Влюбиться во врага

Мори вышел из кабинета Фукудзавы в полной прострации. За что ему это? Юки, его Юки, заставил его уйти, можно сказать, выгнал как собаку, да ещё про Фёдора такое сказал! Как знать, может он и прав? Может тому действительно нужен Ацуши, а Дазай только для отвода глаз, а может они нужны ему оба, кто знает. Если бы Мори мог просто спросить Фёдора об этом! Вот только нельзя. Даже заговорить с ним просто так нельзя. Наоборот, есть информация, что как раз в разговоры с ним вступать смертельно опасно, Достоевский сведёт своими речами с ума и заставит умереть. Вот такая у него способность. Так ему доложили, но правда ли это? Необходимо проверить эти сведения, и как можно скорее. Вот только как? Акутагава, похоже, что-то знает, он явно не всё сказал. Надо прервать их любезничанье с этим оборотнем, да расспросить поподробнее. И Тигра тоже, если получится. Мори буквально пролетел всё расстояние до выхода из здания, ничего вокруг не замечая. Очнулся от мыслей только уже на тротуаре и огляделся. Где же эта парочка? Ах, да, вот она! Стоят в обнимку, как ни в чём не бывало прямо посреди улицы, бесстыдники! Огай почувствовал укол зависти. Они-то могут вот так обжиматься, и им слова никто не скажет. А вот им с Юки никогда не упасть в объятия, даже там, где никто не увидит... Старый седой дурак! Уже голова сравнялась цветом с вершиной священной Фудзи, вот только в голове ничего не прибавилось! У них всё было взаимно, это же очевидно! Наверняка он до сих пор прячется по углам со слезливыми стишками и целует его портрет как чувствительный Ёсицунэ из-за разлуки со своей Сидзукой! А этот его знаменитый кофейный сервизик с гейшами! Мори его не забыл, и прекрасно помнит, что господин Фукудзава предпочитает из него не поить кого попало, да и притом, без важного повода. Мори остановился, подняв лицо к небу и закрыв глаза, постоял так какое-то время. Он сильно рисковал, но плевать на риски, если смысл его жизни только что послал его самым недвусмысленным образом. А затем двинулся к сладкой парочке.

***

Ацуши вышел из здания, верхний этаж которого занимало агентство, вслед за Акутагавой, не отрывая глаз от развевающегося края его чёрного плаща. Мафиозо шёл так быстро, что широкий низ плаща стелился за ним по воздуху, как грозовое облако, оставаясь всё же в виде плаща. Но крепкий и отдохнувший паренёк поспевал за ним, находясь в двух шагах позади. Акутагава слушал эти шаги за спиной и сердце у него подпрыгивало, как теннисный мячик. А душа замирала, заставляя уши ловить звук преследующих его шагов человека, который должен будет прямо сейчас решить его судьбу, да и не только его. Грудь сдавливал еле сдерживаемый кашель, как всегда несвоевременно появлявшийся в моменты волнения, и Рюноскэ комкал в руке платок, сдерживаясь, чтобы не раскашляться перед Ацуши. Но когда они вышли на улицу, он вдохнул сырой уличный воздух и не сдержался. Приступ буквально согнул его пополам, заставляя заходиться в жестоком кашле. Проклиная свою несчастливую звезду, бедняга мафиозо никак не мог остановиться, пока не выкашлял наконец то, что давило грудь. Он уже отирал рот платком, когда на его плечо легла ладошка в чёрной автомобильной перчатке без пальцев с овальным вырезом на тыльной стороне ладони, и мягкий голос произнёс: — Ну почему ты не лечишься, Акутагава? Это же очень вредно, не лечить такой кашель! Он может быть знаком серьёзной болезни, а ты даже не принимаешь мер... Акутагава завороженно посмотрел на два говорящих цветка, сейчас произносивших эти фразы с мягким укором и непритворным участием. Он хотел сказать, что он будет лечиться у доктора Мори, вот только наберётся решимости и попросит его обследовать, а то Мори ведь сейчас уже не врач, и отвлекать его на такие пустяки будет неудобно. Но слова почему-то как застряли в горле, так и не хотели его покидать. Ацуши! Его Ацуши смотрит на него, касается его и во взгляде нет ни ненависти, ни страха, а только одно лишь сочувствие и внимание. Он понимал, что виноват перед парнем, которого он раньше всё время пытался убить и который стоял перед ним сейчас, положив руку на его плечо. Мысленно Акутагава взмолился, чтобы он эту руку не убирал и молитвы были услышаны. Две разноцветные фиалки парили перед ним в воздухе, не приближаясь, но и не отдаляясь, как он того боялся. Он хотел бы понять, почему так происходит, с чего и когда эти два цветка под почти белыми волосами стали терять то самое жёсткое немримиримое выражение, с которым смотрели на него всегда? Он не мог знать, что мнение Ацуши о нём изменилось четыре месяца назад, после знаменитого крушения «Моби Дика», дирижабля Гильдии, чуть не упавшего на город. Там Акутагава спас жизнь Ацуши, дав повод Накаджиме задуматься о причинах этого поступка. Юный детектив не понимал мотива, двигавшего мафиози, пока Достоевский однажды не рассказал ему некую вещь, после чего всё сразу встало на свои места. Вот почему Ацуши без колебаний пошёл на этот разговор, уже предчувствуя, о чём и о ком он будет. — Ты хотел мне что-то сказать, я слушаю тебя, — произнёс тем временем Ацуши, вглядываясь в глаза Рюноскэ, стоявшего сейчас с лицом побитой собаки. Две широкие чёрные пряди волос с белыми концами, пучками закрывавшие уши, обрамляли бледное лицо грозного повелителя Расёмона. Он никого и ничего не боялся в жизни так, как сейчас трусил перед этим парнем, теперь так великолепно одетым, модно причёсанным и державшимся так уверенно как никогда раньше. Он должен был задать ему наконец этот грёбаный вопрос и получить ответ, сколько можно мучиться! Вот только как его задать? От волнения красные пятна проступили на щеках Рюноскэ. Он не знал как начать разговор с этим красавчиком с чёрной прядкой в очень светлых волосах. Совсем как на крыльях аистов, живущих далеко на Западе, в чужих краях. Акутагава видел таких по телевизору, в какой-то передаче про животных. Ацуши был, как живой аистёнок, залетевший по ошибке в эти места и превратившийся здесь в полосатого Тигра. Он его ожившая сказка, его тайный страх, его мечта, похоже начавшая сбываться. Ну, по крайней мере, с ним согласны пообщаться, если только он не сваляет дурака и опять нечаянно не выпустит Расёмона наружу. — С тобой всё в порядке? — Ацуши слегка приблизил к нему лицо и Акутагава наконец решился. Он взял в свою ладонь руку лежавшую на плече, и не выпуская её, спросил, слегка запнувшись: — А... А ты, ты как? С тобой всё хорошо? Может тебе... — он сунул другую руку в карман и порывшись там, вынул тёмно-лиловый предмет, величиной с детский кулачок, почти круглый, скорее похожий на пузатую каплю. — Витамины нужны? — закончил он и протянул это Ацуши. Тот недоверчиво уставился на странную, никогда не виденную им вещь. Что это? Какое-то секретное оружие? При чём тут витамины? Или это такая баночка для них, но тогда где же крышка? Что это вообще?! — Что это? — спросил Ацуши и перевёл взгляд на лицо Рюноскэ, по опыту зная, что это лицо точно солгать не