Опасные связи

      Искрящийся белый снег хлопьями падал в капюшон моей хвойно-зеленой куртки, и я мысленно даже удивился тому, что впопыхах выбегая из номера, надел ее. Вместе с ним узорчатые колючие снежинки, размером с сердце Кая, падали и оседали на моем лице и волосах, превращаясь в ледяной душ для сердца и ума. В капюшоне они и вовсе собирались в мутную ледяную воду. Очевидно, погоде казалось, что я собрался на юг, куда-нибудь в Африку, дабы утолить жажду миллионов нуждающихся. Но наша зима, целовавшая город ледяным ртом снежной королевы, будучи по природе лукавой и злой под конец пути брызнула мне в лицо освежающе ледяной вьюгой. В голове моей кипел лишь один вопрос, и, не смотря на гамлетовский тон, он звучал иначе, чем «быть или не быть». Мой вопрос вмещал лишь одну мысль и его могли задавать люди любого пошиба, начиная от девочки обронившей стаканчик с мороженым и получившая словесную оплеуху на тротуар какого-нибудь штата Коннектикут и заканчивая старой кошелкой мороженщицей, увидевшей своего мужа с молоденькой, или скорее моложавой потаскухой ни первого, и ни второго пошиба в штате Небраска.       Влетев в дом и закрыв дверь на все возможные замки (так я привычным жестом закрыл свою душу несколько лет назад) я убедился в том, что в доме нет ни души и я ни с кем не смогу поделиться своим смятением. Все мои жилетки для слез: мама отец и даже Айк отсутствовали. Я убедился в этом, обойдя по периметру весь наш дом и прилежавший сад, начиная от замершего во льдах маминого сада украшенного опущенными львиными головами роз (сорта американская красавица), и заканчивая отцовским кабинетом, украшенным совместными фотографиями, флажком из Йеля (там он не учился), и прочим барахлом. Наконец в моих безрезультатных поисках победу одержал голод, и я спустился на кухню, дабы вкусить кошерной и не очень пищи. Мой белый молчаливый друг осветил комнату выпуклыми внутренностями и целым рядом продуктов: вот заменяя сердце этой огромной машине, на срединной полке лежал гефилте-фиш, а по его правую и левую руку (да простят мне богословы) расположись вопреки традициям еврейского нового года абсолютно не праздничные блюда — сыр и йогурты. Полочкой ниже мой взгляд приметил халу с изюмом и я выманил кусок ее хлебно-изюмистой плоти из своего вечно белого железного логова. Как и большинство людей, я боролся со стрессами заедая его. Трясущимися руками я схватил белое блюдце, и налив чай,о чудо, не разбив чашки, принялся усердно размешивать сахар, постукивая ложкой по белому донышку. Картины полные ужаса вставали передо мной. Необходимо было отвлечься хотя бы на секунду. Я немедленно, все еще дрожавшими руками, включил мой новенький ноутбук. Тот тихо загудел и через несколько минут я уже писал письмо Стэну. Мысль о том, что мне необходимо выговориться буквально насиловала мою голову, мерно постукивая молотком как проклятый рыжий дятел, эдакий Вуди Вудпекер. И старательно выкладывая всю историю, вынимая душераздирающие подробности, подобно фокуснику вынимающему платок за платком из темной фетровой шляпы перед беспристрастной заскучавшей публикой жлобов, я надеялся как минимум на сочувствие. Воображение мое рисовало бегущего, подобно Форресту Гампу, Стэна, чьим утешительным призом (в прямом и переносном смысле) для меня была пачка салфеток да банка пива. Изложив свою ситуацию лучшему другу и не получив должной сочувственной реакции, своеобразного интернет похлопывания по плечу, я предложил будущему папаше встретиться прямо сейчас. Увы, он был занят. Молодая женушка отправила его за диким и необычным для нашей зимы фруктом — не то персиком, не то остроконечно желтым ананасом.       