуло его.

***

Зачем в доме нужен свет, если тьма кромешная заволокла всю его жизнь, всё бытие... Последние сутки отняли у него остатки сил и воли. Запершись дома, чтобы никто не увидел, он позволил себе наконец, дать волю слезам, выпуская наружу свои боль и отчаяние. Словно зародыш в лоне матери, скрючился он на своей кровати, роскошной и широкой, но холодной и пустой, как горная вершина. Несколько бутылок из-под вина валялось по всей комнате, на кровати, полупустая бутылка была в руках. Он за неё уцепился, как младенец за погремушку, но хмель не брал его, не желал дарить спасительное беспамятство, помогающее уйти от проблем. Никогда в жизни не было у него такого адски тяжёлого дня, никогда ещё на него не сваливалось разом такое количество неожиданных и важных новостей. Он чувствовал себя, как сломанная игрушка, заброшенная и никому не нужная. Самые дорогие для него люди в один день ясно и чётко озвучили ему своё желание никогда больше с ним не пересекаться. Его вечно все бросают, старая история повторяется. Да до каких же пор это всё будет продолжаться, когда уже разорвётся этот порочный круг?! Кто избавит его от этой всеобщей ненависти, кто?! Он никогда не страдал таким желанием, как Дазай, не предпринимал постоянных попыток умереть, но сейчас существование потеряло для него всякий смысл, он его больше не находил. Видимо правдивы были, всё же, те, кто предупреждал его не вступать в разговоры с... сыном. У него, наверное, всё-таки есть та страшная способность сводить своими разговорами с ума, вот он его и... заболтал. Ну да ладно, уже всё равно. Смысл жизни утерян, все его ненавидят, сейчас опустеет последняя бутылка и... — Это какого ты тут ревёшь, как дура-потеряха? Набросал бутылок, а я себе чуть ноги не вывернул, ступить негде! Ты что творишь?! Гром голоса, взорвавшего милую уютную тьму, в которой так удобно жалеть себя, лить никому не видимые слёзы, топить своё горе в бутылке, будучи уверенным, что нет свидетелей, раздался так неожиданно для Мори, что он не успел даже понять, откуда этот голос, такой знакомый, родной и желанный. Он инстинктивно потянулся на гром этого голоса, когда из тьмы вдруг прилетела молния, больно хлестнувшая его по щеке, потом по другой, а потом ухватившая за шиворот и повлёкшая его в ванную. Зажёгся свет, больно ударив по истерзанным алкоголем и слезами глазам, голова оказалась под сильной струёй холодной воды, бьющей из-под крана. Мори задёргался, чтобы вырваться, но попытки были пресечены на корню. Ему просто надавали по рукам и строго прикрикнули, чтоб не мешал процессу приведения его в человеческий вид. Вода уже начала своё освежающее действие, и Огай наконец понял, кому принадлежит этот голос, но по-прежнему избегал смотреть на своего добровольного похмельщика, боясь, что его не до конца протрезвевший мозг выкидывает с ним странные штуки, выдавая желаемое за действительное, и что на самом деле это окажется совсем другой человек. Наконец, вода была выключена, мокрая рубашка с Мори сорвана и брошена на пол, а на мокрые длинные волосы ему набросили полотенце, и стали энергично помогать их вытереть, не давая открыть глаза и разглядеть трущего. В какой-то момент Мори почувствовал, что его больше не трогают, и решился открыть глаза. Слух не обманул его. Перед ним стояла не галлюцинация, а директор Вооружённого Датективного Агентства, Фукудзава Юкичи, с мокрым полотенцем в руках и в забрызганной водой юкате. Лицо его было сердито, но тон, когда он вновь заговорил, уже не был столь грозным. Гроза ушла, остались лишь дальние её раскаты. — Ну что, алкаш, в честь чего ты так нализался? И зачем ревём? Кто-то умер? Мори, всё ещё в ступоре, протянул руку к самому прекрасному призраку на Земле. — Это ты, Юки? — голос дрогнул, выдавая эмоции. Пальцы дотронулись до вполне реальной щеки с жёсткой двухдневной щетиной. Он погладил эту самую великолепную из щетин, глядя прямо в насмешливые стальные глаза, на эти губы. Пальцы дотронулись до губ Фукудзавы. Он так давно их не касался... Он опять ощутил, как же соскучился по ним за столько лет, и это не прошло, вопреки ожиданиям. Обнажённый торс Мори не потерял форму за эти годы, и Фукудзава, собиравшийся сказать ему всё, что думает о положении, в котором застал его пьяное Величество, вдруг обнаружил, что не может произнести ни слова, а лишь молча любуется своим Огаем. Нет, ну Мори, конечно и сволочной мафиозо и содомит непотребный, но это не мешает ему оставаться желанным и... любимым, чёрт побери! Ноздри директора Агентства втянули запах Мори, заставив его шумно и судорожно сглотнуть. Он понял, что ещё одно колебание наэлектризованного желанием воздуха, и он не выдержит, и набросится на Мори прямо