Опасные связи

Сквозь прозрачную обволакивавшую тишину бара я расслышал его мутный, чуть с хрипотцой голос. Затем – словно исполняя свою партию в симфоническом оркестре – вступил женский вопль, который, несмотря на подходящее освещение, особую фазу луны и жемчуг, бившийся выпуклым шариком сквозь синеву, укрывавшую лопатки и плечи, сквозил фальшью. Хайди билась головой о стойку. Юбкоподобный бокал затрещал в ее руке, и стекло с пронзительным, жалобным звоном попадало на пол, сверкая и переливаясь бриллиантом. Из раны на её правой руке потекла тонким ручейком алая, словно пунш, кровь. Она замерла на мгновение, а затем, глотнув воздуха, как оперная певица, снова зарыдала, завыла и, подняв на мужа помутневшие серые глаза со слипшимися, свалявшимися ресницами, закричала и захлюпала красным носом. Ее бледные губы тряслись. – Подвал, – мутные всхлипы снова наполнили бар. Её муж, элегантный и хладнокровный, взял её за руку и тихо, в полголоса произнес: –Ну-ну, Хайди, прелесть моя. Успокойся. Он медленно прошелся крепкой ладонью, точно небрежно вытесанной из цельного куска гранита, по её плечам и спине, вздрагивавшим от истеричных всхлипываний. Её лицо искривила судорога, и она засмеялась, а потом закашлялась. Он снова погладил её как кошку и добавил: – Не доводи себя, дорогая. Эти жиды, – он выразительно посмотрел на меня, но в его взгляде – к моему удивлению – не было ни раздражения, ни гнева, а затем вновь повернулся к ней и, скривив скорбную гримасу, зашептал, гладя её бессознательно, как во сне, по тёмным, струящимся волосам, – эти жидяры такие бестактные. Ты же знаешь Кайла, этому шлемилю сколько хорошего не делай – всё равно говном будет. Я хотел было ответить, но, пока пытался оформить мысль, они уже подошли к выходу. Полупьяная, нервная Хайди открыла скрипучую дверь бара, чуть не запутавшись в собственных ногах. Капли крови падали на пол, будто в такт её шагам. Это вызвало в памяти образ из сказки о Гензель и Гретель, оставлявших метки из хлебных крошек в лесу, чтобы по ним вернуться домой. Казалось, что Хайди тоже хочет вернуться. Ты стоял позади нее как истинный джентльмен. Но, признай, тебе уже тогда не было никакого дела до нее. Уже тогда ты почувствовал знакомый укол. Уже тогда тебя охватило возбуждение, странное, неестественное. Я сидел, обхватив голову руками, и пытался вникнуть в ситуацию. Мне казалось, будто я вернулся в среднюю школу и не могу решить банальнейшую задачу: обрывки произошедшего отказывались складываться в единую картину, потому что иксов и других неизвестных было чересчур много. Наконец, свой рот открыл Стэн. Сведя густые брови и зажав переносицу между большим и указательным пальцами, будто пытаясь унять сильную мигрень, он произнёс: – Кайл, ну ты и мудила. Вот нахуя ты на жиртреста ополчился? Это ж, блять, не его идея была, а Хайди. А ты взял и бесцеремонно на них насрал. Прав был Картман. Я, если б не был твоим другом… Его перебил Кенни. В отличие от Стэна, он не стал изображать даже пародию на деликатность: указательный палец, испачканный в машинном масле, уперся мне в грудь, и Маккормик презрительно процедил: – Если в тебе нет ни малейшего уважения к Картману, Брофловски, – в его голубых глазах читались два борющихся чувства: раздражение и недоумение, – то пожалей хотя бы его жену. Прежде чем пиздеть, подумай о том, что с ней случилось. Как бы ты, – Кенни упёр палец в мою ключицу, и я на секунду подумал, что на коже наверняка останется след от его коротко подстриженного ногтя, – жил с таким страшным