Волчье солнце

— Тимелия! Слезай ты уже оттуда, Светом тебя прошу! Мы не собираемся делать с тобой ничего ужасного… Я скептично сощуриваюсь, присматриваясь к открывшемуся мне виду — а потом заползаю на колонну повыше и, поудобнее вцепившись в лепнину всеми конечностями, решительно мотаю головой: — Неа. Не верю. Эти штуки скорее похожи на пыточные инструменты, чем на что-то, чем красоту наводят. Особенно вон та воронка для выдавливания легких… Одна из Стражниц Принцессы не удерживается и прыскает в кулачок. Ее подруги пока держатся, но видно, что и их потихоньку пронимает. — Это всего лишь корсет. — Какой-какой сет? — Никакой. Корсет… как бы тебе объяснить… считай, что это широкий пояс, который можно затянуть, чтобы ты казалась тоньше. — А зачем это? — удивляюсь настолько искренне, что чуть не соскальзываю вниз. Но вовремя спохватываюсь и вцепляюсь в камень с новой силой. — Сэр Арториас и так ворчал, что меня такую тощую с мальчишкой спутать легче легкого. Если я еще уже стану, то буду на голодного духа похожа скорее… — Да, пожалуй, тебе этот аксессуар ни к чему, — поддерживает мои слова другая Стражница, а остальные начинают шушукаться между собой, но скорее с одобрительными интонациями. — Но это не значит, что стоит вот так решительно отметать все остальное. Ты же хочешь выглядеть красиво? — Я и так вполне себе ничего! — жизнерадостно заявляю я. Моя собеседница вздыхает. — Хорошо. Ты хочешь выглядеть так, чтобы твой сюзерен не отчитала тебя за внешний вид? — строго спрашивает ее стоящая справа рыжекудрая подруга, упирая красивые сильные руки в бока, заставляя складки одеяния вздрогнуть. Я горестно выдыхаю, воздеваю глаза к потолку в беззвучной молитве божественным предкам… а потом ослабляю хватку и соскальзываю вниз, прямо под ноги обступившим колонну Стражницам. Потому что она права. Кто еще в Анор Лондо поможет мне не макнуть хвост в болото на этом, мать его за четыре лапы и в Бездну, праздновании Середины Лета, которое, как оказалось, в городе богов отмечают с особой помпезностью? Только они, Стражи Принцессы. С подчиненными госпожи Гвиневер меня связывали довольно теплые отношения, пусть и несколько смахивающие на опеку с их стороны — видимо, служба у подательницы Изобилия и Жизни воспитывала чувство ответственности за чужое существование. Принцессы довольно часто совместно посещали храмы, принимали гостей города — достаточно именитых, чтобы оказать им внимание рода богов, но по какой-то причине не допускаемых к самому Гвину — разбирали некие государственные дела, так что я провела достаточно времени в компании Стражниц, как и я, ожидавших свою богиню. Общее дело, как известно, сближает. Ну и болтливость моя тоже свой вклад внесла. Когда сестры выставляли нас по каким-то их божественным причинам, я развлекала статных красавиц побасенками и наивными вопросами об Анор Лондо — даже не знаю, что веселило их больше. Первое время именно их немного опекающая поддержка согревала мою душу в этом строгом городе. Потом уже случилось происшествие в Архиве, получилось худо-бедно поладить с ковенантом — но если бы не эти леди, я бы отделалась ощутимыми моральными потерями. А так даже любопытство почти не растеряла. В общем, Стражи Принцессы для меня были чем-то вроде оравы двоюродных сестричек по оружию: строгие, могут поучать начать, но и помочь в случае чего готовы. И вот сейчас семеро из них собирались вплотную заняться моим внешним видом — чтобы «прилично выглядела, а то смотреть больно!»… чувствую себя Сифом, которого Арториас выкупать собрался. Тоже хочется под кровать забиться и поскуливать. — Может, не надо все-таки? — последний раз спрашиваю я, неохотно поднимаясь на ноги. Жгучая высокая брюнетка — Галлиандрой ее зовут, кажется — уставляется на меня с неподдельным сочувствием. — Надо, девочка. Так что давай снимай шлем… о-ой, что у тебя на голове творится! Зачем ты вообще его в городе носишь? — По уставу положено, — буркаю я, отставляя головной убор и прокручивая в мыслях последнее посещение Архива Герцога, где мне пришлось спешно удирать от фата-морганы в виде кучи призрачных лап, облюбовавшей одну из книжных полок. В тот момент шлем оказался крайне полезной деталью одежды. — Да и что не так с моей головой? Насекомых нет, волосы чистые. Ну, лохматая немного… — Немного? Да у тебя тут гнездо, как у воронов Велки! Все-таки надо было в гвардию идти, как сэр Арториас изначально предлагал — еще до того, как показал меня Сиаран. Гвардейцев в замковые помещения во время празднества никто не позовет, разве что особо отличившихся для стражи, и заморачиваться с внешностью им не надо. А мне, видите ли, надо там находиться, потому что так