здесь. Хотя нет, здесь пожалуй, будет слишком мокро, подумалось уже на пределе контроля. Слишком неравными были силы, слишком долго он ждал, из-за собственного упрямства лишая себя того, что должно быть в жизни у каждого человека — любви. Фукудзава застыл, держа полотенце перед собой, словно жалкое подобие щита, и Мори выдернул его из рук своего противника, чтобы не мешало. В самом деле, смешно, имея катану на поясе, прикрываться щитом из полотенца! Мори накинул это полотенце на шею Фукудзаве, притянув к себе голову, которую ещё полчаса назад был готов снести, попадись она ему в руки, но полчаса прошли, а эта голова, украшенная серебром волос, вдруг как по волшебству возникла здесь во плоти, и помогла ему протрезветь от вина, но опьянеть от желания, и он не мог этому противиться. Да пропади оно пропадом, и агентство, и мафия, и весь белый свет, раз Юки здесь, он вернулся, и Мори его теперь не упустит, пусть хоть сломает эту свою катану о его голову, самурай несчастный! Мори прильнул к губам Фукудзавы, словно к Источнику спасения. Он пил и пил из него, и ему не сопротивлялись, а помогали в этом. В какой-то момент Мори обнаружил, что они уже не в ванной, а его брюки, видимо, потерялись где-то по дороге. Одежд на его партнёре тоже сильно поубавилось, и продолжает убавляться ещё, а сам он вместе с Мори упорно продвигается по направлению, обратному тому, в котором двигался ещё недавно, желая его протрезвить. Огай невольно отметил, что Юкичи тоже не теряет форму, и его тело осталось таким же молодым и упругим, сводя с ума своими линиями и игрой гибких мышц, и от этого ещё больше завёлся. Они уже были возле кровати, когда грозный босс Портовой мафии, ночной кошмар всея Йокогамы почувствовал, как холодные, смазанные чем-то липким пальцы Юкичи коснулись ложбинки между ягодиц. Он вздрогнул, выгибаясь этим пальцам навстречу и блаженно прикрывая глаза, словно довольный кот. Вообще Фукудзава любил сравнивать Мори с большим чёрным котом, особенно в своих стихах, которые сам «кот» называл слезливыми, но которые Огай всегда старался тайком стащить у Юкичи и перечитывать с глазами, горящими от удовольствия, и... Да, эти стихи были для его эго как глоток воды в пустыне, как манна небесная, хотя он в жизни бы в этом не признался. Он лишь прижимал к своему лицу эти листки, пропитанные знакомым запахом, другой рукой мастурбируя на этот запах где-нибудь в укромном уголке, подальше от Элис. Все эти годы, о боги! Как сраный школьник, чтобы никто, сохрани его добрые духи, не догадался, что его фетиш — это незабытый бывший. Однако долго насладиться ласками Огаю не дали. Его бывший телохранитель, всегда такой умелый и ласковый в постели, на скорую руку подготовил его, смазав тем, чем смазывал ещё тогда, в давно минувшие годы, а потом, перевернув его на живот, как куклу, быстро поцеловал выступающий позвонок у основания шеи, одновременно с этим резко и сильно проникая в разгорячённое зовущее тело. К дьяволу растянутые ласки и бесконечные прелюдии, на них нет ни времени, ни желания, да что он, мальчик что ли? Он не боится причинить вред, и сделал достаточно, чтобы не травмировать Мори, да вообще он и так слишком долго ждал. Ни к чему искать чёрную кошку в тёмной комнате... Ночь украла все цвета, сразу мир стал чёрен. Лишь предрассветный туман принесёт долгожданный покой... Кошка, кошка! Шкурка твоя, как тьма глубокой ночи, Глаза твои, как фиолетовые звёзды во тьме. Кошка, кошка, выгрызи мне сердце, выпей кровь, Пролей её на камни, пусть они меня раздавят, или я умру без любви... Твёрдая возбуждённая плоть, так внезапно вторгшаяся в его тело, толкнулась в самую чувствительную точку внутри, и она буквально завибрировала от желания. Мори громко выдохнул от прошившего его удовольствия. Он даже не успел понять, как же так быстро всё произошло, но сопротивляться и не собирался. Да и бог с ними, с этими реверансами и ласками, наоборот, ему наконец-то дали то, чего он давно хотел. Этот человек, опять заставивший почувствовать полузабытый восторг единения, эти мурашки по спине, это ощущение, что у тебя внутри таран, бьющий с такой страшной силой, что тебя вот-вот разорвёт от ударов, сладкой болью отдающихся во всём теле, так, что рот сам собой раскрывается в хриплом вопле наслаждения, а руки впиваются в покрывало на кровати, стягивая его на себя, и почти скручивая в узел... Это было мощно, сильно, это было на грани того, что можно вынести. Невыносимо хорошо! Сознание словно заволокло чёрной пеленой. Чёрная кошка! Да, милый, я твоя кошка, собака, шлюха подзаборная, кто угодно, но только бери меня, бери и не останавливайся, я истосковался без тебя! Всё его тело извивалось в этой немой просьбе так