сумеет. Акутагаву всегда отличало редкостное прямодушие, для мафиози большой недостаток, и сейчас на этом лице не было ничего, кроме искренней благожелательности и надежды хоть в чем-то стать полезным своему визави. Не лицо, а открытая книга! — Это инжир, возьми, он вкусный, — Акутагава сунул в руку ему лиловое с сизоватым налётом нечто. Из последних слов мафиозо можно было заключить, что ЭТО съедобно, но выросший в приюте Накаджима никогда не видел ничего подобного и не слышал о нём. Он повертел в руке непонятную штуковину и поинтересовался: — А как это едят? Мафиозо мысленно обругал себя за недогадливость. Как же он не догадался, что предмет его воздыханий, приютский воспитанник, никогда не видел такую вещь, как обычный инжир, а эти идиоты из Агентства даже не показали ему этого! Но тут он вспомнил, что, во-первых, членам агентства скорее всего было и некогда даже подумать о каких-то там показах, и в этом Портовая мафия тоже отчасти виновата, поскольку постоянно устраивала этому агентству весёлую жизнь. А во-вторых, среди тех идиотов, в первую очередь, это был должен сделать Дазай, а его идиотом считать не хотелось. Как-никак, всё же бывший учитель. И Акутагава вынул из кармана второй плод и стал чистить, показывая как это делается. Накаджима слишком хорошо знал врага, чтобы подумать, что инжир отравлен. К тому же, у него была, вышеупомянутая, причина доверять мафиозо, который ранее так упорно старался его разорвать на куски, а теперь то краснея, то бледнея угощал невиданным плодом. Акутагава надкусил странную мякоть, состоявшую из зеленовато-розовых сочных зёрнышек в обрамлении тёмно-лиловой, довольно толстой кожицы, похожей на банановую. Ацуши сделал то же самое со своим плодом и глаза его удивлённо расширились. — М-м-м! И правда вкусно! Вот только очень липко! — Ацуши стряхнул с руки в сторону зёрнышки , чтобы не запачкать новое пальто, и Акутагава протянул ему свой платок, чтобы тот вытер руки. Это было, конечно, не очень вежливо, но когда до мафиозо дошло, какой промах он допустил, было уже поздно отдёргивать руку. Он не подумал, что приютский воспитанник таким тонкостям не обучался и лишь это спасло незадачливого ухажёра от презрения на веки вечные за такой вульгарный жест. — М-можешь его потом выбросить, — пролепетал Рюноскэ, когда его платок был благодарно принят в качестве импровизированной салфетки для рук и засунут потом в карман. Мысленно Акутагава возликовал, что платок не выброшен, и восприняв это как хороший знак, воспрял духом. — Спасибо, — кивнул Ацуши, — я никогда такого не ел, очень вкусно. А ты всегда его в карманах таскаешь? — Да, — Рюноскэ опять зарделся, — я его с детства люблю. И... Он хотел наконец перейти к тому самому вопросу, ради которого здесь торчал на виду у всего города, как на витрине, рискуя попасть под пули снайпера, но его перебили. — А это правда, что ты следил за мной? — от взгляда двухцветных глаз закружилась голова и Акутагава пошатнулся. Ацуши пришлось поймать тощее тело Акутагавы в объятия, иначе тот мог упасть прямо на него. Глаза были теперь совсем близко. Рюноскэ едва нашёл в себе силы, чтобы кивнуть. Дурацкое прямодушие! Ну почему он не может дипломатично отвести глаза в сторону и дать ответ красивый и обтекаемый, как умеет это делать Мори-сан?! Бедняга не знал, что в этот момент Мори сам отбросил всякую дипломатию как ненужную вещь, и если бы узнал, то очень удивился. — Фёдор-сенсэй сказал мне, что ты в меня влюбился и поэтому следишь за мной, — обронил Ацуши и отвёл глаза от лица мафиозо, таким несчастным сразу стало это лицо после этих слов, что на него было просто жалко смотреть. Ни один, ни второй не знали, что только что упомянутый Накаджимой Фёдор, внимательно наблюдает за этой сценкой, притаившись за углом. Акутагава был бледен, как смерть. Он стоял с опущенной головой, словно преступник, ожидающий приговора. Акутагава был выше Ацуши и тот снова посмотрел на него снизу вверх своими чудными двухцветными глазами, по-прежнему продолжая поддерживать мафиозо, как будто тот в этом нуждался. И Рюноскэ выпалил прямо в эти глаза, как в воду прыгнул: — Правда, сущая правда, можешь делать со мной что хочешь, но не ошибся твой сенсэй! Ацуши только изумлённо покачал головой, затем вздохнул и опять спрятал лицо в этом белом жабо, запах которого ему ещё в первый раз понравился. Слова здесь были лишними. Акутагава понял всё и едва не задохнулся, веря и не веря своему неожиданному счастью и сам поспешил обнять Ацуши, поцеловав его в белокурую макушку. В этом положении их и застал Огай, потерянно выскочивший из здания, где на самом верхнем этаже, под крышей арендовало помещения Вооруженное Детективное Агентство. — О, я вижу, примирение состоялось! — усмехаясь заявил Мори, неслышно приблизившись к влюблённой парочке, ничего вокруг не замечавшей. От звуков этого голоса оба вздрогнули и отпрянули друг от друга. Мори стоял как всегда — руки в карманах, на лице улыбка, впрочем, на этот раз, очень старавшаяся походить на доброжелательную. Это уже было хорошим признаком. Чтобы Мори, надменный Мори унижал себя до того, чтоб улыбаться перед кем-то?! А Мори, кажется и правда был рад, что эти двое дали волю чувствам. Он хлопнул Акутагаву по плечу и, глядя в глаза Ацуши, заявил: — Нехорошо вот так стоять на глазах у толпы. Предлагаю продолжить разговор вон в том кафе, заодно и отметим ваше примирение. И учтите, молодой человек, что отказы не принимаются! Он снял руку, и пошёл в сторону кафе, уверенный, что те двое следуют за ним, и не ошибся. Фиолетовые глаза за углом вспыхнули ненавистью и торжеством, когда провожали взглядом эту троицу, скрывшуюся за дверью кафе. Всё шло по плану, даже лучше, чем он ожидал. Завибрировал телефон. Фёдор достал его из кармана — Дазай. Он волновался, как всё прошло, Фёдор заверил его, что всё в порядке. На это заявление трубка помолчала, а потом произнесла: — Не стоило тебе так подставляться, пожалуй. Федь, это опасно! Мало ли что... — Осаму, ты не понимаешь, — перебил Достоевский, собственной персоной наблюдавший за сценой, произошедшей перед Агентством, — ты даже не представляешь, как рады были твои ученики объясниться друг с другом. Трубка помолчала, затем из неё донеслось: — Ну ладно, если всё уже закончилось, то ты там не задерживайся, неспокойно мне что-то. Я конечно, не твоя нянька, но и не чужой человек, и за тебя, между прочим, волнуюсь! — Я тебе хотя бы сказал, куда и зачем еду, а ты тогда сбежал тайком, — парировал Достоевский, — хорошо, что я вовремя подоспел, а то бы быть беде, и ничего бы ты не сделал. — Ладно, прости меня ещё раз. Я тебе конечно благодарен за тот раз, но возвращайся поскорее, я правда волнуюсь. Очень! Нотки в голосе возлюбленного звучали обеспокоенно-просительные и Фёдор улыбнулся, довольный собой. Это тоже входило в его план, план божественный и потому безупречный. Теперь бы только дождаться, пока они все выйдут, и можно будет приступать к следующей части.