пожелала младшая принцесса! И, как следствие, надо выглядеть — как же звучало это мудреное выражение, использованное Гвиндолин?.. Пре-зен-та-бель-но! Ужас, кто такие словечки вообще придумывает? — Сиди уж, лесное чучело, не вертись! — шикнула на меня Стражница, шутливо замахнувшись гребнем. — Да не могу я, больно! Что вы вообще с моей гривой делать вздумали — плюньте, эту паклю даже в хвост толком не завяжешь… ай! — Сама ты пакля. Милые волосы, довольно мягкие; только непослушные — но с такой хозяйкой ничего удивительного. Дамы, какая прическа ей больше пойдет, как думаете: назад или наверх? — Давайте наверх! Откроем шею, да и серьги видно будет лучше. — У нее уши не проколоты, не выйдет. — Ой, тоже мне беда — Диона, ты ведь клирик, быстро управишься с ранками… — Какими ранками?! — взвываю дурным голосом, но меня, понятное дело, никто не слушает. Впрочем, прокалывание ушей оказывается совсем не таким страшным делом, почти безболезненным — а вот когда мне показали одеяния, в которых, как думали Стражи, мне следовало появиться на празднике, я чуть обратно под потолок не залезла. — Юбка? Вы серьезно?! Да мне с отросшим хвостом проще бегать будет, чем в этой ткани — запутаюсь на пустом месте. Если в доспехе совсем нельзя, то у меня охотничий костюм есть… — договорить мне не дает общий смех моих взрослых подружек; Галлиандре аж на резную скамеечку присесть приходится. «Значит, и в костюме нельзя» — с огорчением понимаю я, глядя на их веселящуюся компанию. И немного обижаюсь на леди Гвиндолин, решившую, что мне стоит присутствовать на торжестве: все равно ведь буду выглядеть, как то самое «лесное чучело», которым меня только что назвали. Не, я не в претензии — на фоне полубогов Анор Лондо, наверное, любой блекло выглядеть будет — но мне бы хотелось быть чучелом, одетым в удобную одежду, раз уж прихорашивания все равно не помогут. Но кому тут интересно мое мнение?.. — Хватит ворон в голове ловить, — выдергивает меня из размышлений Стражница. — У нас еще полно работы! Когда служительницы принцессы Гвиневер, наконец, выпускают меня на свободу, у меня не остается сил даже на радостные прыжки — наверное, наука прихорашиваться никогда не будет в списке моих любимых. Да и чувствовала я себя по итогу… нет, не то, чтобы неудобно — непривычно. Волосы не щекочут плечи, шею обвевает ветер до нервной щекотки, браслеты оттягивают запястья, руки без перчаток кажутся беззащитными. Да вообще вместо брони у меня какая-то тканая дребедень, которую я практически не ощущаю! Узкий камзол из выделанной почти до пергаментной тонкости кожи, блуза из воздушной ткани с широкими рукавами; одно хорошо — право на штаны я все же отстояла, даже обошлось без раздражающих меня нашивок и тканных складок. Все в синих с серебряным тонах: цвета моего учителя, Арториаса… а вот сапоги из черной зеркальной кожи на серебристых подковках мне понравились, хоть и цокали так, что о скрытности можно было забыть. Впрочем, на праздниках, если верить моему опыту, шума хоть отбавляй — такую мелочь не расслышат. Щелкнув по пристегнутым к украшенному поясу кинжальным ножнам, я осматриваюсь по сторонам, оглядывая готовящийся к празднованию город, и чувствую, как меня отпускает раздражение. Ну переодели, как-то странно причесали, понавешали блестяшек, бывает. Чем-то похоже на катаринский маскарад, на котором мне тоже довелось побывать. Это ведь оказалось весело, пусть сначала я тоже нос воротила? Оказалось! Так что и сейчас надо перестать дуться и поглядеть, во что это меня моя богиня втянула. До дворцового комплекса было около двух кварталов, так что я успела и праздничную суету поглядеть, и к одеянию своему попривыкнуть. И даже оценить его преимущества: столько ослепительных улыбок и заинтересованных взглядов от симпатичных парней я не получала за всю свою жизнь. Попросив стоящего у колокольни великана ненадолго опустить свой щит, я с интересом заглянула в отполированную до зеркального блеска поверхность. Ну… красавица — не красавица, а симпатичная девка оттуда глядит. Прическа увенчана цветком с тонкими лепестками, в ушах цепочки с жемчужной капелькой на конце, серебро красиво смотрится на смуглой от загара коже; даже болотно-зеленые глаза картины не портят. — Спасибо, сэр, — поблагодарила я высокого стража и уже в более приподнятом настроении пошла дальше. На самом деле мне еще повезло — говорят, на празднование дня Торжества Молнии, учрежденного в честь победы над драконами, тут еще больше суеты. Хотя по мне куда уж больше: все улицы запружены толпой обитателей и гостей, пущенных за стены крепости на время празднования. Величественность города летит к демонам. То там, то тут вспыхивают