красноречиво, что её нельзя было не удовлетворить. Его опять брали, и он отдавался с таким неистовым желанием, стонал, насаживаясь на член Фукудзавы, который двигался у него внутри, проходясь по его простате, сладко ноющей от каждого движения, что директор совсем ошалел, и увеличил темп. Фукудзава был словно помешанный и сам не понимал, как так вышло, что идя сюда с мыслью просто поговорить, он вдруг опять оказался в постели с Мори. Хотя, что греха таить, он подумывал об этом, не зря же и смазку захватил в последний момент. Рука как-то сама потянулась. Старинное самурайское средство, не то, что эта новомодная химическая гадость. Хорошо, что щедро смазал, не пожалел. У Мори явно за это время никого не было, там было узко, как у девственника, горячо и туго обнимало его член, и будь смазки поменьше, Мори мог бы и травму получить, а больно делать Фукудзава никак не хотел. Он обнаружил, что тот, по ком он лишь украдкой вздыхал все эти годы, за это время стал ещё привлекательнее, и безжалостное время не испортило ни лица, ни тела. Теперь же, дорвавшись наконец до объекта своих мечтаний, он почувствовал, что его мозг ушёл в отключку, оставляя место только для одних лишь рефлексов и желаний, на уровне подсознания. А то, что объект был ещё не совсем трезвым, и позволял себе громко стонать, бесстыдно извиваясь на его члене, как последняя шлюха, вообще лишало контроля. Он мог только яростно двигаться внутри любимого врага, ничего так не желая, как только того, чтобы эта сладкая пытка могла длиться не прекращаясь. Его заводило в Мори всё: его лицо с правильными чертами, выдающими породу, его прекрасные уши, которые так хотелось ласкать и целовать, его смоляные волосы без намёка на седину, его совершенное тело, сильное и гибкое одновременно, его ягодицы, тугие и округлые, которыми хотелось любоваться и трогать, и между которыми сейчас его член выполнял такую прекрасную работу, о которой Фукудзава уже и надеяться не смел, его стройные и крепкие не по возрасту ноги, с такими чувствительными — он помнил — местами под коленкой... Как же хотелось ему раньше, в своих самых отчаянных мечтах, схватить его и изнасиловать рукоятью своей катаны, заставляя вопить от боли, а потом искусать, порвать, искромсать на куски за всю боль и страдания, причинённые ему когда-то. Мерзкий, непотребный, бесконечно прекрасный и любимый враг, безусловно заслуживающий самого жестокого обращения, конечно даже сопротивление оказать бы не успел, но... Вместо этого Фукудзава лишь нежно прикусил ему мочку уха, заставив и без того перевозбуждённого Мори взвиться от вожделения и громко протяжно вскрикнуть. Страдания! Да смех один, а не страдания, которые он сам себе и придумал. Сам влюбился, сам сбежал, и думал Огаю наплевать было на то, что у них произошло. Ну покувыркался со своим охранником, тоже большое дело, потрахались и разбежались! Выходит, что нет. Бывший врач Мори Огай не смог забыть своего бывшего телохранителя. И вот теперь, директор Вооружённого Детективного Агентства, Фукудзава Юкичи имел абсолютный доступ и к телу, и к сердцу босса Портовой мафии Мори Огая. И это было настолько очевидно, что Фукудзава себе был готов вспороть живот за то, что не понял этого раньше. Стоны Мори уже давно перешли во всхлипы и вскрики, шлепки кожи о кожу и ласки партнёра будоражили мозг, заставляя Огая послушным воском растекаться в руках Фукудзавы, абсолютно отрешившись от окружающего мира. Оба не могли ни о чём думать в этот момент, кроме как о том, какие прекрасные ощущения дарит ему партнёр, и хотелось эти ощущения продлить как можно дольше. Мори неистово двигал бёдрами, инстинктивно стараясь получить как можно больше удовольствия, льнул к своему партнёру, стараясь двигаться в такт с ним, то приближаясь, то отдаляясь. Он испытывал лишь отчаянное рефлекторное желание продлить это удовольствие, чтобы оно не заканчивалось никогда, не выпустить, запереть в себе, как в клетке, чтоб не сбежал, как в тот раз. Он не чувствовал слабости, опираясь руками на высокую кровать, не замечал что его мокрые волосы за спиной при каждом движении хлещут Фукудзаву по лицу, как утренняя росная трава, и что тот сначала зарывался в них, остужая разгоряченные щёки, а потом захватил мокрую прядку зубами и слегка потянул на себя. Он вспомнил, Мори нравилось это раньше, понравилось и теперь. Босс мафии опять застонал и бёдрами заработал ещё быстрее, буквально прокручиваясь на члене своего партнёра. От этого Фукудзава засопел и закрыл глаза, изогнувшись от резко нахлынувшего наслаждения. Оно было таким бурным, что он испугался, что сейчас всё закончится, а ему не хотелось прекращать это так скоро. Он хотел, желал, растворяясь в этом желании, продлить