***

Странная троица вошла в кафе на первом этаже здания, где агентство занимало последний этаж, и заняла свободный столик, даже не заметив, как вытянулись лица официантов и выскочившего из подсобки хозяина. Йокогама большой город, но Мори многие предприниматели знали в лицо, так как не раз уже сталкивались с ним. В большом портовом городе иначе и нельзя. Там всё, практически, завязано на трафиках, проходящих через порт, поэтому такие люди как Мори должны получать приоритетное обслуживание. Теперь хозяин со страхом и почтением смотрел на этот столик, где сидел их постоянный клиент вместе с двумя, никогда здесь не бывавшими, но очень известными людьми. Мгновенно туда был отправлена официантка, принёсшая с максимальной быстротой заказанный Мори кофе. Акутагава и Ацуши за столом уселись рядышком и ничего не заказали. Внезапно Акутагава дёрнулся, и нырнул в карман рукой, вытаскивая вибрирующий телефон. В ответ на вопросительный взгляд Мори он бормотнул: «Куникида», покосившись на то, как расширились от удивления глаза Накаджимы. Глава Портовой мафии молча кивнул, прищурив глаза, и Акутагава отошёл в угол, чтобы переговорить с позвонившим, стараясь быть как можно тише. Мори отпил из чашки, мысленно отметив, что кофе недурён для такой забегаловки и уставился на Ацуши, приняв свою коронную позу — подбородок на скрещённые пальцы, локти на столе, руки образовывают арку с острыми углами. Бедный, бедный перепуганный мальчик! Он сидел напротив мафиозного босса, не просто зажатый, а буквально завязанный в узел! Сам Мори, великий и ужасный, сидит и смотрит на него изучающим взглядом, словно впервые видит, а он, Ацуши, должен здесь сидеть как дурак, и... Тут за столик вернулся Акутагава, который за время короткого звонка даже не успел ничего сказать, а только молча слушал, и при этом у него было такое странное лицо, что Ацуши уже не знал, что и думать. Два цветка умоляюще взглянули на Акутагаву, тот нащупал под столом его зажатые между коленей ладони и положил на них свою руку успокаивающим жестом. На его лице играла странно-умиротворённая мина, и если бы он не был таким хмурым, то можно было бы поклясться, что он... улыбался. Ацуши покосился на него с благодарностью, и руки не выдернул, но продолжал сидеть в прежней позе. Ему было очень неловко, что он вынужден сидеть здесь, у всех на глазах, да ещё в такой компании. И этому Мори явно что-то надо, ведь не просто же так он его сюда позвал. А Мори сидел как на иголках, с большим усилием сдерживая эмоции, бурлившие внутри. Он не заметил, что причёска у него слегка растрепалась оттого, что ему пришлось уворачиваться от наскоков Фукудзавы. Прядь волос упала на лоб, совсем как у Фёдора, и теперь из-под чёрных волос на Ацуши смотрели аметистовые глаза, до боли похожие на другие такие же. Вот только эти были старше, в лёгкой паутинке гусиных лапок, но боль, которую пытался замаскировать их хозяин, точно так же плескалась на их дне, как и в тех, молодых глазах. Ацуши так удивило собственное открытие, что он даже бояться перестал. Быть не может! Неужели грозный Мори снизошёл до такой мелкой сошки, как он, Ацуши, для того, чтобы расспросить о своей молодой копии? Его обострённая интуиция подсказывала ему, что эта схожесть существует неспроста, вот только вряд ли эти двое общаются между собой. Молодой детектив не хотел выглядеть дураком, и не стал лезть к мафиозному боссу со своими догадками, которые, к тому же, могли оказаться и ложными, но его настойчивый взгляд привёл Огая в замешательство. Босс беспокойно поёрзал на мягком стуле, поймав на себе настороженный взгляд Акутагавы. Этот взгляд его разозлил и заставил собраться. В самом деле, Фукудзава Фукудзавой, но нельзя так распускаться перед этим мальчишкой, а то он так ничего про Фёдора не узнает, лишь напугает этого юнца окончательно. — Что ты так смотришь на меня, Ацуши? — Мори подпустил в свой голос как можно больше доброжелательности. — Ты можешь меня не бояться, я не причиню тебе вред. Да мне и твой Акутагава не даст, — прибавил он не без ехидства. Акутагава нахмурился, но руки не убрал, лишь ободряюще сжал пальцы Ацуши под столом. Мори лишь ухмыльнулся, Ацуши опустил взгляд. — Так что же там происходило с тобой, Ацуши, у этих «Крыс»? Что там делал с тобой этот Фёдор, ну или ты у него? — продолжил попытки разговорить юного сыщика мафиозный босс. Ацуши молча уставился на покрытую уныло-серым пластиком столешницу, и Мори начал терять терпение. — Да что ты молчишь, мальчик, я же не кусаюсь! Если тебя даже Акутагава, — ухмылка и кивок в сторону Рюноскэ, — не съел, то... Ацуши вдруг решительно поднял подбородок и спросил Мори в лоб: — Прошу прощения, Мори-сан, но вы хотите знать, не обидел ли меня ваш родственник, не так ли? Смею заверить, что никто меня есть не собирался, наоборот, меня там лечили, одевали и хорошо кормили, очень вкусно, — анютины глазки невинно смотрели в мгновенно ставшие растерянными глаза, казалось до того, состоявшие из одного фиолетового льда. Но теперь льдинки в глазах Мори стремительно таяли, растопленные подступившим замешательством. Вот только вода из них не прольётся. Мори, всё же, не Фёдор, он старше, и плакать перед ним не станет. — О чём это ты, ради всех богов толкуешь, какие родственники? — вырвалось у него. — А разве вы никогда не видели Фёдора-сенсэя, Мори-сан? — Ацуши смутился. — Прошу простить мой неуместный вопрос! — он отвесил лёгкий поклон, слегка приподнявшись из-за стола и снова усаживаясь. — Но между вами такое сходство, что я принял вас с ним за родственников. Примите мои глубочайшие извинения, если это не так, Мори-сан! Я сболтнул лишнее, и меня может оправдать только моё неведение и приютское детство. Меня не очень учили манерам, но я был бы горд иметь такого родственника, как он... Мори метнул на Акутагаву уничтожающий взгляд, смысла которого Рюноскэ не понял, и от этого ещё больше насупился. Он никогда особо не приглядывался ни к Фёдору, ни к своему боссу, и только теперь, после слов Ацуши, понял, что ему казалось странным всё это время. В самом деле, они же как двойники! Только один постарше, другой помоложе, и одежда разная. А босс ведь, и правда, его никогда не видел, осенило Акутагаву. Но тогда выходит такой карамболь, почище бильярда! Нет, понятно, в молодости босс отшельником не был, грехи молодости это такая вещь... Но Боже Всемогущий, что же тогда получается?! Акутагава поднял глаза. Его последние размышления заставили по-новому посмотреть на своего босса, он даже кашлянул от волнения, изумлённым взглядом глядя на Мори, который теперь сидел с пришибленным и злым видом. Мори, как ни сердит был на своего помощника за отсутствие портрета Достоевского, всё же понял, что если не знает до сих пор, как тот выглядит, то винить в этом должен только себя и постарался взять себя в руки. — Нет, Ацуши, мы не родственники, но ты на редкость проницательный юноша, Акутагава сделал отличный выбор, да и Юки в тебе не ошибся. — Мори наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. — Я собственно, хотел уточнить ещё вот что... — он сделал паузу, затем продолжил, — хотел поинтересоваться, как там поживает мой бывший ученик и ваш учитель, мои дорогие ребятки? — Если вы про Дазай-сана, — тут же обрадовался возможности