искры безобидных чудес, по улицам, разбавляя их строгость, несется музыка, качая своим ритмом празднично одетых полубогов, людей и существ, род которых я и определить на глаз не готова. Душистый дым вьется колечками из часовен, распахнувших ажурные двери настежь, пестрые ленты тянут хвосты поперек белоснежных колонн, где-то вдалеке слышны голоса, звучные и мерные, словно морской прибой — девушки-клирики поют в Храме Света благодарственный пеан, славя неукротимое буйство жизни… эх, сколько усилий прилагать приходится, чтобы не окунуться с головой в эту суету! Но я доблестно справляюсь с искушением, то ныряя в веселую толпу, то выпутываясь из нее. Потому что меня ждут. — Выглядишь достойно, — одобрительно кивает Гвиндолин, заметив запыхавшуюся меня на пороге залы. По-быстрому отбив поклон, я приближаюсь, прыгая по высоким ступенькам, осторожно ступаю на мраморный пол… точнее на то, что совсем недавно было им. — Ну ничего себе… Были мраморные плиты — стал травяной ковер, изумрудный до ломоты в зубах; вместо колонн в небо упираются огромные деревья, топорщат лапы-сучья в ореоле молодой зелени; с ветвей свисает дымчатые пряди мха, цветущие лианы вьются по стволам до земли, пропадая в укрытых зеленью корнях. Разноцветные грибные шляпки, искры лесного ручья, бегущего по чистому песку вперемешку с обточенными водой камушками, трогательные кустики с белоснежными цветами, доверчиво поднимающиеся к небу. Солнечные лучи играют в кронах, превращаясь в сияющие полотнища… Не веря своим глазам, я заскакиваю на замшелое бревно. Обвожу взглядом открывшийся мне вид, зачем-то принюхиваюсь… — Нравится? — в шелестящем голосе богини явственно слышится гордость за проделанную работу. А усталости — ни капли, хотя отгрохать такую полномасштабную иллюзию и не свалиться с ног не смогли бы даже все темнолунные Клинки с олачильскими волшебниками вместе взятые. Боги, что с них взять. — К вечеру здесь загорятся луна и созвездия: это создаст красивый диссонанс с украшенным сестрой храмом и его солнечным светом. — Не понимаю… это такая традиция — делать ваши силы украшением, миледи? — осторожно интересуюсь я, спрыгивая с иллюзорного выступа. Темное Солнце неопределенно поводит ладонью, словно отстраняя мой вопрос. — Только для нас, дочерей Гвина. Сегодня мы чтим жизнь в ее пике, даруемую Вечным Пламенем, и эта причина достойна того, чтобы мы продемонстрировали жителям и союзникам Лордрана наше искусство… в прошлом году я создала простор бескрайних степей Востока с ее вечным закатом и травяными волнами, способными потягаться в безбрежности с океаном. Сейчас — лес. Как тебе? — Ну… — повертев головой, я еще раз оцениваю обстановку. Прикусываю губу, раздумывая: говорить или нет? А потом честно признаюсь. — Довольно похоже. — Довольно? — богиня удивляется настолько, что забывает недовольно выпрямиться и обжечь меня строгим взглядом из-под сияющей короны. — Это крайне точная копия пограничья Королевского Леса и Долины Драконов. Я воссоздавала его по одной из своих картин, созданных в путешествии, и вряд ли допустила серьезные неточности. Холодность все же проскальзывает в ее шелестящем голосе, заставляя меня невольно подобраться. Есть у лунной богини одна черта, на которое я уже несколько раз напарывалась, словно на занозу: честолюбие. Очень странное проявляющееся, пахнущее льдом и недоверием, но оттого не менее ощутимое. Нет, леди Гвиндолин не гонялась за похвалой, была готова выслушать критику и объективно принять ее — но при этом она словно покрывалась инеевым покровом, обдавая безразличием, хладным, как дыхание лондорского ветра. Оттого я и хотела сначала проглотить комментарии и молча покивать, соглашаясь с достоверностью иллюзии. Но не стала. Потому что из приятной лести и колкой правды принцесса предпочитала последнюю: уж лучше потерплю ее недолгую холодность, чем получу недоверие на всю длинную-предлинную жизнь. — Изображение крайне точное, не спорю. Только вот это всего лишь… картинка. Не хватает звуков, запахов, ветра на коже, ощущения пружинистости мха под ногами. Десятки мелочей, которых вроде и не замечаешь — да только без них появляется ощущение, что ты в дурной сон попал… пробивается наружу иллюзорность окружения, вот. — На язык удачно прыгает фраза из трактата о природе яви, на которую я наткнулась во время одного из посещений Архива Герцога. Я, уже худо-бедно научившаяся разбирать лордранскую вязь, открыла фолиант, прельстившись его резной обложкой из кожи василисков — кто ж знал, что внутри меня поджидает не красочная история, а куча зубодробительных выкладок о магии? И еще пришлось шесть посещений ее разбирать: из-за маленького опыта я сдуру