эти минуты соединения как можно дольше. По краю сознания проскользнула мысль, которую он тут же прогнал. Мысль о том, что хитрый докторишка опять переиграл его, победив в очередной раз. Он поймал себя на том, что хочет быть пойманным. Пойманным и не выпущенным из этих дьявольских тенёт. Он запутался в этих длинных чёрных прядях, как муха в паутине, ещё много лет назад. Он пытался вырваться, лишь глубже увязая в своей безнадёжной борьбе, и сдался, устав от этой безысходности. Да, он был побеждён, и теперь больше не боялся признаваться себе в этом, сдаваясь на милость победителя. Фукудзава откинул мокрые волосы Мори и теперь без конца покрывал спину своего врага поцелуями, прижимая его к себе за грудь, лаская сосок пальцами и одновременно продолжая быстро и сильно двигаться в нём, лаская ему член своей второй рукой. От этих ласк Мори вообще уже перестал что-либо соображать, а мог только чувствовать, как его заполняет всепоглощающая волна удовольствия. Наконец-то они опять вместе! Значит, не всё так плохо, зря он паниковал, зря нарыдался. И правда, как девчонка. Хотя, под своим ненаглядным он был согласен стать женщиной для него. Он с ума сходил по этому мужчине, сильному, неутомимому, неподвластному годам, сохранившему давний пыл. Он не жалел, что его берут, а готов был отдаваться ему вечно, пока сможет. «Юкичи, Юки, любимый! Где же ты был вчера, позавчера, много-много ночей до этого? Столько пришлось тебя ждать, сколько страдать без твоего жаркого тела, без этих рук, умелых и сильных, без твоей восставшей яростной плоти, которая сейчас опять наказывает меня за то, что её хозяин не может меня разлюбить... О, продлись же, продлись ещё, прекрасное наказание!» Мори сжимался вокруг неистово ходившей в нём плоти возлюбленного, в подсознательном желании задержать его внутри подольше, и этим свёл на нет действие смазки, продлевающей эрекцию. Фукудзава внезапно напрягся, на его лице появился болезненный оскал, глаза непроизвольно зажмурились, а из горла против воли вырвался первобытный протяжный рык. Он мощным толчком вошёл в Огая в последний раз и излился внутри него. Всем телом он плотно прижался к спине Мори, а рука судорожно охватила член партнёра, заставляя и его испытать оргазм, но в руку партнёра, и крики их, слившись в один, унеслись под потолок. Они оба рухнули на кровать. Мори всего трясло. Только теперь он почувствовал, что у него мокрые волосы, которые неприятно дотрагивались холодными сосульками до обнажённой кожи, вызывая такую дрожь, что зуб на зуб не попадал. Поэтому он беспрекословно подчинился приказу залезть под одеяло и прижался к тому, кто издал этот приказ. Фукудзава нашёл в себе силы дотянуться и включить бра над кроватью, и в его слабом свете Мори любовался твёрдыми чертами своего возлюбленного, лежащего рядом, и смотревшего на него теперь с полузабытым нежным выражением глаз. Он обнимал рукой Мори, прижимая к себе, чтобы согреть, и босс Портовой мафии в свою очередь уцепившись за его плечо, слегка придвинул к себе и поцеловал его сосок. Фукудзава вздрогнул. Это было неожиданно для него, хотя он прекрасно понимал, что Мори имеет право на эту и другие ласки. Он просто от этого отвык. В ответ он просто нежно поцеловал каждый из аметистовых глаз любимого врага, и они от этого восторженно вспыхнули. Жадно вглядываясь в него, они искали следы нелюбви к себе, но Фукудзава поймал себя на том, что почему-то не получается выдавать подобные эмоции. Они вернулись в исходную точку по прошествии стольких лет, после вражды и разлуки, вдруг обнаружив, что оно того не стоило. — Хорошо, хоть ты вернулся, — счастливо выдохнул Мори в эти глаза цвета стали, выражение которых было мягким, не в пример этому металлу, — а то я уж было совсем подумал, что никому не нужен. Он сильно сжал рёбра своего Юки, но тот не издал ни звука. — Никуда не отпущу тебя теперь! — пробормотал Мори, утыкаясь ему в грудь лицом. Фукудзава хмыкнул: — Только не говори, что из-за меня так набрался и разревелся, не поверю. Скажи, что ещё произошло? Я же прекрасно знаю, что никогда ты не стал бы доводить себя до такого состояния без серьёзных причин. Мори поднял на него подозрительный взгляд. — А как ты здесь оказался? Ты же меня ещё днём послал, а я прекрасно знаю, что ты просто так не стал бы врываться посреди ночи к воплощению всех непотребств только для того, чтоб в очередной раз запятнать свою самурайскую честь. Хотя, что я говорю! Одним непотребством больше, одним меньше, я же другого не стою! Мори горько рассмеялся и хотел обиженно отстраниться от Фукудзавы, но ему не дали. Сильной рукой тот притянул его к себе, укутывая в одеяло сильнее, и приказал: — Прекращай эти спектакли, у тебя голова