недугом. И вот тогда, дамы и господа присяжные, представ на страшном суде перед сонмами невидимых свидетелей, я, что называется, выпал в осадок. Ухватившись за голову поплотнее, будто боясь, что она, точно воздушный шарик, унесётся в небесные выси, и, поерзав задницей на теплом сидении, я одарил двух своих лучших друзей взглядом полным недоумения. – Парни, о чём вы вообще говорите? Какая помолвка, какая болезнь? Какой, к чёртовой матери, подвал? Я нихуя не понимаю! Нихуя! Нихуя! Алло, Дэвид Линч, ты где?! Что это за Малхолланд Драйв ебаный! Что за сюр! Стэн переглянулся с Кенни. Маккормик тут же поднялся со своего стула и двинулся к табличке с надписью «выход». Марш тоже встал, но замер на долю секунды и через плечо бросил с каким-то оттенком не то презрения, не то грусти: – Кайл, не валяй дурака. Все ты знаешь, и на жиробаса давно зуб точишь. Я вообще уверен, что это из-за Хайди. От этого заявления, признаться честно, я ошалел. Поднявшись с честно нагретого места и упершись локтями в стол, я, не контролируя свой голос, переходя на крик, выпалил: – Стэн, ты, блять, себя вообще слышишь?! Я жиртреста сто лет не видел. Какие обиды?! А Хайди вообще мне в четвертом классе нравилась! Может, все мои влюбленности за все годы переберешь, а?! Стэн, удручённо покачав головой, последовал за Кенни. Бармен, опустив блестящий массивный стакан виски, тяжело вздохнул. Он надеялся, что сегодняшние клиенты окажутся щедрее. И спокойнее. Налив в тяжелый стакан грейпфрутовый сок, и, выключив многоголосье какого-то этнического ансамбля, заунывное пения которого я услышал только сейчас, он недовольно протянул: – Ну всё? Концерт окончен? Отлично, а теперь вон из моего заведения. *** Три дня я провел в полном одиночестве, закрывшись от мира, точно монах-затворник. Иконки сообщений на фейсбуке будто застыли, и поверх белого конверта никак не загоралась знакомая единичка. Казалось, что даже город забыл обо мне, и лишь ветер да вьюга то ли в насмешку, то ли из жалости нашептывали мне что-то из-за плотно затворённых окон. Впрочем, этот звук был настолько тихим и слабым, что казалось, будто бы даже стихия не желала говорить обо мне. На третий день моего затворничества пришёл Стэн. Несмотря на все заковырки и острые углы в его непростом – даже сложном характере, он оставался хорошим парнем. Он был хорошим парнем не по определению, он не был тем «хорошим парнем», каких рисует массовая культура – эдаким благородным рыцарем в сияющих доспехах. И Стэн всё же был хорошим парнем. После пятиминутного разговора с моей матерью о погоде, состоянии Венди (ставшей излюбленной темой горе-папаши) и прочих жизненно важных светских темах, он, наконец, осведомился о моем состоянии. Има дернула кончиком блестевшего от пота и пудры носа, и, проведя влажной зеленой тряпкой по крохотному столику, сообщила о том, что её дитя живо и здорово, но охвачено какой-то необъяснимой меланхолией. От себя она добавила, что наверняка во всем виноват Эрик Картман, и что общение с ним не приносит мне пользы. Стэн вяло улыбнулся и тяжелой походкой направился в мою комнату. – Привет, Кайл, – начал он неуверенно, с трудом, казалось, подбирая слова. – Послушай, – добавил он, чуточку осмелев, – ты прости, что мы с Кенни так погорячились. У вас с Эриком, – странно было слышать это имя, когда даже стены хранили молчание о нём, – бесконечная война. Короче, прости и меня, и Кенни. Как оказалось, Эрик и, правда, не говорил тебе ни о помолвке, ни о болезни Хайди. Я ему звонил сам. Понимаешь, – он