сменить тему Ацуши, — то Фёдор-сенсэй к нему очень хорошо относится, у них всё хорошо, а вас, Мори-сан, я очень хотел бы попросить, усмирите пожалуйста своего подчинённого, чтобы он не обижал Дазай-сана, не причинял вреда здоровью моего, — тут Ацуши покосился на Рюноскэ и закончил, — моего семпая. Акутагава запрещал раньше Накаджиме называть Дазая так, ревниво считая того только своим наставником, хоть и в мафиозном прошлом. Он хотел было снова нахмуриться, но передумал. Ладно, пусть его! Это же Ацуши! На него нельзя сердиться, тем более, что и для него Дазай теперь тоже бывший наставник. — О ком ты говоришь? — прозвучал вопрос Огая. — Я о Накахаре, Мори-сан. Накахара Чуя недавно сильно расстроил Дазай-сана и теперь он плачет и кричит во сне, — юноша смотрел так просительно и наивно. Мори выгнул бровь, Акутагава засопел и сжал ладони юноши так сильно, что тот вскрикнул, а Акутагава закашлялся. — Каким образом Чуя расстроил Дазая до слёз и как давно это было? — моментально отреагировал Мори. — Неделю назад. Я только-только попал в жилище Фёдора-сенсэя, — ответил Ацуши. — Чистая правда, босс, он туда попал неделю назад, — влез Акутагава и поймав убийственный взгляд Мори, стушевался: — Простите, босс. Мори снова повернулся к Ацуши: — Я слушаю тебя очень внимательно, Ацуши, что сделал ему Чуя и откуда ты знаешь, что он плачет по ночам? — Фёдор-сенсэй сказал, они подрались, а что Дазай-сан плачет, я сам слышал, их спальня у меня за стеной была, а в стене вентиляция, — пояснил Ацуши, — Фёдор-сенсэй попросил меня об этом с Дазай-саном не говорить, он сам сказал, что это Накахара обидел Дазай-сана, а теперь ему снятся кошмары. Мори даже в лице переменился. — И каков же был на этот раз предмет этой драки, если Осаму не может нормально спать? — Мори вперил в Ацуши острый внимательный взгляд. — Они и раньше только то и делали, что собачились, но сон Осаму... Мори внезапно замолчал. Сон Дазая, пока он состоял в мафии, вообще был под большим вопросом, поскольку тот постоянно пытался убить себя, ещё тогда страдая бессонницей и кошмарами. — А как насчёт попыток суицида, — спросил Мори, — он их делал после драки с Чуей? Ацуши покачал головой. — Ни одной. Так Фёдор-сенсей сказал, а на Дазай-сане даже бинтов не было, пока он к Накахаре не попал, потом опять появились. Он одним духом выпалил это и умолк, опустив глаза на столешницу. Может ему и не надо было рассказывать об этом, но Дазай-сана очень было жалко. Да и Фёдор-сенсэй видно, что переживает, а сделать ничего не может. Ацуши поднял голову. — Поймите, Мори-сан, я не хотел бы об этом говорить, но мне их обоих просто жаль, они оба такие хорошие люди и им хорошо вместе, это было видно. Он опять замолчал. Мори смотрел сквозь него, в лице его не было ни кровинки. Достоевский похож на него? Что за... И Акутагава ничего не сказал... Родственники! Был у него когда-то давно роман с одной русской. Красива была чертовка, не передать! И умна. Но характер... Совсем не похожа на покладисто-хитрых японских женщин. Она была как горячая струя, как глоток ветра, как цунами! Налетела, всё разрушила и исчезла. А он потом долго восстанавливался после тех разрушений, да так и не смог восстановиться, как ни пытался. Все женщины с той поры были для него пресными, как бессолевая диета, но и позволить женщине управлять собой он не мог. Он вообще больше не мог ничего и ни с кем. Даже думал, что стал импотентом, с головой ушёл в работу, не жалея этой самой головы. А потом появился Юки. Его прекрасный среброволосый Юки-сан, показавший ему всю прелесть мужской любви. Появился и пропал, тоже как цунами, из ниоткуда. И ему пришлось материализовывать Элис, сделав её возможно более похожей на... Слабая замена, ведь на неё можно было только смотреть. Мори не замечал, что сидит, уставившись невидящим взглядом в одну точку и шевелит губами. Ацуши и Акутагава переглянулись и Рюноскэ окликнул его: — Босс! Босс, что с вами? — А? — Мори очнулся от своих воспоминаний, и посмотрел на сидящих рядом. — Сколько ему лет, этому Фёдору, вы не знаете, вы оба? — У вас в досье всё есть, босс, — ответил Акутагава, — там же и фотография была. Тут он опять закашлялся. На него всегда нападал кашель, когда он начинал волноваться. Мори сжал губы. Может и была, да вот только вчера пересматривал, а её как тайфуном смело. Нету! Когда ему принесли это досье, он собирался его просмотреть, но его как раз отвлекли, и он спрятал досье в сейф. И было ли там фото Достоевского, он так и не увидел. Но раз Акутагава говорит, значит было, он его и приносил. И понадобиться оно могло только одному человеку в этом городе, только он мог пробраться в офис мафии и в сейф залезть, и знал, что ничего ему за это не будет. Кроме наказания любовью. Вот только, похоже, сынок унаследовал полностью характер своей маменьки, и Осаму ждёт то же что и его самого — его тоже бросят... Мори поймал себя на том, что думает о Достоевском, как о сыне той своей давней пассии. И о своём тоже, хотя это ничем не подтверждалось. Пока не подтверждалось. Он ещё даже его не видел, даже фотографии нет в досье, ну да ладно, неважно. Мори не знал, что на самом деле он напрасно грешит на Дазая. Пропажа портрета Достоевского была делом рук Накахары, причём совсем недавно, буквально на днях. А ещё он не знал, что весь этот разговор подслушивается от первого до последнего слова, да и вообще он сам уже давно и прочно у этого самого русского стоит на прослушке. Мори решительно поднялся. — Благодарю за важную информацию. Акутагава, прощайся, и мы уходим! — и двинулся к выходу, привычно выслушав донёсшееся вслед: «Да, босс!». Акутагава наклонился и порывисто обнял Ацуши, неловко запечатлев на нежной щёчке юноши торопливый поцелуй и пробормотал на ушко: — Я приду сегодня ночью, где-то в десять, может в одиннадцать, раньше не получится. — Куда ты придёшь? — вскинул светлые бровки Накаджима, — А Кёка? — Забыл сказать, — торопливо проговорил Акутагава, — ты теперь живёшь в бывшей комнате Дазая, Куникида распорядился, звонил. А я туда потом ещё вещей натаскаю, так что в шкафу ты больше не ночуешь. Ну всё, — подвёл он итог разговора, — возвращайся к себе, Тигр, и жди, я точно буду! Он быстро коснулся губами на сей раз виска Ацуши и поспешил догнать босса, который уже вышел из кафе и направлялся к машине. Раскрасневшийся Ацуши завороженно посмотрел ему вслед, качая головой. Надо же! Вещей натаскает... С Куникидой по поводу комнаты спелись... И когда успел? И Куникида... Сам позвонил! Совсем он даже не злой. Заперфекционированный просто. Фёдор, слышавший всё, что было сказано в кафе, бегом кинулся к своей «Хонде», чтобы его не застукали здесь. Уже стемнело, и он включил фары. План идёт без сбоев, и даже то, что из-за замечания Ацуши мысли Мори приняли несколько другое направление, только помогало ему осуществиться. Теперь интерес Мори к нему предельно обострён, главное попасться в нужный момент, и дело будет в шляпе! И чтобы Дазай не узнал, а то ещё помешает. Мори какое-то время ехал молча, пытаясь переосмыслить всё услышанное. Акутагава так же молча вёл машину, время от времени косясь на босса, но нарушить молчание не смел. Наконец, Мори не выдержал. — Что ты думаешь о том, что Достоевский притащил к себе Ацуши и держал