вся мокрая. Простудишься, и лечи тебя тогда, доктор Мори. Мори усмехнулся, вспоминая их первый раз, когда бодигард был вынужден лечить свой заболевший объект старинным народным средством — тёртой редькой с мёдом. Врач не смог исцелить себя сам. На него тогда навалилось столько чужих дел, что до себя не доходили руки, и когда Мори свалился в лихорадке, верный охранник пришёл ему на помощь и принёс лекарство. В результате они оба оказались перемазанными этим снадобьем, слизывая его друг с друга, и в итоге занявшись любовью. Тогда Мори сразу пошёл на поправку. То ли лекарство, употреблённое внутрь помогло, то ли те активные действия, которые ему сопутствовали, но лечение удалось на славу. Фукудзава отпаивал больного куриным бульоном и горькими травами, параллельно проводя ещё и другую «терапию». Они были вместе, и они были абсолютно счастливы, по крайней мере, Мори так казалось. Но как только в состоянии Мори наметилось стойкое улучшение, в одно мгновение всё закончилось. Прекрасный бодигард просто исчез, оставив после себя записку об уходе — единственное доказательство того, что Мори не приснились эти две недели любви и счастья. А потом появилось это чёртово Агентство. Когда Мори с удивлением и горечью узнал, кто является руководителем враждебной ему организации, он опомниться не мог от возмущения и обиды. Так предать то, что у них было! И вот вам, нате! Лежит теперь рядышком, как ни в чём ни бывало, и рассуждает о том, что у Мори, видите ли, волосы мокрые, и можно простыть! — А ты сюда как народный лекарь заявился? — Мори обиженно вздёрнул подбородок. — Исцелишь и испаришься, как тогда? — Не дождёшься, — фыркнул Фукудзава, — ты меня ещё отсюда не выгонишь. И твои проблемы мы будем решать вместе. Мори надулся и буркнул: — Нет у меня никаких проблем, понял? Нету! Ни одной. В самом деле, ну какие общие проблемы могут быть у директора Агентства, стоящего на страже закона и босса Портовой мафии, вечно попирающей этот самый закон, хотя и обеспечивающей в городе своеобразный порядок? — Ну да, а напился ты просто так, — ядовито хмыкнул сыщик, — да не просто напился, а ужрался до такого, что... Он запнулся, помолчал, а затем уже другим тоном спросил: — Так кому ты стал не нужен? — он погладил Мори по щеке, тепло и встревоженно глядя в глаза. — Кто должен был вернуться и кто ещё послал тебя подальше, что ты так набрался? Я тебя никогда таким не видел. Мори опустил глаза и забормотал: — Да никто, никто, я устал просто. Много работы, и вообще... Я... И не думал даже совсем, я... Здесь он замолчал, так как понял, что запутался. Проблема была. Одна. Общая. Но говорить о ней было нельзя именно этому человеку. И решить без него он её не сможет. Наверное. Так же как и жить без него дальше. Но как он вообще себе представляет их совместную жизнь и работу? Они же как вода и огонь, стремятся полностью уничтожить друг друга. Во всяком случае, в том, что касается работы. А если узнают, что Юкичи теперь здесь? Ну ладно, Акутагава со своим Тигром, но они-то с Фукудзавой персоны совсем другого масштаба. Они не должны быть вместе, но не могут не быть вместе... Что делать? И этот неожиданный сын... Фукудзава приподнял лицо Мори за подбородок. Прекрасное лицо, лицо любимого, которого он много лет назад так оскорбил и предал, но которого так и не смог забыть, как ни прикладывал усилия. Он прекрасно понимал, на что идёт, когда направлялся сюда, но не мог больше сопротивляться. Его мозг, его тело, его душа и сердце в едином порыве дружно сигналили лишь об одном — быть рядом с тем, кого любишь, пусть даже ему легла судьба влюбиться во врага. Но ведь они не были врагами, когда полюбили, и расстались, потому, что он сам так захотел. Сам бросил, сам и вернулся, всё логично. А то, что Мори прибежал первым, так Фукудзава же на это не поддался! Идиот... — А знаешь, я сервиз расколотил, — прошептал он Мори. Тот вскинулся: — Фамильный? Тот, кофейный, с гейшами? Да это же единственное, что у тебя осталось в память о семье! Как?! Фукудзава нервно передёрнул плечами: — Огай, ну какая семья, мне почти пятьдесят лет, но я так ни разу и не женился, и всю жизнь обманывал себя, в угоду семейному воспитанию, что ты — непотребство и скверна. Так зачем же мне нужна такая память, если она мешает жить и быть счастливым? Он помолчал, собираясь с мыслями, а Мори тоже не проронил ни звука, терпеливо ожидая продолжения разговора. — Я уверен, мы как-то выкрутимся, — сказал, наконец, Фукудзава, — но уходить отсюда я не хочу и не буду, тем более, что ты и сам этого не хочешь, — он сделал крошечную паузу и, опустив глаза, добавил, — любимый. Последнее слово далось ему тяжело. Очень уж не хотелось признаваться в том, что и