пообещала себе дочитывать до конца любую начатую книгу… однако подобный наивный подход в итоге приносит пользу. Потому что леди Гвиндолин понимает мои объяснения. И даже не сводит скрытые короной брови, не поджимает тонкую губу — задумчиво касается тонкой рукой подбородка, размышляя над услышанным. — Спасибо за честный ответ. И, пожалуй, я поняла, что ты имеешь в виду. К сожалению, искусство иллюзий не способно создать то, о чем ты сейчас сказала: оно воспроизводит изображение и вещественность, но не более. Могу предположить, что эмуляцию звука возможно создать измененной Звуковой Ловушкой, но вряд ли я смогу составить заклинание за оставшееся до начала торжеств время. С запахами еще сложнее, поскольку ни один раздел магии не касался подобного вопроса… Я машинально тру складку меж сведенных бровей, сведенных воедино размышлением. И немного расстраиваюсь: опять ляпнула, не подумав — а оказалось, что богиня нехватку ощущений не по незнанию или невнимательности упустила, а просто так иллюзия не работает. Вот оно, волшебное невежество. Во всех смыслах. Тоже мне, понадеялась на сон наяву… Стоп. А вот это уже мысль. — А если это будет не магия, а чудо? Вы не будете против? — осторожно интересуюсь я у дочери Гвина. Та отнимает изящную руку от подбородка и адресует мне строгий взгляд: — О чем ты? Насколько мне известно, ни одно чудо не работает с подобной материей, как внешний вид окружения. — Если говорить о ваших могучих чудесах и величественных повестях, то вы правы, миледи. Но среди наших простеньких лесных фокусов есть одна история про Квелла, древесного бога Снов — о том, как греза и явь слились в одно по его мудрому велению. Так и называется: «Сон наяву». — У народа Лесных Земель есть собственное чудотворство? — удивление Гвиндолин совершенно искренне, и я мысленно вздыхаю: вот так всегда. Для всего мира мы всего лишь дикари, бродящие в чаще и лопочущие на своем недоязыке — какие там чудеса, если вы даже читать не умеете? Видимо, какая-то часть огорчения все же проступает на моей мордашке, потому что бледные губы богини трогает легкая улыбка и она, подумав, осторожно касается моего плеча. — Не удивляйся моему невежеству в этом вопросе, Тимелия: в Лордране мало что знают о вашей… стране. Ты правда способна сотворить что-то подобное? Несколько теряюсь под внимательным взглядом дочери Гвина, но потом встряхиваюсь и уточняю: — Ну… не совсем я, во мне очень мало сонной крови; но в Нижнем Городе есть небольшой балаган с оркестром из лесных детей Сна — я немного знакома с ними. Думаю, они помогут. Вы не против, если я приведу их сюда? — Я пойду с тобой. Посмотрю на них и приму решение. Вот тут мне приходится призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не хлопнуться задом на ближайший кривой корень от изумления. А что уставляюсь на свою покровительницу, как на присносущего дракона в платье, так то простительно: что взять с лесной девчонки, да еще и услышавшей подобную идею? Темное Солнце в Нижнем Городе?! То ли я гнездом поехала, то ли реальность вокруг… — Миледи, эта идея кажется мне несколько… эксцентричной, — наконец нахождусь я с определением, про себя вознося хвалу местным заковыристым словечкам: такое выразить могут, на что обычно уходит строчки две выражений, да еще и непечатных. Но леди Гвиндолин попросту не обращает внимания на мои слова. Сходит с травянистого пригорка, на котором стояла все это время, критично оглядывает себя, два раза хлопает в ладоши — и я едва не отшатываюсь в суеверном ужасе, когда вокруг ее изящной фигуры вспыхивает слепящий холодный свет. Приходится проморгаться и для верности протереть глаза расшитым рукавом. А когда я возвращаю себе зрение, то напротив меня стоит уже не мрачноватая богиня Анор Лондо, а молодой парень в чуть небрежно накинутой мантии. Судя по всему, винхеймской — только там в моде затейливая кайма с пурпурной нитью. Смотрит прямо, посверкивает серыми глазами, откровенно посмеивается над моим изумлением. — Ты правда думала, что я отправлюсь в подобное место, не применив маскировку? — интересуется он, извлекая из воздуха посох из белоснежной ветви олачильской березы. На чистейшем винхеймском, даже гласные тянет совсем как тамошние уроженцы — так и хочется восхищенно цокнуть, признавая чужое мастерство. — Иногда моя соображалка отказывается работать, — сокрушенно признаюсь я, разводя руками для полноты ощущаемой глупости. — Особенно после такого зрелища. Это великолепно, миле… сэр, — исправляюсь в последний момент. И отмечаю удовлетворенно дрогнувшие уголки губ своего собеседника — наверное, богиня довольна, что я так быстро включилась в ее игру. — У нас где-то полтора часа, прежде