его у себя целую неделю? — Его об этом Дазай-сан попросил, наверное, — мурлыкнул Рюноскэ, весь во власти своих мечтаний по поводу будущей ночи. — Да ладно, Дазай прямо свет в окошке! — ядовито ухмыльнулся Мори. — Акутагава, очнись! Ты совсем память потерял, забыл, что Достоевский никому и никогда не позволяет управлять собой? — Так любовь же, босс! — широкая улыбка расцвела на лице Рюноскэ. Мори только головой покачал: — Ты совсем уже рехнулся, мальчик мой? Думаешь, в любви все одинаковы? Да и что для Достоевского любовь? Не более, чем средство для достижения целей, понятных только ему. Очнись, прошу тебя ещё раз! Для него люди — мусор, бездумные марионетки, он же мнит себя богом, ни более, ни менее, какая любовь?! Мори развернулся к нему корпусом. Акутагава, продолжая смотреть на дорогу, осведомился: — А по-вашему, зачем ещё ему нужен был Тигр? Он же любит Дазая, вы сами слышали, а Дазай за Ацуши переживает, вот он и... — Не всё так просто, мой мальчик, — перебил его Мори, покачав головой, — то что ты слышал от Ацуши, это только слова самого Ацуши. Он слишком чистое и наивное создание, ты должен это учитывать! — Я знаю, босс, — благодушная ухмылка, столь непривычная для вечно хмурого Акутагавы, никак не хотела сходить с его лица, ему даже кашлять не хотелось. Мори посмотрел на подчинённого с жалостью. Ну что возьмёшь с влюблённого дурачка? Он вздохнул и сказал: — Ты же сам слышал, Дазай стал плохо спать по ночам, он и этому русскому спать мешает, криками своими надоел, а тут новая игрушка, юная, свеженькая и по ночам не вопит. Мори замолчал, давая возможность Акутагаве переварить услышанное. Акутагава наконец понял, на что намекает босс и даже надавил на тормоз от этой мысли. — Вы думаете, он на Ацуши нацелился? — спросил он с внезапно помрачневшим лицом. — Боги мои! Какой же ты сам ещё ребёнок, Рюноскэ! — произнёс Мори, впервые называя его по имени. — У тебя парня уводят, а ты всё в розовом свете видишь! Да и Дазай может пострадать, или это тебе безразлично? Ты свидание своему Ацуши назначил? Акутагава кивнул и, сглотнув комок в горле, проворчал: — Куникида звонил. Он в бывшей комнате Дазай-сана будет жить. Мори продолжил развивать свою мысль. — Ну, тогда ты рискуешь, прийти на свидание и никого там не застать! Фёдор-сенсэй ведь такой хороший человек, просто слов нет! Только на остальных хороших людей ему плевать, у него сердца нет, и никогда не было, — Мори поджал губы, всем своим видом показывая, насколько он осуждает поведение Достоевского и его образ мыслей. Акутагава смотрел прямо перед собой, руки он снял с руля и они лежали у него на коленях. Тихо, еле слышно вибрировал невыключенный двигатель. Белые плоёные манжеты высовывались из-под рукавов чёрного плаща Акутагавы, почти сливаясь цветом с кожей рук, нижняя губа его мелко дрожала. Затем на него снова напал приступ кашля. Прокашлявшись, он отдышался, всё так же глядя в темноту за стеклом. — Босс, — произнёс он бесцветным голосом, — я знаю где его логово, я проследил. Мори удовлетворённо улыбнулся. Наконец-то! — Я знал, мой мальчик, что ты мне не всё сказал, — заметил он с притворной кротостью, — я слишком хорошо тебя знаю, и не ошибся в этом. Акутагава положил руки на руль. — Я повезу вас туда! Немедленно, — процедил он и стронул машину с места, подсвечивая фарами дорогу. Снаружи разыгрался ноябрьский ветер и было видно, как последние жалкие листья носятся в воздухе под его безжалостным холодным дыханием. На ветровое стекло прилепился жёлтый лист и Акутагава с каким-то остервенением надавил на кнопку включения дворников, чтобы убрать его. Машина петляла как разъярённая змея, несясь по переулкам вечерней Йокогамы навстречу главе «Крыс». Акутагава заметил «Хонду» первым. — Это он, босс! — вырвалось у него. — Он нужен мне живым! — приказал Мори, и Акутагава кивнул: — Понял, босс! — выдохнул он, и рывком вывернул руль, бросая машину поперёк дороги. «Хонда» затормозила перед препятствием, но, против ожиданий, не стала сдавать задом, чтобы отъехать и скрыться. Наоборот, её водитель заглушил мотор. Мори, даже не успев подумать, почему от него не бегут, выскочил из машины, как мальчишка, Акутагава последовал его примеру. Вдвоём они подошли к машине Достоевского, окружив её с двух сторон. Мори опасался только одного, вдруг в темноте Акутагава обознался, и внутри не Достоевский. Мори поднял руку, чтобы постучать в боковое стекло, но оно съехало вниз, опередив его. Мори жадно впился глазами в того, кто открылся его взгляду в освещенном салоне «Хонды», и разглядев, непроизвольно отшатнулся. Словно сойдя со старой фотографии, молодой Огай, зачем-то напяливший тёплую меховую шапку с длинными ушами, обжёг босса мафии ледяным взглядом из-за руля этой машины, словно в сцене из какой-нибудь пьесы абсурда. — Кого я вижу! Сам босс Портовой мафии передо мной. Чем обязан? Холодный голос, прозвучавший из салона, должен был бы отрезвить его, но внутри у Мори всё сжалось от обиды и непонятной вины. Боги! Да тут и анализа не надо! И он столько лет жил, и ничего не знал! Тогда понятно, почему они воюют... Сын... Родной, единственный, который должен был стать самой большой его гордостью и самым большим сокровищем, из-за насмешки богов теперь наибольший враг его организации и проклятие всего мира. Одна «Ночь Мёртвого Яблока» чего стоит... Мори почувствовал странное и горькое удовлетворение. Правильно, сынок, воевать так со всем миром, ну как же иначе, его кровь! Обидно только, что эта частичка его крови хотела бы пролить (и пролила) много крови других людей, в том числе и кровь того, кто породил его. И здесь незнание ничего не меняет, хотя была робкая надежда, что невольная вина может иметь другое искупление... На помощь пришёл Акутагава. Видя, что босс в ступоре, он взял на себя смелость заговорить вместо него: — Выходи из машины, Достоевский! Босс хочет поговорить с тобой. Порыв ветра взлохматил волосы Мори, со стороны гавани донёсся протяжный и басовитый гудок какого-то судна, в темноте прозвучавший особенно зловеще. Острые плечи в тёплом пальто с меховой оторочкой зябко передёрнулись. — Там такой ветер, так сыро и холодно. Но вы ведь уехать всё равно не дадите, вы, оба. Акутагава уже пробил колесо, не так ли? Губы русского зазмеились в ядовитой усмешке. Акутагава насупился. Босс не приказывал ему делать этого, но если не сделать, враг убежит. Да и босс, похоже, не возражает. Дверца открылась и враг всея Йокогамы ступил на полотно дороги. Мори отступил, давая ему выйти, и когда тот вышел, поразился какой он высокий. Почти на голову выше Мори, и гораздо тоньше, худее него. Редкий японец достигнет такого роста, видимо материнские гены, успел подумать Огай, и услышал: — Раз моя машина испорчена, говорить будем в вашей. Я не намерен простужаться на этом ветру из-за чрезмерно исполнительного придурка. И он, без тени трусости, шагнул к джипу Мори, не дожидаясь ответа. Акутагава скрипнул зубами: — Босс, можно я его придушу?! Мори усмехнулся. — Не сейчас, мой мальчик, в машине, всё в машине. Он уже пришёл в себя от первого потрясения и оценивая эту ситуацию, находил её даже забавной. Достоевский по-хозяйски уселся на заднее сидение, и когда Мори занял место рядом с ним, спросил: — Ну, так о чём пойдёт разговор?