его сразила эта болезнь, в последнее время принявшая в их городе характер эпидемии. И пал он жертвой не сегодня. И если Мори будет к нему плохо относиться, то он примет это как должное. Заслужил. Но Мори вдруг приблизил лицо к его лицу и заглянул в серые глаза, в которых не было уже ни капли стали. В этом виноватом взгляде было только покорное ожидание кары за прошлое. Ладно, подумал Огай, будет тебе кара! — Хорошо, хоть ТЫ меня любишь, — с полупритворной печалью в голосе проговорил он, — не то что мой сын, тот меня вообще ненавидит! Хотя, я заслужил, — добавил он с искренним раскаянием. А внутри у него всё так и прыгало от предвкушения, как же вытянется лицо у Фукудзавы, когда он узнает, кто его сын. Так и было. Фукудзава сначала не мог прийти в себя от изумления, а потом спросил: — Какой ещё сын? У тебя сын есть? Мори кивнул. — Я его знаю? Опять кивок. — А почему он не любит тебя? Чем ты заслужил? Мори закатил глаза к потолку. — Ну, видишь ли, я не знал о том, что он мой сын до сегодняшнего дня, поэтому он и злится. Я бы тоже злился, — добавил он. Фукудзава добродушно хмыкнул: — Ну да, великий мафиозо! Наплодил незаконных детей, а теперь пришло время ответа. Кто же он такой? Мори вдруг почувствовал, что вся страшная тяжесть прошедшего дня свалилась с его плеч, и ему страшно захотелось спать. Ну просто глаза слипались. Он посмотрел на возлюбленного осоловелым взглядом и пробормотав: — Достоевский, — неожиданно для них обоих уснул. Фукудзава ошарашенно посмотрел на него, сперва подумав, что ему стало плохо. Потом оттянул веко, проверяя зрачок. Мори лишь недовольно отмахнулся рукой во сне, что-то нечленораздельно промычав. Великие боги, он спокойно спал! Спал и улыбался во сне чему-то своему, как довольный ребёнок рядом с мамочкой, такой беззащитный и прекрасный во сне. И как прикажете понимать его последнее слово? Как полупохмельный бред? Или это была правда? Не на это ли намекал ему Ацуши? Он же был там и точно что-то такое узнал, да вот не сказал. А сейчас, он взглянул на экран телефона, уже самая глухая ночь. Разбудить? А может Ацуши и не спит вовсе, у него же сегодня гость... Фукудзава усмехнулся. Такой же гость, как и он у Мори. Куда катится Агентство! Его колебания были прерваны звуком вибрирующего на столе телефона Мори. Он невольно потянулся к аппарату, чтобы посмотреть кто звонит, и вздрогнул. Накахара. Он нахмурился. Мори спит, телефон чужой и он как бы не имеет права трогать его вместо хозяина. Но может быть... Искушение было непреодолимым, и он нажал на приём и, пытаясь подделаться под осипший полушёпот, чтобы не разобрать было голоса, прохрипел в трубку: — Слушаю, Накахара... Он попытался сделать голос и манеру говорить максимально похожими на сильно выпившего Мори, и вроде вышло похоже, так как рыжий немедленно отозвался: — Босс, как врача вас спрашиваю, что делать, если он без сознания? — Кто? — недовольно прохрипел «Мори», нарочно заплетая язык, якобы во хмелю. — Я нашёл его, босс! — затарахтела трубка. — Я нашёл его и он упал в обморок! Что мне теперь с ним делать? — Да кто упал, Накахара, что ты несёшь? — Мори обычно так бы не говорил с Чуей, и Фукудзава испугался, что будет раскрыт. Он надеялся, что нетрезвый Мори может позволить себе быть более раздражительным, чем трезвый, и Чуя не заметит подмены. И точно, тот брякнул, ничего не подозревая: — Дазай, босс! Я нашёл его, как вы велели, при совершении очередной попытки, он без сознания, босс! Что мне с ним делать? Фукудзава вздрогнул. Дазай! Какого дьявола его искал Накахара?! Зачем было Мори отдавать такой приказ? И опять эта попытка? Он изо всех сил сконцентрировался, чтобы голос не сбился, и спросил: — Руки опять порезал? Спросил и задержал дыхание, ожидая ответа. Прокололся, или нет? Как назло ещё в этих мобилках слышимость хорошая, не то что раньше, когда в телефонных трубках и скрипело, и шипело, и звони хоть сам дьявол из Преисподней, и назовись японским микадо (да продлятся дни его), ему бы поверили, мог бы и голоса не менять. Но Чуя, вроде бы, ничего не заметил. — Нет, порезов нету, — послышалось из трубки. — Босс, я зрачки смотрел, так похоже он чём-то накачался, и перегаром от него прёт. Видно наглотался отравы и запил какой-то бурдой, а потом хотел утопиться в море, я его на берегу нашёл, перехватил перед самой волной! — Накахара, ты на машине? — еле справляясь с волнением спросил Фукудзава. — А как же, босс! — бодро заверила трубка, а потом, после паузы, спросила: — Босс, а что у вас с голосом? Фукудзава покрылся холодным потом. Хоть бы, хоть бы не раскрыл! — Да я тут... Мне плохо, в общем, — просипел он. Вроде, очень правдоподобно просипел. — Кто у телефона и где мой босс? — внезапно