чем моего отсутствия хватятся, — заключает Гвиндолин, убирая оружие за спину. — Так что советую поторопиться. Дельное замечание, что уж тут. Кажется, еще совсем недавно я говорила, что Анор Лондо полон праздничной суеты? Так вот, забудьте мои слова, плюньте и разотрите. Потому что настоящая суета ждала нас в Нижнем Городе — прямо на рыночной площади, прилегающей к широкому рукаву моста. В пестроте палаток, грибами-зонтиками раскрывших свои цветастые шляпки, волновалось настоящее живое море. Зычно кричат продавцы, удивительно мелодичным разноголосьем нахваливая свои товары, весело звенят мониста танцующих приезжих с таинственного Востока, отплясывающих на деревянном помосте, взявшись за руки — видимо, в честь праздника сколотили, чтобы музыка и пляски в толпе не терялись — запах благовоний мешается со съестным, становясь густым до осязания, щебечут птицы в маленьких клетках, и крутится водоворот существ, снующих во все стороны. Гвиндолин подле меня несколько раз закручивают в коротком танце, дважды целуют в щеку и всучивают в руки прозрачный шар желтого цвета, который подвергается пристальному изучению. — Что это такое? — наконец спрашивает спрятанная под личину мага богиня. — Золотая сфера, — откликаюсь я, переводя дыхание после очередного приветствия от приятеля. Каким-то образом успела обрасти тут знакомствами, и теперь приходится отдуваться: прям опять начинаю об отсутствии брони сожалеть, а то ребра от объятий болят. — Сладость такая: медовое стекло, а внутри — взбитые сливки с ягодами. Довольно вкусно. — Поверю тебе на слово, — качает головой парень, передавая лакомство какому-то ребенку, держащемуся за оборку материнской юбки и с любопытством взирающему на толпу вокруг. — Так что, где твои лесные братья? Я не успеваю ответить — в ноздри шибает запах хвои и можжевелового дыма, одновременно выныривая из круговерти запахов и звуков вместе с тонкой песней вистла. Ну да, совсем забыла: дети Сна прекрасно чуют, если кто-то хочет их увидеть, такова их природа. А еще умеют как спрятаться на виду, так и помочь отыскать себя в любом хаосе. Вот как сейчас… — Да, собственно, мы их уже нашли, — подвожу итог я и, шагнув в сторону оббитого бахромой тента слева от себя, ослепительно улыбаюсь, стараясь вложить в свои клыки как можно больше обаяния. — Привет, Хиша. И остальным не грустить. Чего вы сегодня отдельно от всех — неужто достали? Гвиндолин останавливается возле меня и уставляется во все глаза на мою собеседницу. Оно и понятно, поглядеть есть на что: зеленые травянистые пряди, плащом кутающие тоненькое тельце, одежда из неувядающих листьев янтарного древа, ольховые сандалии, оливковая кожа. И неправдоподобно огромные глаза, чем-то напоминающие то ли змеиные, то ли кошачьи — только вот не желтые, а лиловые, словно лесные фиалки в заболоченной прогалине. Впечатляющее зрелище, сама каждый раз удивляюсь увиденному. Что же взять с того, кто первый раз детей Сна видит, даже если это всесильная богиня? — Сегодня не работа, а праздник, Тимелия. Потому мы и отдельно, — пожимает плечами маленькая девушка, вставая напротив меня: макушка едва достает до моей груди. Остальные шесть потомков Квелла так и остаются сидеть на пестрых циновках, поглядывая на меня, музыкант с вистлом даже не прерывает мелодию. — Только вот не знаю, сумеем ли выступить сегодня… зачем ты пришла? От твоего нетерпения скоро небо выйдет из берегов и затопит нас с головой — если это не случится раньше по вине твоего любопытства, — обращается она уже к моему спутнику. К счастью, Гвиндолин на это утверждение лишь усмехается, качнув светлой челкой: видимо, этот облик имеет более легкий характер, чем у самой лунной богини. — Приношу извинения. Просто я впервые вижу существ, подобных вам, хоть и повстречал за свою жизнь немало необычного. Если вас тяготит мой интерес, я могу отойти на некоторую дистанцию, дабы не причинять беспокойства. — Спасибо за заботу о нашем благополучии, — серьезно кивает Хиша, моргая своими невероятными глазами. — Но нам он не вредит, лишь щекочет немного. Опасна лишь ненависть, а ты не похож на того, кто будет испытывать ее без причины. Значит, мне и моим собратьям ничего не угрожает. Парень молча склоняет голову в знак понимания, и я с некоторым облегчением перехожу к ответу на первую часть вопроса: — Нужна помощь, Хи. Вернее, чудо — «Сон наяву» для овеществленной иллюзии. Мой друг создал иллюзорный лес, а в нем, оказывается, ни запахов, ни отзвуков не бывает, магия так устроена. Это же не дело вот так его оставлять, полуживым… — Действительно, не дело, — соглашается моя двоюродная сестра по роду. — Вот потому я о тебе и вспомнила. Своими глазами