***

Когда Ацуши вошёл в офис Агентства, на него сразу же набросился Куникида. — Где ты шатаешься?! Тебя уже директор заждался, обыскались все, я испереживался вконец! Мы уже думали, тебя похитили эти бандиты. Анютины глазки подарили замдиректора наивно-невинный взгляд. — Меня никто похищать не собирался, Куникида-сан, но за беспокойство всё равно спасибо. А к Фукудзаве-сама я уже иду, вы правы, нехорошо заставлять руководство ждать себя. С этими словами Ацуши, потупив глаза, проскользнул мимо Куникиды, хватавшего ртом воздух, но так и не успевшего ничего сказать. — Присядь, Ацуши, — кивнул директор агентства вошедшему, и показал рукой на один из диванов. Сервиз с танцующими гейшами продолжал быть украшением стола. Фукудзава уселся напротив, налил кофе в чашку и пододвинул её к Ацуши. — Пей, — это прозвучало как приказ, но Ацуши, посмотрев на него своими чистыми глазами, покачал головой. — Только если вы тоже будете, Фукудзава-сама. Выражение лица директора оставалось привычно каменным, но чашку он взял и ароматным напитком её наполнил. — Пей, — повторил он уже немного мягче, и отпил из своей чашки, держа её, словно пиалу для чая, всеми пальцами под донце. — Фукудзава-сама, можно я тогда пальто сниму? — осведомился Накаджима, и не дожидаясь ответа от изумлённого Фукудзавы, снял его и положил на спинку дивана. Но чашку всё же взял за ручку. Они молча поглощали кофе, казалось, всецело занятые этим процессом. — И где ты был? — наконец спросил директор. — Когда? Только что? В кафе, Фукудзава-сама, — ответ был откровенным и чистосердечным. Фукудзава поднял брови: — Кофе пил? — Нет, — помотал головой Ацуши, — мы там разговаривали. — С кем? О чём? Сколько времени? Рассказывай всё подробно, почему я должен из тебя это вытягивать? — Мы там были втроём с Акутагавой и Мори-саном. Мори-сан пил кофе, мы ничего не пили... С Акутагавой, — уточнил он. — Я уже понял, что с Акутагавой, — буркнул Фукудзава. — Говорили о чём? — О Дазай-сане, о Фёдоре-сенсэе, о том, что я видел у них... И о том, что Дазай-сан и Накахара, исполнитель из Портовой мафии опять подрались. — Я знаю, кто такой Накахара, — раздражённо перебил директор,— и они постоянно дрались, сколько знают друг друга. Это всё? И, получив в ответ утвердительный кивок, задал новый вопрос: — Где ты пропадал всю эту неделю? И что с тобой там происходило? Ты хоть понимаешь, что для сотрудника Вооружённого Детективного Агентства пропасть на неделю без предупреждения непозволительная роскошь? — Я потерял сознание на улице, а потом предупредить вас не мог, у меня отобрали телефон, — личико Ацуши светилось простодушием. — Я был там, где живут Фёдор-сенсэй и Дазай-сан. Они лечили меня, а потом Фёдор-сенсэй привёз меня сюда, вот и всё. Вы не подумайте, Фукудзава-сама, Фёдор-сенсэй очень хороший человек. Был бы он плохим, не стал бы просто так со мной возиться. Накаджиме вдруг вспомнился один разговор с Достоевским, когда тот сказал ему однажды: «Правильно ведёшь себя, мальчик. Показное простодушие — лучшее оружие для тебя. Ты ведь далеко не так глуп, как хочешь казаться, но твой собеседник ловится на эту удочку и говорит тебе больше, чем хотел бы, уверенный в том, что ты всё равно ничего не поймёшь. Рядом с тобой он чувствует себя мудрым и проницательным, настоящим суперменом. Даже, — здесь Фёдор позволил себе усмешку, тонкую и снисходительную, — даже если он внезапно обнаруживает, что все барьеры уже сняты». После этих слов он подозрительно быстро выскочил из комнаты, как будто Ацуши собирался за ним погнаться. Накаджима понял тогда, что Фёдор поспешил уйти, потому что боялся опять не удержать на лице маску холодного превосходства, которая в присутствии Ацуши почему-то никак не хотела там держаться. Фукудзава опять наполнил свою чашку, покосился на Ацуши, нахмурился, и вдруг взял её за ручку, как Накаджима. Он отпил из чашки, опустив туда глаза, словно хотел там найти ещё ответ на какой-то вопрос, а затем поднял на Ацуши колючий взгляд, от которого у парня мурашки пробежали по спине. — А что ещё хотел от тебя Мори? Только не говори мне, что он давал вам с Акутагавой своё благословение. Ты детектив, он мафиози. Что у вас может быть общего в жизни, да ещё у такого чистого и невинного создания, как ты? Ты и этот убийца, хуже сочетания не придумаешь, не говоря уже о том, что вас ничего с ним не может объединять, кроме непотребств, творимых в постели, когда там оказываются двое мужчин! Выпалив эту гневную тираду, Фукудзава сделал большой глоток кофе, с абсолютным сознанием своей правоты. Ацуши сидел как громом пришибленный. Вот это да! Никакое простодушие не способно пробить эту броню. Столь трезвую и холодную голову таким не обмануть, и никакие доводы не помогут отвертеться. Он не зря стоит во главе Агентства, с ним такое не пройдёт. Но как же Ацуши тогда защитит то, что хочет подарить ему Рю, единственный человек в мире, которому он точно не безразличен, и очень-очень нужен? Мысли в голове Ацуши заметались, как перепуганные птицы. Ацуши не хотел покидать Агентство, как Дазай. Но о том, что же теперь будет, когда они с Рю будут вместе, он ещё не думал, а ведь это и правда проблема! «Вы точно правы, Юки-сан...» — промелькнуло у парня в голове, и внезапная догадка, уже вторая за этот вечер, пронзила мозг Накаджимы — Юки-сан! С чего бы это боссу мафии называть Фукудзаву столь интимно, употребив ласкательно-уменьшительное имя? А тот сразу рассердился и поволок его довольно грубо в кабинет, от глаз подальше... Ацуши, озарённый внезапной догадкой, посмотрел прямо в глаза Фукудзаве и всё так же прямодушно заявил: — Вы абсолютно правы, Фукудзава-сама! Мы ещё говорили об одной большой проблеме Мори-сана. — Он сделал крошечную паузу, взвешивая слова, а затем заявил, — эта проблема может стать проблемой для всего города. — Ну! Я тебя слушаю! — Фукудзава подался вперёд. — Я прошу простить меня, Фукудзава-сама, — Ацуши залпом допил свою чашку, — но я не имею права о ней говорить. Лучше бы вам самому с ним об этом побеседовать, он очень этого хочет. Он поставил пустую чашку на столик, и поднялся. — Прошу простить меня, Фукудзава-сама, но я не имею никакого права вмешиваться в личные, — он подчеркнул это слово, — отношения моего начальства. Мне бы со своими разобраться. С этими словами он взял пальто, поклонился и вышел. А остолбеневший от такого непривычного поведения своего сотрудника Фукудзава, очнулся, злобно ощерился и с остервенением швырнул дорогую фамильную чашку с гейшами о стену кабинета .