рявкнула трубка. — Что вы с ним сделали? Фукудзава, стоявший возле стола в чём мать родила и с чужим телефоном возле уха, мысленно порадовался, что звонивший его не видит. Всё же догадался, ублюдок рыжий! Ну и ладно. Пускай хоть сюда пожалует, ему стесняться нечего. И так тут как дурак кривлялся. И он с достоинством ответил своим настоящим голосом: — Мори-сенсэй отдыхает, Накахара. Он не может подойти. Так что там с Дазаем? В ответ трубка прорычала: — Ты кто такой, ушлёпок? Куда ты босса дел? Найду, на кусочки порву! По стенке размажу! Ты меня знаешь! Фукудзава едва сдержался. Ему вдруг стало смешно, так как до него дошёл комизм ситуации. Представилась со стороны такая картина: голый мужик с телефоном посреди комнаты, в которой на постели спит мирным сном другой мужик, тоже в костюме Адама, и яростно врывающийся в это гнёздышко, низенький тщедушный рыжий субъект в шляпе, костюме и перчатках. Причём, вламываться данный субъект обычно предпочитал через окно, и этаж не имел значения для повелителя гравитации, который мог, словно муха, гулять на потолке. — А ты меня не узнаёшь, Накахара Чуя? — насмешливо спросил он. — Да спит твой босс. Он немного расслабился, и теперь уснул в своей постели, а тут ты трезвонишь. Он внушительно помолчал, давая Чуе время для узнавания. А через минуту из телефона донеслось неуверенное: — Фукудзава?..Что вы делаете рядом с боссом? Он жив? — У тебя проблемы со слухом, Накахара? — Фукудзава уже начал раздражаться. — Ты думаешь, я мог бы его убить, а потом спокойно беседовать с тобой? Пока ты упражняешься в тупости, Дазай может умереть, и вот это уже точно будет проблема! В голове у Чуи будто зажгли фонарь. Любимый, который бросил и основал своё агентство! Так вот это кто! И если Мори спит, то... Выходит, они помирились, в это было нетрудно поверить, сейчас вокруг прямо какая-то эпидемия любви и примирений. Вот только Чуи она, похоже, не касается, а он бы так этого хотел! Но ладно, сдаваться ещё рано, может быть тот, кого он любит, сейчас беспамятным кулём лежащий на сидении автомобиля, ещё будет с ним вместе, если... Если только и правда не умрёт, но действовать надо быстро, здесь Фукудзава прав. — Так вы знаете, что с ним делать? Говорите, если знаете! — выпалил Чуя, решив проглотить неуместную обиду. — Фукудзава-сан, помогите ему! — Если ты на машине, то у тебя должна быть аптечка, а в ней нашатырь, — услышал Чуя, — дай понюхать, и когда прийдёт в себя, быстро вези туда, где можно промыть ему желудок, а потом чаю дашь, только горячего и крепкого, и разотрёшь его хорошенько, чтобы кровь разогреть, и в тепло укутай. Чуя про себя поразился медицинским познаниям директора враждебной организации, но вспомнив, кем является его... пассия, понял, что нечему удивляться. Хотя, Чуе было невдомёк, что в школе телохранителей изучают оказание первой помощи при различных форс-мажорах с охраняемыми объектами. — А потом? Потом что с ним делать? Хороший вопрос, подумал Фукудзава, сначала пускай в себя пришёл бы, а потом уже будет «потом». — Потом перезвонишь, расскажешь как он. Чуя молча кивнул и сбросил звонок, и только потом понял, что его кивок не увидели, но махнул рукой и полез в аптечку за нашатырём.

***

Вонь. Какая же тошнотворная вонь лезет в нос! Резкая, противная, пикой проткнувшая мозг и заставляющая отшатнуться от источника вони. Этим же дышать невозможно, хотя, где-то он уже её слышал. Этот резкий запах определённо был знакомым. Откуда же он здесь, и где оно, это здесь? Глаза не хотят открываться, но сделать это надо, тем более, что надо всё-таки посмотреть, куда бы можно было свалить от этой вонючки, которую так настойчиво суют ему под нос, что он даже закашлялся от запаха ... нашатыря! Да, это нашатырь, он узнал его! Веки удалось разлепить, и слабо (отчего такая слабость?) шевельнуть головой, пытаясь отстраниться от горлышка бутылочки, из которой так отвратно несло. Рука не хотела подниматься, а то он бы уже давно убрал эту вонючку прочь от своего носа. Нашатырём же не дышат, им только отравиться можно. Он лишь простонал, желая сказать: «Да уберите же эту бутылочку!», но огромный неповоротливый язык отчего-то занял весь рот, и не желал его слушаться. Зато он различил силуэт, пытающийся... Да что же он пытается? Как же это? А! Привести его в чувство, вот что он делает. Значит, уже всё закончилось, уже можно приходить в себя? А что собственно закончилось? Это он, Фёдор! Любимый, я пришёл! Куда только? Значит, на том свете тоже приводят в чувство нашатырём? А это точно Фёдор? Что-то не похож. Перед глазами всё плывёт, да и темновато здесь. Хотя, может так и надо, не наш мир всё-таки. И этот голос, удивительно знакомый, но не... — Ну наконец-то! — донеслось как сквозь вату. — Я уж думал, не очухаешься! С приездом, красавец! Ты куда это намылиться собрался? Опять хернёй страдаешь? ...