ведь две недели назад видела, как вы рассвет над пустыней Джуго приснили на спор — зрители потом еще притирания от солнечного жара раскупили со всего рынка, просто под впечатлением от увиденного… поможешь? Заплачу, не скупясь, да хоть все месячное жалование отдам, ради такого не жалко… — На что мне твои деньги, шебутная, мы и так неплохо живем, — Хиша белозубо смеется в ответ. Но, прежде чем я непонимающе хмурюсь, мягко останавливает мой невысказанный вопрос. — Это не значит, что мы не готовы помочь. Просто плата нужна иная. — И что же ты предлагаешь? — Чудо в ответ на чудо. Видишь, нам тяжело выступить в такой толчее — много существ, много мыслей, вся ткань грезы в разные стороны расползется, не успеем мы начать мелодию играть… а вот если ты спляшешь для нас, то дело пойдет на лад. Что скажешь, дочка Каффри? — О чем она? — спрашивает у меня Гвиндолин на винхеймском. Видимо, замечает, как помрачается мое лицо, как я закусываю губу, взвешивая все «за» и «против». — Просит оказать ответную услугу, подарив немного своих чудес. Давно я этим безобразием не занималась, да, видно, придется. Все ради вас, милорд, — я отвешиваю легкий поклон в сторону своего сюзерена. И добавляю, чтобы развеять его беспокойство. — Ничего страшного в этом нет, они неопасны. Просто… ай, не знаю. Память забродила в голове, наверное. Маг несколько секунд внимательно изучает меня, примеряя услышанный ответ к моей смуглой мордашке, сдержанно кивает. Развернувшись на каблуках, я корчу деланно недовольную рожицу и ворчливо заявляю оживившейся компании детей Сна: — Ладно, уговорили. Будет вам чудо, только талисман дайте. К счастью, лишний катализатор у ребят находится. Родной, лесной — льняная ткань с пихтовой шишкой, окуренная можжевельником и перевязанная стеблем закатной травы. Гвиндолин провожает предмет заинтересованным взглядом, но от вопросов воздерживается: видимо, подобная вещь для него тоже в диковинку. Ух, ну и ворох вопросов ожидает меня по прибытию в Анор Лондо, с головой засыпаться можно… Под размышления о своей дальнейшей судьбе я не замечаю, что гости с Востока уже отплясали свой звенящий танец и — о боги! — двоюродные собратья настойчиво тянут меня на помост. Хочется взвизгнуть и убежать, но я не сопротивляюсь, иду, как миленькая. Даже посвистываю что-то под нос, улыбаясь всему миру в целом и каждому смотрящему на меня в частности. Потомкам Квелла, втравившим меня в эту авантюру, Гвиндолин с ее хмурым взглядом, впервые на моей памяти не скрытым короной — жаль, что иллюзия и совсем короткая — женщинам, мужчинам, детям, разумным животным и безобидным демонам. Вообще всем. Потому что сейчас так и надо — видеть их всех, чуять их всех, как себя. Иначе нихрена у меня не выйдет. Надо стать собой прежней, кем я была до всей этой круговерти с Арториасом. Сзади меня подают первый голос инструменты. Все тот же вистл, флейты тоном пониже, гулкий бубен из козлиной кожи, звенит второй — тот, что со звякающими металлическими пластинками… я медленно шагаю по деревянному настилу, подстраиваясь под ритм, кручу катализатор в руке. Выдыхаю, прикрываю глаза, впускаю музыку в себя, затапливаюсь ею до краев. Оборачиваюсь на укоризненный всхлип мелодики, примирительно улыбаюсь: ну-ну, не надо. А то ведь и обидеться могу. Я вообще непостоянная, бродяга сомнительного рода-племени… Мелодия начинает новый виток — уже громче, решительней. И я снова иду, чеканю прыгучий шаг в ритм, растягивая улыбку-оскал по лицу, словно пеструю личину, замираю на самом краю. Последний раз щелкаю талисманом. И цокаю подковкой-каблуком, отбивая свой ритм, шальным вихрем прыгая в толпу, растворяясь в ней, закручивая цветастое море тел веселым половодьем. Дзынь! — лопается кувшин, набитый истертыми до прозрачности серебряными монетками. Дети и взрослые в живописных лохмотьях бросаются поднимать прыгающие по булыжникам кругляши, но хозяину-старьевщику нет до этого дела: дрожащими от волнения руками он достает с отбитого дна тяжелый серебряный перстень в виде свернувшейся змеи, до того сокрытый дешевой мелочью. Один из бросившихся за монетами сбивает лоток с яблоками у уличной торговки, только и ждущей причины оставить его и присоединиться к веселью; несколько фруктов закатываются под ноги симпатичной девчонке, которая, оступившись, теряет равновесие — и прилетает прямо в руки молодого парня в мундире вестовых Белого Пути, явно набиравшегося смелости заговорить с ней… мелкие происшествия ползут по торговой площади, захватывая все больше народу: случайные взгляды, находки, неожиданная щедрость, приносящая радость обеим сторонам, подвернувшийся под руку предмет, становящийся негаданным сокровищем. Сверху