***

Накахара вошёл в кабинет босса, сначала разминувшись в дверях с мадам Коё, подарившей ему на прощание улыбку гремучей змеи и изящно взметнувшей шлейф ленточек на зонте, прежде, чем милостиво почтить всех своим отсутствием. Босс сидел за столом в обычной своей позе, но лицо его не было бесстрастным, как обычно. Оно казалось постаревшим на десять лет, в глазах застыла какая-то вселенская скорбь, и это выглядело пугающе и непривычно для вошедшего. Бронированные жалюзи на огромных, от пола до потолка, панорамных окнах кабинета были задвинуты, создавая в кабинете иллюзию уюта и интимности. Да и на что там было смотреть! Ну да, ночная Йокогама с высоты птичьего полёта ещё то зрелище, но Мори сейчас было не до зрелищ. Да и смотреть на этот пейзаж он предпочитал преимущественно при дневном свете. Он вообще недолюбливал темноту, хотя и был боссом такой организации, которая предпочитает заниматься тёмными делами. — Вызывали, босс? — Чуя нетерпеливо потоптался на ковре. — Что-то срочное? Огай не спешил. Он уже в который раз разглядывал это тщедушное создание с копной рыжих волос, собранных сзади в хвост, и поражался тому, как в такой, вроде бы, слабой, непрезентабельной оболочке может жить такая мощь, с которой не под силу справиться ни одному человеку в мире. Ни одному, кроме... — Накахара-кун, я хотел поговорить с тобой об одном деле, о котором никто не должен знать, кроме нас с тобой. Чуя подобрался, он был весь внимание. — Секретное поручение, босс? — и получив кивок в ответ, со рвением заявил: — Поручайте, босс, я всё исполню! Мори бросил на него острый и внимательный взгляд. Руки его были без перчаток, и он нервно тёр ими друг о друга. Чуя поразился, насколько изменился босс всего лишь за прошедшие полдня. Перед ним был какой-то новый Мори, совсем другой человек, знакомый незнакомец. — Я хочу поручить тебе кое-что, касающееся Дазая, — произнёс Мори, глядя на своего исполнителя. Внутри у Чуи всё закипело и он, чтобы не выдать себя взглядом, уставился на носки своих шикарных лакированных туфель, бликовавших так, что смотреть было больно. Ярость и боль, мгновенно вспыхнувшие в мозгу Чуи, были столь огромны, что затуманивали разум. Он что, посмеяться над ним решил, этот его босс? Да он слышать не может об этом ублюдке, и лучше бы при нём это имя вовсе не упоминать! Как напоминание, опять неприятно заныл затылок, место, куда пришёлся удар, смягчённый антигравитацией. Поскольку, на своё счастье, в тот момент Чуя незащищённой кожей Дазая не касался, способность сработала, и он отделался сильным ушибом и шишкой на затылке. Иначе, последствия удара могли быть куда серьёзнее. Однако, он в своё время дал присягу на верность этой организации и поэтому, подняв глаза на босса, произнёс: — Что я должен делать, босс? Мори опустил взгляд на полированную столешницу, в которой отражался свет хрустальной люстры под потолком, такой же, как в домашнем кабинете Накахары. Только здесь она смотрелась более уместно, так как потолок был втрое выше и меньше было вокруг позолоты. Да и цвет ковра гармонировал по гамме со всем остальным. Но что взять с бывшего портового гопника из банды «Овец», который перейдя в Портовую мафию, изменил стиль одежды, приобрёл кое-какой лоск, но вот хороший вкус и чувство меры в нём никто не воспитал. В своём стремлении к роскоши и комфорту у Чуи были замашки нувориша, весьма далёкие от изящества и стиля, в отличие от истинных аристократов, которым прививали это с детства. Да и откуда им было взяться у лабораторной крысы, искусственно созданной в одном из засекреченных военных институтов, которая сбежала оттуда, предварительно убив своих создателей и разрушив всё в диаметре двух километров вокруг? Да, этот хрупкий невысокий юноша обладал неимоверной силой, будучи фактическим вместилищем для бога огня Арахабаки, но тело его было человеческим, и душа тоже. И душа эта теперь болела, как никогда. — Два часа назад я лично взял в плен Фёдора Достоевского, — произнёс Мори, не отрывая глаз от полированной поверхности стола. Руки он положил ладонями на стол и Чуя обратил внимание, что пальцы босса почему-то дрожат, а лицо его, такое неожиданно усталое, было отчего-то печальным, словно он готов расплакаться. — Он не ранил вас, босс? — обеспокоенно подал голос Чуя, сбитый с толку таким видом своего босса, обычно лощёного и моложавого, с кинжальным взглядом фиолетовых глаз, теперь выглядевших так, будто в них погасили свет. — Со мной был Акутагава, — проронил Мори обессиленно, и опять замолчал. Перед этим у него был разговор с Фёдором и то, что тот сказал ему о Чуе, обескуражило Мори настолько, что он теперь не знал, как с ним себя вести. Он хотел помочь так неожиданно объявившемуся сыну, который может даже и не знал, что он его сын, но в то же время, попытаться узнать, какая же на самом деле у Фёдора способность. Но когда они поговорили, то, что узнал Мори, заставило его решиться на хитрый и рискованный шаг, отдав Фёдора в руки Эйса, одного из пяти глав мафии, называемого за глаза «Картёжником». Этот шулер, сколотивший состояние за карточным столом был тёмной лошадкой в мафии. Он попал туда недавно и быстро выбился в первые ряды, попросту купив себе место в исполнительном комитете. Мори подозревал, что за ним водятся весьма серьёзные грехи против организации, а мадам Коё шепнула, что так оно и есть. Таким образом, Мори убивал двух зайцев. Ведь он знал, что Эйс попытается подавить Фёдора, подмять под себя, а Фёдор не позволит ему этого. Если карта Картёжника окажется бита, мафия только выиграет от этого, а устраняя Эйса, Фёдор выдаст свою способность, в чём Мори не сомневался. Вот только не мешало бы Фёдора подстраховать, помочь вырваться из плена, да так, чтобы обиженный на папашу отпрыск не пострадал. Сделать это мог только тот, кому Огай доверял. Чуя... Мори всегда смотрел на него как на автомат, послушно выполняющий приказы, но то, что он услышал от Фёдора... Разговор был трудный, сложный, но его надо было как-то продолжать, раз он хочет хоть попытаться помочь своему сыну. Мори вздохнул, собираясь с духом, и сказал: — Я слышал о вашей недавней драке с Дазаем, из-за чего она произошла? Мори попытался придать взгляду начальственную строгость, но в то же время боялся, что Чуя сорвётся и замкнётся в себе, отказавшись выполнять задание. Дисциплина дисциплиной, но такой приказ шёл вразрез с чувствами самого Чуи, и здесь надлежало продвигаться осторожно, как по тонкому льду, в любой момент боясь провалиться. И точно, он не ошибся. Чуя мгновенно ощетинился, и бросил исподлобья колючий взгляд, став при этом похожим на обиженного ребёнка, по ошибке напялившего одежду одного из взрослых. — Это личное, босс! — процедил он, опять спрятав свой взгляд. Мори вопросительно поднял бровь, будто не понимая, о чём речь. Он видел состояние Чуи, и начал успокаиваться, заметив, что тому этот разговор даётся ещё хуже, чем ему самому. — В мафии нет и не может быть ничего личного, Накахара-кун, — голос Мори был вкрадчив и мягок, но фраза не оставляла места для неповиновения. Произнесённая истина была настолько непререкаемой, что Чуя даже поёжился, как от морозного ветра и переступил с ноги на ногу, продолжая молча упрямо смотреть на носки своих блестящих, словно полированный металл, чёрных лакированных туфель, будь они неладны, эти чёртовы штиблеты! Мори поморщился, взглянув на этот блеск, от которого у него заболели уставшие за день глаза. — Ты присягу давал, не забыл, а, Накахара-кун? — в голосе босса звякнул металл. — Вот в этом самом кабинете ты отрёкся от всего личного для выгоды организации и обещал посвятить себя ей. О каком личном ты говоришь, ты, член исполнительного комитета? Мори замолчал. На Чую было жалко смотреть. Он стоял бледный, струйки пота текли по его лицу, и стиснув зубы, он пытался совладать с собой. Его всего трясло, но он молчал, молчал из последних сил, чувствуя, что скоро не сможет больше сопротивляться этому. Груз противоречия, давивший на него, был такой силы, что даже божественное начало в нём не помогало, а скорей, мешало выдержать лицо. Он мог контролировать свою способность, но боль и ярость, клокотавшие в нём, упорно искали выхода. Если бы он был более гибким, более дипломатичным, но... Накахара Чуя был резок и вспыльчив, характер имел взрывной, но душой кривить не умел. Ему это было слишком невыносимо, как невыносимо было сказать правду своему боссу, и невозможно было её не сказать. Отбивая неровный ритм стучащими зубами, он поднял на босса молящий взгляд, и встретился с жёстким взглядом Огая. Мори видел и понимал, как ему