Я снова подумал о Картмане и попытался разложить по полочкам все, что случилось. Память услужливо отразила на поверхности зрачков его ужасное лицо, истерзанное животной похотью: вот с шумом вздымаются крылья его ноздрей, грубая рука тянется за лаской и болью, тяжелая короткая шея застывшая в моей памяти с львиной грацией и плечо увитое полоской шрама. Шрам. Шрам. Шрам. Схватившись за полупустую, вытащенную из ящика с тетрадями пачку сигарет, и подкурив последнюю дрожащим язычком пламени, облизавшем края бумаги и табак, я судорожно выкурил. И вспомнил.       Это было летом беспечного прошлого года, когда моя юность и невинность были в зените, а Эрик Картман не тревожил мою жизнь. Случайность или случай, а они иногда ходят, рука об руку подарили мне свободный вечер и я как, и любой другой парень решил провести его с пользой. Словом подрочить. Но, порывшись в категории популярной порнухи я с раздражением подумал о том, что жанр порно себя изжил и находится в состоянии саможора, при котором мерзкая тварь состоящая из самых разных категорий, начиная от перепихона двух белых людишек, и заканчивая какой-нибудь копрофилией, уже от безыдейности откусывает от себя кусок за куском. И тогда, терзаемый знакомой каждому страстью я пошел на форчан за чем-нибудь эдаким. Сетевое море, в лице анонима, терзавшего сначала Шайю Ла Баффа (беднягу достали даже в Финляндии, среди непролазных снегов и карикатур на Педобира), исчезло в треде / pol/ (и чего я туда зашел), любезно проглотив меня выплюнуло на сайт какого-то «олд порно». Сайт был старый, явно веб 1.0. и потому его колер устрашал меня всеми цветами, прилежно выдавая палитру, включавшую в себя от кислотно-зеленого, до иссиня-черного цветов. Вдобавок ко всему сайт украшали баннеры с зазывными девицами. Но один из них потряс меня до глубины души.       На этом баннере был изображен юноша. Лет, очевидно, ему было не больше 15, и несмотря на его зазывную позу в нем проглядывалась дымка той неполовозрелой юности, которая помогает нам отличить реальную школьницу от порно-актрисы. В общем, было в нем что-то неумелое, непрофессиональное, словом в нем проглядывалась молодой проститутки. И самое смешное было в том, что он невыносимо, вплоть до какой-то общей гримасы напоминал Эрика. Только этот парень был кареглазым, и его сильное грузное плечо носило следы глубоко шрама. Надпись под баннером была короткой и зазывной, прямо воплощавшей образчик рекламы: « Секс для пожилых и не очень! Удовлетворим все ваши фантазии!».Как я понял из соответствующего текста, этот парнишка занимался обслуживанием сугубо пожилых кошелок, чей век подходил к концу. Шутки ради я зашел и удивился его простой, но вызывающей анкете. В графе имя значилась какая-то неразбериха, он был подписан по-мопассановски и как-то по-лесбийский «Белая лапка». В графе возраст, конечно, стояла цифра 21, как вечная попытка наебать доверчивого смотрящего и не позволить пожилым, похожим на Мисс Марпл клиенткам сесть за не самую уважаемую в кругах криминальных статью. А вот прайс парня меня удивил, за вылизывание престарелой шмоньки он брал не меньше пятисот долларов. Теперь, глядя на невыносимо респектабельного Картмана я мог сказать, как он добился такого успеха.       На следующий день я все же решил вытащить Стэна и получить заслуженную психологическую помощь. Прогуливаясь по центральному парку и наслаждаясь ледяным дубаком, мы не спеша шли и обсуждали мою ситуацию. Стэн отказывался мне верить.       