посмотрел на меня как-то снисходительно, будто учитель, прощавший в сотый раз нерадивого ученика, – полгода назад с Хайди произошёл ужасный, просто чудовищный случай. Её похитили со съемочной площадки, прямо посреди бела дня. Уроды заперли в каком-то подвале в старом здании типографии – которое двумя блоками ниже бара Джимбо. Она пробыла там несколько дней, нашли по чистой случайности: какие-то прохожие чудом услышали её. Эрик пытался узнать, кто это сделал – но без толку. Искали, проводили расследование – но ничего не нашли. Но Хайди. Понимаешь, у нее теперь случаются какие-то адские приступы. Ну, ты видел, Кайл. Ты все видел своими глазами, – на его лице отразилась необъяснимая гримаса грусти, и в его голубых глазах буквально за мгновение пронеслась целая гамма эмоций: сострадание, отвращение, гнев. Говорят, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад. Не получи я тогда этот совет от Стэна… Скорее так, не будь я столь натужно вежливым, деликатным сторонником правил и этикета, по которому живет наше общество, отбросившее звериные шкурки прошлого ради господствующего будущего, я бы сидел в твидовом пиджачке с томиком Цвейга, а не чувствовал себя выброшенной шлюхой. Но впрочем, я отвлекся. Положив свою лапищу на мою хрупкую еврейскую ручонку, Стэн завел свой монолог. Будучи нерасторопным от природы, он начал свою речь издалека, и я мог бы насладиться получасовым трепом о дружбе, рыцарском кодексе и прочей бредятине. Я принялся подгонять его интонациями голоса, жестами, взглядами и, наконец, отбросив мишуру условностей, он начал говорить по существу. – Знаешь Кайл… Нехорошо все-таки расставаться на минорной ноте с жиртрестом. Ведь осадок-то останется, как ни крути, – тут, как по заученному сценарию Стэн послал мне долгий взгляд. Я даже не стал его считывать. – - Короче, поезжай лучше к Картманам и извинись. Извинись перед Хайди, ведь она не заслужила такого обращения. Она хорошая девушка. Она, короче…– он снова сбился, и я посмотрел на него с легким раздражением. В моем взгляде читалось – я в этом был уверен – раздражение. Мне так и хотелось выпалить, что я, де, всё прекрасно понимаю, чай не дебил. Но вместо этого я только пробубнил: – Дай мне координаты этого мудака, что ли. Поеду унижаться и подставлять жопу. Стэн радостно кивнул и хлопнул по карману. Этот жест означал одновременно и согласие, и одобрение. Затем он продиктовал адрес. *** Вымощенная серым камнем узкая дорожка струилась змеей вдоль фешенебельного квартала. Казалось, здесь всё, абсолютно всё хотело казаться настолько европейским, насколько это вообще возможно: узенькие улочки и заснеженные веранды летних кафе, где даже чашка кофе стоила от десяти долларов, а все блюда имели французские – ну, или точнее псевдо-французские – названия, и, произнося их, любой человек по задумке должен был одновременно испытать стыд за свой неуклюжий, громоздкий акцент и гордость за то, что ему посчастливилось обедать здесь. Все здесь мечтало быть по-европейски шикарным, не утратив при этом американского прилизанного лоска, сыпавшегося бриллиантином, как мой подвыпивший отец похабными словечками. Но главным минусом квартала, по иронии названного «Новой Богемией», была его абсолютная нежизнеспособность в наших краях. Ресторанчики были чудовищно маленькими и дорогими, их белые террасы, увитые искусственным флердоранжем, всегда были погребены под слоями снега, и в нашем кошмарном климате даже гризли не согласился бы выпить там чашку кофе – да ещё и за такие деньги. Жемчужиной