Опасные связи

      Довольно часто я думаю, что судьба похожа на огромную жирную шелковицу, плетущую причудливые нити судеб и сводящую людей при странных обстоятельствах. Неожиданный звонок посреди ночи, Картман, вся эта мозаика перемешивается сейчас в моей голове и я молю моих серокрылых судей дать мне хоть секунду, на то, чтобы ее собрать. Ах да. Картман покинул нашу компанию неразлучных друзей тогда, когда нам исполнилось десять. Его мать, красивая, ласковая, не обремененная моралью Лиэн Картман, в девичестве Хорел, подалась в Нью-Йорк. Наш городок, в затхлом штате Колорадо (а где он вообще, отмечен, пожалуй, букашкой-таракашкой на желтенькой, выцветшей карте в кабинете географии), она сочла непригодным более для жизни и, подхватив три чемодана, четвертый нес поросеночек, села в ближайшее такси. Как объяснил сам Эрик на последней нашей встрече, его мерзкая мамашка подалась в город целеустремленных и свободных, чтобы добиться перспектив. Читайте по губам, говорил он, чтобы хапануть мужика побогаче и старость провести на золотом пляже каких-нибудь Чертегознающих-белибердянских островов, где от воды всегда сыпь на коже, а золотой песочек так и липнет к ногам. Услышав эту новость, мы как-то даже и расстроились. Не то, чтобы я особо радовался присутствию жиробаса в нашей компании, но все же он был ее лидером. Он был центром, генерирующим странные, подчас идиотские идеи, которые скрашивали нашу школьную жизнь. С его легкой руки мы скрещивали свинок и слонов, открывали домашние забегаловки. Разорялись и получали нагоняй от родителей.       Этот памятный, последний вечер нашей дружбы мы провели в полной тишине. Мы, молча, сыграли в приставку, заказали пиццу (правда тут уж пришлось открыть рот) и молча, ее съели. Затем каждый на прощание дал Картману по вещи. Первым почему-то был Стэн и он отдал беглецу брелок, пустячный, не стоивший и цента, в виде улыбающейся мордастой псины. Затем Кенни протянул ему ножик. Маленький, с красной гладкой ручкой он был создан для Картмана. Когда подошла очередь Баттерса он расплакался как-то даже не по-девичьи и протянул ему фигурку Лего, ухмыляющегося во весь рот бандюгана, из серии «Police and thieves». Моим подарком стало маленькое зеленое зеркало. На него он взглянул с особой, недетской грустью. Наверное, глупо рассуждать о том, что случилось после его отъезда. Год за годом, мы постепенно отдалялись друг от друга, и наша некогда крепкая компания развалилась без фундамента. Фундаментом был Эрик Картман.       Каждый из нас выбрал свое одиночество, свои фетиши и грехи. Свои маленькие радости и горести. Я же предпочел уйти в себя. Я по-прежнему общался со всеми, и десяток кивающих, сначала детских, а потом и взрослых голов, сопровождали меня везде. Но я всегда чувствовал холодную, костлявую руку одиночества на своем плече.       Я рос угловатым ребенком. Мое тело казалось мне бесконечно длинным и худощавым. Тем не менее, мой рост достиг метра семидесяти двух и навеки остановился на этой цифре. Мама говорила, что это не критично. Но сам я себе не нравился. Мое отрочество сделало меня прилизано красивым еврейским мальчиком, и даже мой знаменитый еврейский нос почти не выдавал знакомую по всему миру горбинку. Мой рот раздражал меня своей девичьестью и портил лицо. Девочкам я почему-то нравился. Краснея и шушукаясь, они сравнивали меня с разными эпохальными кумирами. Так я узнал, что чем-то похож на Брайана Молко и Дэвида Боуи. Но у меня не было, ни тихого убийственного голоса первого, ни зажигательно-искрящейся музыки другого.       Дошло до смешного. Я Кайл Брофловски, мамина бубочка, ангелочек и просто хороший парень, не имел к окончанию школы даже вменяемой мечты. Все время меня кидало от одного к другому: в десять я мечтал быть летчиком как Экзюпери, в пятнадцать певцом как Дин Мартин. А закончилось все коричневым добротным чемоданом, билетом до Риверсайда и Южнокалифорнийским колледжем права. Покидая родной дом я всю дорогу задавался вопросом, почему я обязан идти по стопам отца.Почему я обязан был выбрать правоведение. Почему должен был становиться адвокатом?       