Не Фёдора голос. Голос, который он так хорошо знал, что меньше всего хотел бы услышать снова, тем более, на том свете. Как же здесь тесно! Какой он маленький, тот свет. А Чуя, выходит, тоже умер? Дазай застонал — ну почему Чуя? Где Достоевский? Он не к Чуе пришёл сюда, к чертям собачьим Чую! Где... — Где он? — прошелестел он непослушными губами. — Куда ты его дел? Сознание опять начало мутиться, но тут он почувствовал запах, другой, но тоже сильный, запах крепких сигарет, тоже знакомый, но явно не потусторонний. Затем резко пахнущие табаком губы коснулись его собственных, вялых и неспособных сопротивляться. Они настойчиво и дерзко вобрали его губы в себя и чужой язык раздвинул их, проникая в рот. Его целовали, так нагло, так беззастенчиво, как будто имели на это право. Ну нет! Он вдруг понял, что способен двигать руками, и что может оттолкнуть от себя Чую. Ну, или хотя бы попытаться. Блин, блин, блин! Опять не удалось! Не удалось уйти в другой мир, да ещё попасться в руки этому!.. Ослабевший кулак не смог даже ударить, а лишь провёл по плечу Накахары, почти нежно, но Чуя оторвался от его губ, и облизал свои. Глаза горели нестерпимо победным блеском. Он криво ухмыльнулся. Ухмылка была издевательской и торжествующей. — Ну, теперь-то ты точно в обморок не грохнешься! Колись, давай, родной мой, чего нажрался, и какого хрена топиться полез? Дазай почувствовал, что глаза защипало, и коснувшись рукой, ощутил на пальцах влагу. Он судорожно всхлипнул, но ничего не ответил, молча наблюдая за тем, как рыжий, не сводя с него насмешливого взгляда, набрал номер и поднёс к уху телефон. — Алло, Фукудзава-доно? Он в сознании, но в любой момент готов опять уплыть. Что вы там говорили делать с ним? В отравленном мозгу Дазая появилась мысль, что всё же, если он не умер, то попал в какую-то другую реальность. И в этой реальности Чуя имеет право его целовать, как свою собственность, называть родным, а Фукудзава мафиозный босс. Иначе с какого перепугу Чуя ему звонит? Прелестно! Где же тогда Фёдор? Может... Может о нём здесь и не слышали? Дазай с трудом пытался вслушаться в беседу, надеясь, что разговор прояснит ему ситуацию. Слава Богу, Чуя отчего-то не выключил громкую связь и он мог слышать каждое слово обоих говоривших. — Ты сейчас где? — осведомилась трубка знакомым голосом. — В машине, рядом с домом, — немедленно отозвался рыжий. — Так, давай неси его к себе! — говоривший явно волновался. Фукудзава, который волнуется? Точно другой мир. Параллельная Вселенная, блин. Ну, и как это поможет найти Фёдора? А может они здесь и не знакомы. И с Чуей у них, похоже, что-то... Нет! Пусть местный Дазай и позволял себе спать с этим рыжим недомерком, но ему-то это ни к чему. Он найдёт любимого и даже если в этом мире тот его не любит, он заставит себя полюбить во что бы то ни стало. Иначе и быть не может. — ... желудок ему промоешь, — бубнила трубка, — знаешь как? — Нет, — рыжий помотал головой, — чем промыть, водой, что ли? В трубке вдруг зашуршало и другой голос, тоже знакомый, но сонный, недовольно произнёс: — Любимый, ну что ты кричишь? Я только-только уснуть успел, а ты с кем-то разговариваешь. Дазай почувствовал, что его разум раздирается на части, как ветхая тряпка. Мори и Фукудзава? Любимый?! Какой же интересный мир! Не то, что его родной, где все друг другу враги, а Фёдор, его любимый, ушёл к праотцам. Он не понимал, что его психика, которую он постоянно пытался продемонстрировать, как хрупкую и слабую, на самом деле была крепче титановой стали. И вот теперь, она выстраивала ему защитную реакцию в виде фантастической версии, оберегая отравленный мозг от подлинного сумасшествия. Да и кто бы не сошёл с ума от событий последних дней. Шутка ли, босс Портовой мафии и глава Вооружённых Детективов... вместе? — Тебе Накахара звонит, он Дазая нашёл при попытке суицида, — терпеливо, как маленькому, объяснила трубка. Дазай перевёл взгляд на лицо Чуи. Лицо Чуи! Оно имело неподражаемое выражение, которое странно не гармонировало с тем предположением, которое выдал ему его воспалённый мозг. Оно покраснело и вытянулось, глаза, казалось, вот-вот покинут орбиты, а рот, ещё недавно так уверенно его целовавший, теперь был круглым, как у удивлённого ребёнка. Чуя невольно стал свидетелем такой интимной сцены, как пробуждение босса рядом с любимым, пусть хоть и заочно, и теперь ему было страшно неловко, словно он третьим залез в их постель и увидел босса голым... А если это чужой мир, то почему Чуя так смущён, если у обоих боссов ЭТО уже давно? Или это не чужой мир?