полумертвой, истрепавшейся, буквально покрывшейся пылью «Новой Богемии» стал отель «Хилтон». Он возвышался над этим кварталом, точно Вавилонская башня, и его белая заснеженная прямоугольная фигура давила на человека своим внушительным масштабом, заставляя случайных прохожих чувствовать себя ничтожными в тени этого монструозного строения. Поднимаясь по скользкой длинной лестнице, тянувшейся от очередного псевдоевропейского кафе, расположенного близ отеля и принадлежавшего, видимо, тем же людям, что владели и самим гаргантюанским сооружением, и чертыхаясь на каждой ступеньке, я медленно подошел к отелю. Он встретил меня красной ковровой дорожкой и двумя швейцарами, словно пребывавшими в анабиоз, хотя глаза их и были открыты. Очевидно, в «Хилтоне» почти никого не было, кроме новоявленной семейки. Прижимая подобно школьнице-соплячке свой букет и коробку конфет, я с опаской вошел в фойе. Там в глаза мне ударила роскошь. Роскошь в представлении дочери каких-нибудь богатеев, которая решила отпраздновать своё quinceañera с блеском. Ярко-красные дорожки языками пламени растекались у моих ног, придавая отелю сходство с пастью фантастического зверя. Тяжелая деревянная лестница, увитая железными плодами и листьями, тянула меня неумолимо вверх. На небольшой площадке, открывавшей вид на дремавшего метрдотеля и кожаные диванчики, бонусом к которым шли автоматы, забитые всякой дрянью, как в старинном особняке, располагался портрет женщины, иссушенной неумолимым лётом времени, выдержанный в темных тонах и оправленный в массивную золотую раму. Её пустые серые глаза словно следили за мной – за каждым моим шагом, пока я поднимался вверх. Я лишь хмыкнул. Разбудив метрдотеля и объяснив ему, что я не рабочий, пришедший чинить золотой унитаз в номере класса «Люкс», после непродолжительных переговоров и знака доброй воли в виде двадцатидолларовой купюры я смог выудить необходимую информацию о новоиспеченной ячейке общества и их адресе проживания: 10 этаж, 513 номер. Люкс, разумеется. На пороге номера стоял Эрик. Его вид как всегда был безупречен, однако, кое-где на его одежде: тонких шелковых брюках, белой измятой рубашке и темно-вишневом халате, так же чуть смятом, прослеживались следы борьбы. Носила ли она характер супружеских обязанностей или стала результатом побоища, мне было неизвестно. Тем не менее, вид он имел веселый и напоминал потрепанного воробья. Потянув рукав моей куртки, он насмешливо, но в то же время ласково протянул: – Ну что, шлема, так и будешь с ноги на ногу переминаться? Проходи, раз уж приперся, Кайл Злобный. Я вошел. Дверь за моей спиной хлопнула. Подобно любому примерному мальчику я опустил голову и забубнил: – Эрик, я это… пришел извиниться перед тобой и Хайди. Кстати, где она? – ответом мне стал скрежет из другой комнаты. Голос, принадлежавший явно Хайди, грозил Эрику самоубийством. Виной всему были какие-то таблетки. Я протянул свои скромные дары волхвов, но они тут же были брошены на ближайший столик. – Мне это нахуй не нужно Кайл, – сказал, как отрезал Эрик. Он медленно, словно во сне подошел ко мне – Ты что сученыш, – в его голосе не было раздражения, лишь странноватая хрипотца, – Думаешь вот этим откупиться? О, нет Кайл. Нет, серый маленький мышонок, – грубая рука легла мне на плечо, – мышеловка, - шепнул он мне на ухо, - захлопнулась. А затем его тон снова стал гостеприимно-дружелюбным и он произнес: – Проходи Кайл. Шампанское, надеюсь, будешь? – он жестом пригласил пройти и сесть на белый кожаный диван. – Н-нет, спасибо, – по