Наверное, поэтому я вернулся к Рош, а Шане* с чемоданчиком вещей и тяжелым сердцем. Я собирался объявить родителям о своем маленьком протесте и кинуть бумаги о зачислении в колледж Монро на факультет истории(штат Нью-Йорк, город Бронкс). Но протеста не вышло. Вопреки всем моим предположениям ни отец, ни мать, ни бабушка Рахиль и ее сестра Сара, не воспротивились моему решению. Наоборот, родня видела меня уже без пяти минут историком, каким-нибудь Шимоном Дубровым*, в твидовом пиджаке и трубкой в зубах. И конечно при симпатичной молодой евреечке.       Вернувшись, домой и, отпраздновав Рош, я решил навестить друзей. В моих глазах сквозь призму времени они казались такими же, несмотря на то, что чертовски изменились в границах настоящей жизни. На ум приходили дориверсайдские воспоминания. Вот Стэн Марш хватает мяч из рук Клайда и кидает его с разбега прямо в корзину. В корзину под названием "мое сердце". Так в два прыжка и три толчка он стал моей первой школьной любовью. Я посвятил ему много восторженных сопливых вздохов и слез, о нем шептали мои стихи и для него судорожно скрипела моя отроческая кровать, когда все отходили ко сну.Как это бывает с людьми творческими, вечно влюбленными, с синяками под блестящими лужицами глаз, я возвел свою любовь к нему на недосягаемый пьедестал. И не переставал молиться. Однако, когда это было? Во времена какого-нибудь Кайла I, когда Зевс вращал в руках землю. Но боги, субстанция довольно хрупкая, и мой пантеон (белокаменной аркой, краденый у римлян и греков) возглавляемый одним Стэном, рухнул не оставив камня на камне. Позже, психолог назвал это состояние подростковым промискуитетом.       Затем я основательно и бесповоротно влюбился в Барбару Стивенс, или проще Бебе. Так называли ее все, включая меня, и в итоге я догадался, что она была не просто Бебе*, а детка. Детка по-французски, с вульгарным колорадским говорком и жирной подводкой у голубых лживых глаз. Кажется, о них пела еще небезызвестная ABBA. Но Бебе оказалась мне не по духу и не по карману. Я был для нее одним из ухажеров на час, тем, кто бесконечно дарит подарки, лопочет комплименты, краснея до ушей, и поет сладкие как содовая, серенады под окнами богинь. Мы расстались еще до Риверсайда. В день нашего расставания, в час, когда наши отношения умерли, и я вложил им цветов в гроб, чтобы подсластить горькую пилюлю, Барбара Стивенс посмотрела на меня глазами Скарлетт О`Хары и молча, ушла. Позже Кенни сказал мне, что наше расставание было самым мудрым поступком в моей жизни.       Что же говорить об остальном свете, то Южный Парк не менялся. И мои друзья, как мне казалось, тоже. Все то время, пока я был с ними: кивал перед уроками, болтал на перемене, они казалось, не менялись. Не росли вверх или вширь, не думали над будущим. И лишь вернувшись из Риверсайда, я понял, что кое-что проглядел. Каждый из них уже до боли изменился. Стэн стал меня на голову выше, и его голова была наполнена мыслями о своей рок группе. Параллельно с этим он играл за сборную Южного Парка. Вдобавок ждал от Венди ребенка.       Кенни Маккормик, самый несчастный из моих друзей, выбился в люди. Он чинил машины, зарабатывал хорошие деньги. Он сумел отсудить младшую сестру у родителей и забрал ее. Стал гарантом ее счастливой жизни.       И среди них, таких взрослых и уверенных я немного терялся. Я не должен был думать о телефонных счетах, курсах для беременных и о том, как отложить сестре на колледж. Я оставался маминым бубочкой которого всегда ждала чистая посуда, мамина еда. Я жил так, словно никогда не был взрослым мужчиной, и в моей жизни не было Бар-мицвы.       Наверное, поэтому предложение Картмана, несмотря, на поздний час, подействовало на меня магическим образом. Мне показалось, что собравшись с теми, кто обо мне уже немного позабыл, я смогу встряхнуться и понять, что нужно делать. Возможно, думалось мне, я смогу все бросить и пуститься в дальнее путешествие, или осесть и остепениться. Я пребывал в мире сказочных грез и даже не догадывался, чем все может кончиться.