несется музыка, согревающая все вокруг сладкой ирреальностью счастливой грезы, а посреди этого балагана, круговерти, в мелькании тел, в заливистом смехе и радостных взглядах, хохоча взахлеб и раскачивая это живое море, пляшу я. Искристый ветер, поток силы, разрушающей, созидающей, не видящий разницы меж одним и другим, кружащий по обе стороны от беды и счастья, превращающий первое во второе, прыгающий от существа к существу, не задерживаясь и не жалея о расставании. Удача, ветреная бродяга без дома, которая сама себе — родина и смысл, неуловимая, щедро расточающая свои поцелуи, я пляшу под мелодию своих дальних родичей, и та скользит на моем чуде, словно рыбацкая лодка на приливной волне. Затапливает площадь от края до края. Ненадолго — едва ли на полторы минуты. Но и этого хватает за глаза. Когда я останавливаюсь, переводя дыхание, чувствуя пришедшую на смену бурлящему потоку приятную опустошенность, ребята уже справляются без меня, затянув в свою мелодию всех слушателей. Кажется, даже за пределы площади выплеснуться умудряются… как-то слишком впрок пошло им мое безобразие. Выдохнув, я поднимаюсь на цыпочки и верчу головой, выискивая в толпе своего сюзерена. Впрочем, Гвиндолин ухитряется отыскать меня первой, буквально вытащив на свободный участок за рукав. — Что это было, Тимелия? — спрашивает богиня. Выглядит при этом скорее… непонимающе. Видимо, успела насмотреться последствий, пока я тут подметки отбивала. — Что… удачей я стала. Ненадолго, правда. — Подобное определение хорошо для поэта, но никак не для внятного пояснения. Мысленно обругав себя слезами болотных духов, я привожу свои мысли в более-менее внятный порядок и делаю новую попытку объясниться. — Лесные чудеса делятся на три ветви — по происхождению родов, ведущих себя от трех божеств. Дети Ханлет, чертящие направляющие стрелы к блаженству ищущего; дети Квелла, ткущие сны наяву; и дети Каффри, творящие пляску удачи. Странный способ сотворения чуда, не поспоришь, но по-другому позвать нашу праматерь не выходит… вот потому меня Хиша и попросила сплясать. Им правда заворожить такую прорву народа сложно, а мне наоборот: крутанись, и все твои. А когда я их в один ритм худо-бедно настроила, то и сонные музыканты свое взяли. Вон, посмотрите, — я киваю за спину, где уже начинают бродить цветные ветры и облака опускаются на отплясывающих и просто смотрящих, щекоча собой, словно гусиным пухом. — Ближайшие полчаса эта площадь — их. Могут и до завтрашнего дня эффект продлить, если захотят. — Меня радует новость, что ваши чудеса способны на долговечность, — замечает Гвиндолин, и я немного легкомысленно пожимаю плечами: — Только у них так, у детей Сна. Хрупкие, долго ткутся — но если войдут в силу, то только держись. — А твои? — Совсем наоборот. Яркие, как вспышка, и такие же короткие. Но обычно много времени и не надо: вон, минуту всего проплясала, а сколько всего наслучаться успелось… К счастью для меня богиня молча кивает, не желая продолжать расспросы, и со сдержанным интересом погружается в изучение происходящего вокруг. Покосившись на нее, я еще раз глубоко вдыхаю. А потом, задержав воздух в легких, пытаюсь перестать походить на веселую вдохновенную психопатку. Мало ли, что моя праматерь выглядела и была именно такой — дурную наследственность надо сдерживать, особенно после того, как ей дали попрыгать всласть. Кажется, у меня даже выходит. — Отец похвалил меня за проделанную работу, — заметила Гвиндолин, облокачиваясь на изящные перила хоров, с которых открывался вид на всю залу. Хорошее место: тебя не видно, а ты видишь всех. Я киваю. После веселья на торговой площади Хиша с остальными на приподнятом настроении сотворили невероятно глубокую грезу, оживив созданный богиней лес. Оживив настолько, что я чуть не уснула на иллюзорном солнцепеке под порхание огненных бабочек. Перекличка птиц, шелест листвы и трав, скрип ветвей на ветру, журчание ручья, на глади которого расцвели мерцающие кувшинки, запах хвои, нагретой смолы, прелой листвы, цветов, дуновение свежего ветра, влажное прикосновение росы… после роя светляков, пролетевших над моей головой, даже я поверила, что оказалась в взаправдашних зарослях — хотя при этом вполне понимала всю дурость своей уверенности. Радость от краткого возвращения в знакомую местность, пусть и не настоящую, немного подпортила сама дочь Квелла, сказав на прощание «Пойдем с нами. Город чужой для тебя, сама знаешь — да и не может Удача долго сидеть на одном месте». Пришлось как-то отшутиться, превращая серьезное заявление в балаган, но настроение подернулось ноткой раздражения. Ох, сонные братья-сестры, много ли вы знаете о моей природе… ну