правде говоря, мне хотелось не шампанского, а домой к мамочке после таких разговоров. Но Эрик явно не принимал отказов, и, разлив розовую пенящуюся жижу по бокалам, он произнес: – Ну, за дружбу! Выпей Кайл, ничего с тобой не случится. Давай же, – он подошел и чуть ли не силой заставил меня это пить. Пузырьки ударили мне в нос, и я чуть не подавился. Меня пугала резкая гостеприимность жиртреста и его желание поделиться с ближним. Позже, трахая меня в номере 145 в Беверли-Хиллз, ты признался мне в том, что в моем бокале была неплохая доза барбитуратов, что вырубило бы меня на час-два, не меньше. От ананаса, лежавшего мертвым грузом на столе, я также предпочел отказаться. Ты понял, что игры в любезность со мной не пройдут и, откинув маску доброго хозяина, ты зашипел: – На колени еврейская потаскуха. Я знаю, что вы жиды не особо любите отдавать долги, но, понимаешь ли, придется. Я попятился к двери, проклиная себя за то, что пришел. Увы, ты оказался ловчее и, настигнув меня возле двери, схватил за шею и потащил в главную комнату как непослушного ребенка. Мои попытки впиться ногтями в твою руку не увенчались успехом. Ты шел напролом как танк, а твоя хватка была крепка как сталь. Наконец, со всего размаху ткнув меня в пол, ты замурчал: – На колени, шлюха дешевая. Сегодня папочка заставит тебя расплатиться за твои слова. Несмотря на то, что ворс проклятого ковра упирался в мой дурацкий еврейский нос, я яростно затараторил: – А хуйцов тачку не хочешь, а Картман? Доминант ебаный! Первое, что сделаю, как выберусь, так расскажу всем, что ты – больной ублюдок. – Да, что ты, жиденыш, – твой голос вторил мне трезво и холодно, – а кто тебе поверит? Кто вообще станет слушать Кайла Брофловски, неадекватного мудака, кидающегося на старых друзей. А? Кто тебе поверит? И в этот момент я осознал, что ты прав, а я бессилен. Но эта мысль была хаотичной, а я яростно продолжил бороться за свое существование в стенах номера. Ты схватил меня за волосы и поднял. Поднял так близко, что я смог увидеть твое лицо и глаза, горевшие безумным желанием. Казалось, я умру от ожогов, если просто взгляну на тебя. И ты понимал это. Ты схватил меня за ворот рубашки (куртку ты снял с меня еще в коридоре) и, приблизив к насмешливому арийскому лицу, поцеловал. Хотя, скорее поцеловал и укусил, судя по крови, тут же потекшей по моему подбородку. Ты слизал ее как обезумевший и, повалив меня на диван, принялся целовать дальше, мешая страсть с болью. Твои засосы на шее были сродни выжженному клейму. Ты стягивал с меня рубашку и галстук как обезумевший, не переставая шептать о том, что я жалок и бесконечно хочу твоей власти. На самом деле я хотел, чтобы все кончилось. Затем, ты снова схватил меня за волосы и поставил на четвереньки. Тебе было невыносимо неудобно снимать с меня джинсы и вместе с этим удерживать от неминуемого побега. Но я стоял в оцепенении со смирением жертвы. Твоя крепкая рука прошлась по моим ягодицам, и ты ударил меня. Ударил наотмашь, как бьет ревнивец-муж. Затем ты хлопал сильнее и сильнее, казалось, над моей задницей пронеслась тысяча оваций. Эти шлепки приносили тебе невыносимое удовольствие, и я чувствовал твой стояк через джинсы. Грязный ты ублюдок. Неожиданно дверь с той стороны затрещала и заскрипела, и ты будто забыл на миг о моем существовании. Бледная, худая Хайди вышла к нам и, задыхаясь от слез, схватилась за мою руку. Благо к тому моменту, сориентировавшись, я надел штаны. Эрик грубо схватил ее за локоть и потянул в сторону запертой двери.