тяжело сделать такое признание, но другого решения здесь не было, и он продолжал давить на Чую взглядом, вынуждая его к этому, поскольку так требовала ситуация. И Чуя сдался. Слишком велико было давление. Он судорожно всхлипнул, затем выдохнул, зажмурил глаза и с губ его сорвалось полустон-полурычание: — Да люблю я его!.. — Кого? — дёрнулся Мори. — Достоевского? — Дазая, Дазая! — простонал Чуя. — При чём тут эта мерзкая крыса, которая отобрала у меня самое дорогое?! Ноги его вдруг предательски подкосились, и он рухнул на колени. Руки, сжатые в кулаки, бессильно повисли, как плети, а из глаз хлынули злые слёзы. — Попридержи язык, Накахара! — загремел голос Мори. — Эта «крыса» мой сын, и не смей о нём так отзываться... Накахара вытаращил глаза, проглатывая слёзы. Что?! Босс, который только что говорил ему о долге и ответственности перед организацией, открыто заявляет о таком родстве?! Да ещё и требует уважения к своему отпрыску, на данный момент являющемуся одним из самых грозных врагов мафии?! Но босс, его стойкий и непоколебимый босс, оказывается, тоже исчерпал свои силы и свою стойкость. Слишком тяжёлым был день, слишком многое так неожиданно обрушилось на него. Сначала этот тигр-оборотень, потом Юки, а теперь ещё и Фёдор, и Чуя, которого любой ценой потребовалось призвать помочь его сыну. Он же не бог, в конце концов! Да и у богов есть предел прочности, он только что стал этому свидетелем. Да когда же он закончится, этот чёртов день?! Мори Огай, грозный босс Портовой мафии сидел теперь, закрыв лицо руками, так что было впору подходить и утешать его. Со стороны могло бы показаться, что это искусная игра на чувствах прямодушного холерика Чуи, но это не было игрой. Чуя не мог прийти в себя от изумления. Как же! Мало того, что у Мори, несмотря на всеобщий запрет, завёлся сынок, так этот сынок ещё и вытворяет такое, что даже мафии до него далеко. А Чуя, значит, всё же не зря подозревал этого выродка... — Так я был прав, — он шмыгнул носом, заталкивая внутрь остаток желания заплакать. Мори отнял руки от побелевшего лица и поднял на Чую покрасневшие сухие глаза. — Присядь, мой мальчик, — кивнул он на простое, обтянутое красно-коричневой кожей полумягкое кресло, и когда тот, с трудом поднялся, и на подгибающихся ватных ногах добрёл до кресла и рухнул в него, спросил, доставая откуда-то из-под стола бутылку вина и два бокала: — Так в чём ты там был прав? С тихим звуком открылась бутылка, Мори налил вина в бокалы и придвинул один к Чуе. — Выпьем, мой мальчик, нам это сейчас необходимо. Чуя послушно взял бокал, отпил глоток и задрал брови: — А хорошее вино у вас, босс. Прямо как у меня. Мори кивнул, выпил всё содержимое бокала, чувствуя как приятным теплом разливается по жилам хмель, а лицо начинает полыхать красками. Затем налил себе ещё, выпил и это, сопровождаемый удивлённым взглядом Чуи, и повторил вопрос: — Так в чём же ты был прав? Чуя уже успел немного отойти и от своего признания и от признания босса, да и выпитое вино подействовало как успокоительное. Что ж, в конце концов всё по-честному. Тайна за тайну. Он вытащил из внутреннего кармана фотографию и выложил её на стол, как козырного туза. С неё смотрело на Мори лицо черноволосого парня в белой меховой ушанке. Лицо, случайно схваченное объективом, было немного не в фокусе, но сходство было несомненным. Эти нос и губы, это надменное выражение глаз, немного другого разреза, но тоже метавших аметистовые молнии даже с фотографии такого качества, эти смоляные волосы, короче отцовских, но того же цвета... У Анны были светлее, он не забыл. Если бы она не умерла при родах, кто знает, узнал бы он о Фёдоре, или нет. А теперь брошенный когда-то ребёнок сам найдя отца, объявил ему вендетту за своё одинокое детство. Но он же не знал! До сегодняшнего вечера он был свято уверен, что не имеет детей, пока этот белобрысый мальчишка не ляпнул ему то, во что сразу не хотелось верить. И это, оказывается, не Дазай, а Чуя виноват в том, что этого не случилось раньше! — Ах, так вот кто её похитил, — задумчиво произнёс Мори, беря в руки снимок, — а я-то думал, это Дазай по старой памяти сюда пробрался, чтобы взять себе портрет возлюбленного. И поймав удивлённый взгляд Чуи, устало и слегка пьяно усмехнулся: — Ты же знаешь, Накахара-кун, он всегда каким-то образом всё узнаёт... Тебе он зачем понадобился? Узнать как выглядит? — Чуя кивнул, и Мори продолжил. — Ну, и давно ты понял, кто он такой? Чуя помотал головой: — Я не понял, пока вы не сказали, босс. Мори вгляделся в эти, не умевшие ему врать глаза и махнул рукой. — Ладно, не потей здесь, я знаю, что это была не просто драка. Зачем ты хотел его изнасиловать? Дазай, несмотря на свой уход из мафии, был и оставался любимцем босса, и он в глаза всегда говорил, что только Дазая он видит своим преемником, и продолжал надеяться на его возвращение. Если босс не давал добро на действия против Дазая, тот, кто что-то сотворит самовольно, мог сильно огрести за это. — Я не хотел, босс! — зачастил Чуя. — Я просто сильно перепил тогда, я пьяный был, а то бы я никогда! Мори, вдруг обнаруживший, что вино в бутылке закончилось, достал из мини-бара под столом другую, откупорил, но Чуе не налил. — Тебе больше нельзя, раз у тебя такая слабая голова! — пояснил он, наполняя свой бокал доверху. — Да и потом, то, что я тебе поручу, надо делать на трезвую голову. И Мори изложил подробно, чего он от Чуи хочет. Тот внимательно выслушал, затем лицо его исказилось болезненной гримасой. Мало того, что он теперь понимал как никогда, что в сравнении с сыном босса он ничто, и ему с Дазаем ничего не светит, так он ещё должен помогать этой русской шлюхе получать счастье с его любовником?! — Но почему я, босс? Почему именно я, и почему именно задание, связанное с ним? Почему не кто-то другой, если для меня это так больно, что я даже имени этого нормально слышать не могу?! Та обстановка, в которой они находились, а также щекотливость самого задания, давали ему право так говорить с боссом, приказы которого обычно не подлежали обсуждению. Поэтому уже изрядно захмелевший босс, не стал пенять ему на несоблюдение дисциплины, а лишь грустно покачав головой, сказал, глядя прямо в наполненные болью голубые глаза Накахары: — Почему, говоришь? А почему меня ненавидит тот, кого я люблю? Чуя смотрел в бывшие так близко глаза босса в красных прожилках из-за выпивки, тот распространял вокруг кислый запах винного перегара, и лишь горько и устало улыбался. — Может потому, что вы его бросили, босс? — предположил Чуя, думая, что это он о Фёдоре. Но босс покачал головой и сказал: — Я его не бросал, он ушёл от меня и основал это своё Агентство! Чуя почувствовал, что уже ничего не понимает. При чём здесь агентство? Фёдора в агентстве и близко не было, когда оно возникло, да и Дазай к его основанию отношения не имеет, тогда о ком это он? Лицо его нахмурилось, но тут же озарилось, как вспышкой. Он вспомнил, как бывший напарник ему когда-то рассказывал о давно прекратившихся отношениях Мори и Фукудзавы. А точно ли они прекратились? — Мой любимый меня не любит, мой несостоявшийся преемник ушёл от меня, — вещал ему пьяненький Мори, — мой сын меня ненавидит, а я им всем помогаю! А почему? Загляни в свои почему, Накахара-кун, загляни! Тогда ты ответишь на свой вопрос. Мори назидательно помахал указательным пальцем перед лицом Чуи и спросил: — Подбросишь меня до дома? Не хочу, чтобы меня в таком виде увидел кто-то ещё. Тем более, — он замешкался, сделав паузу, затем икнул и выдавил:— Я т-тебе д-доверился и такое... вот! Он опять икнул и попытался сфокусировать взгляд на Чуе, попробовал встать, но чуть не упал, и Накахаре пришлось подхватить его, мысленно радуясь, что это не Дазай и он ни капли собственных сил на поддержку босса не потратит. Не то, чтобы у Огая не было водителя, и не то, чтобы Чуя уж очень хотел поработать бесплатным возницей, но прихоть босса это закон. Даже если его приказ звучал как предложение или вопрос, он всё равно оставался приказом, а невыполнение приказа приравнивалось к предательству. Именно поэтому Накахара, не проронив ни слова, помог шатающемуся из стороны в сторону Мори (ну и накидался же он!) добраться до машины, а затем так же молча доставил его домой. И только лишь открывая входную дверь, Мори на пороге повернулся к подчинённому и абсолютно трезвым голосом сказал: — Когда всё сделаешь, предоставишь мне видеоотчёт, что с ними всё в порядке. Дверь захлопнулась, впустив Мори в дом, а Чуя, не сдержавшись смачно плюнул в угол лестничной площадки с досады, и ушёл, сдвинув шляпу на затылок.