да в Топь Великую ваши предложения, мне и тут неплохо, что бы вы там не придумывали. Потому что я уже давно не только потомок Каффри, но еще и рыцарь. Это многое значит. На богиню тоже набегает ее обычная мрачность, хотя еще совсем недавно настроение у дочери Гвина было куда безмятежнее, чем обычно. Может быть, все дело в разговоре с Лордом Света? Сегодня я впервые своими глазами увидела Повелителя Лордрана, хоть и издалека, и до сих пор приходила в себя от полученного впечатления. Это и правда был свет… нет, Свет, мощный, могучий, затапливающий собой все пространство до краев. «Мир — это Я» — прочитала я в его величественной фигуре. И содрогнулась от понимания: это правда. Вот что значит быть богом… После беседы с дочерями Лорд Гвин почти сразу покинул празднование, и лунная богиня присоединилась ко мне, но в уже привычной сумрачной задумчивости. В совмещении с моим подпорченным заявлением Хиши настроем мы представляли собой темное пятно на фоне разлитой вокруг радости гостей, с восхищением прогуливающихся меж гигантских деревьев под музыку, снимая яства и напитки с широких шляпок грибов. Может быть, поэтому богиня поднялась наверх, а я без возражений последовала за ней. И сейчас мы стоим молча, каждая в своих мыслях. Не слишком веселое окончание такого удивительного дня. Мысленно скривившись, я лезу в карман своих расшитых штанов, извлекая подаренный детьми Сна талисман. Задумчиво проворачиваю его в ладони, ощупываю шершавый бок шишки, мягкость льняной ткани… ай, была не была. Серебряные подковки словно сами щелкают о мрамор, плечи неуловимо вздрагивают, убранные в прическу пряди покачиваются в такт ведомому лишь мне ритму. «Пусть нам повезет» — с веселой злостью желаю я, сжимая катализатор сильнее. — «Пусть случится то, что как следует встряхнет меня и мою богиню. Давай, праматерь Каффри, помоги!..» Звук моих каблуков тревожит Гвиндолин. Она начинает оборачиваться, но не успевает даже повернуть увенчанную короной голову — ее рукав цепляется за резной завиток перил, изящная кисть резко дергается; я слышу звонкое пение малой вещицы из металла, покатившейся по плитам и удивленно поднимаю голову, желая спросить о происхождении звука… …слова замирают в моем горле, не родившись. Скулы заострились, придав изящному лицу несвойственную девам жесткость черт. Накидка больше не скрывает ширину плеч, их разворот; воротник все так же укутывает шею, потерявшую свою кажущуюся нежность, но теперь я угадываю там бугорок, совершенно не свойственный женщинам. Бедра словно стали уже — сама же фигура вытянулась, и беспокойно заклубившиеся под тканным подолом змеи тут не при чем. Вот вообще ни капли. Мой сюзерен беспокойно обшаривает пострадавшую руку, замирает на невероятно длинное мгновение; оборачивается ко мне… оборачивается не головой, всем телом, совершенно не женское движение… Я судорожно выдыхаю, отступая на пару шагов назад и старательно задавливая панику, расцветающую под сердцем. Гвиндолин Темное Солнце, сын Гвина. Бог Луны. В каком болоте я утопила свои глаза, раз поняла это только сейчас?! И ради каких восемнадцати огненных дыр в демоническую щель на карачках сэр Арториас умолчал об этом? Если бы не его оговорка в самом начале, сидеть мне сейчас в глубоком шоке или вопить благим матом на всех языках сразу. А так… так я просто отхожу назад, пока не упираюсь макушкой в спасительно прохладную стену и прячу лицо в ладони, словно пытаясь спастись от прожигающего саму мою суть взгляда Гвиндолина. Сам воздух звенит вокруг божества, готовясь вот-вот вспыхнуть лиловыми сгустками, обжигающими до кости или запеть десятками магических стрел, собирающихся впиться в мое тело… меня и вправду могут уничтожить? Убить лишь за то, что узнала тщательно скрываемую тайну — по мне бессмысленную, но от того не менее опасную? Убить того, кто поклялся служить верой и правдой, вверил свою жизнь в чужие руки?.. Именно эти вопросы собирают меня настолько, что я нахожу в себе силы отнять руки от лица и посмотреть на свою боги… своего бога. А потом, медленно отлипнув от стены, наклониться и нашарить поблескивающий в полутьме ободок кольца, сбежавшего с пальца. Положить его на перила рядом с Темным Солнцем. — Возьмите… — я осекаюсь, не зная, как обратиться к сюзерену. Сэр? Леди? Не добавив ничего, просто возвращаюсь к стене и, нахохлившись, остаюсь там, скрестив руки и словно свернувшись в клубок, становясь незаметнее в опустившихся сумерках. Рассеянно наблюдаю за тем, как Гвиндолин, помедлив, одевает кольцо назад, на моих глазах снова становясь девой… в голове пусто, словно в западне, ждущей своего зверя. Вот и встряхнуло. Воистину, у Удачи мерзейшее чувство юмора.