Атмосфера в парке тоже не располагала к дружелюбию, несмотря на недавно прошедшее рождество. Деревья, укрывшись под тоннами снега, несли на своих ветвях ужасный грех — трупы приколоченных плюшевых оленей. Праздничная атмосфера, которой они должны были наполнять город, навевала скорее мысль о ритуальном убийстве, или возможно о массовых самоубийствах, так подкосивших стройные ряды плюшевых зазывал на праздник Христа. Центром этого уютно-симпатичного, полудиснеевского ада выступала центральная площадь. Тамошний водоем услужливо замерзал каждую зиму и уже ближе к апрелю месяцу кое-кто из спасателей вытаскивал свежезамороженные трупы любителей бесплатного фигурного катания. Но этим балом уродства и халатности местных властей (ах вернись мистер Какашка и устрой нам нормальное рождество) правил зловещий трон. Не берусь утверждать точно, был ли он таким всегда, но мы со Стэном, будучи детьми, застали зимнее королевство и его несомненный атрибут власти в далеко не лучшие его годы. Осколки зимней веселой империи носило в себе и это кресло Санта-Клауса. По сути, он представлял собой железный стул украшенный нелепыми поролоновыми вставками и таким же поролоновым сидением, на котором несчастному актеру приходилось морозить зад несколько часов к ряду. Раньше этот, несомненно, праздничный ритуал по отмораживанию яиц сопровождал еще один выродок зимнего кошмара, а именно снеговик. Его свирепое круглое лицо заглядывало в самую душу ребенка, а полуоткрытая пасть снабженная маленькими, но острыми зубами расцветала в хищнической улыбке, порождая внушительные статистические данные по обосраным детским трусам в Южном парке в предновогодний период. Среди нас, тогда еще детей даже ходила история о том, что однажды эта омерзительная рожа Снеговика отделилась от тела и, упав одному из детей оторвала руку. Впрочем, это была всего лишь милая легенда. Но я, схватив Стэна за руку, предпочел обойти центральную часть парка. Мы побрели вдоль водохранилища. Марш явно был не в настроении. В сотый раз он, как обычно издалека, принимался рассказывать мне о том, что я клевещу на Эрика, или то, что я вообще выдумал эту историю, потому, что не хотел никуда идти. — Кайл, послушай, — начинал бубнить он себе под нос, крутя руками в разные стороны, показывая то ладонь надежно покрытую синей шерстью перчатки, то изящные пальцы, так же надежно скрытые под шерстью, — Ну вот на каком основании я должен тебе верить? Может ты все не так понял? Картман же не гей. Он женатый человек, между прочим, — указательный палец правой руки поднимался вверх дергаясь в невиданных конвульсиях и Стэн продолжал, -Не пизди короче… Его назидательный монолог Шерлока Холмса прервала лавка. А точнее не лавка, а фигура, расположившаяся на ней. Все, что мы могли узреть сквозь два поперечных перила, это узкие плечи и концы длинных волос. Обойдя скамейку, мы столкнулись лицом к лицу с Хайди. Несмотря на жуткий холод, она была одета не по погоде. На ее плечах сиротливо покоилась тонкая курточка, а под ней виднелась женская шелковая сорочка, вещь горячая, но не подходящая для нашего климата. Ее, судя по всему, не смущала ни погода, ни странная нагота. В левой руке она зажимала длинный французский батон. Правой же она кидала хлеб, и тот в свою очередь оседал и крошился на лед. Отсутствие уток или какой-либо другой живности ее не смущало. Стэн деликатно ткнул ее пальцем в плечо, и она обернулась, явив миру нежное лицо с посиневшими губами и странно расширенные зрачки. — Хайди, ты как? — его голос звучал обеспокоенным басом. Она подернула плечами и уставилась на нас с искренним недоумением. — А вы кто? — ее охрипший голос шелестом прошелся по траве. — Дейв запретил мне общаться с незнакомыми парнями. Я жду мистера Элмора, сейчас он вернется из киностудии и тогда… — Х-хайди, о чем ты? — двойное «х» вырвалось из меня непроизвольно вместе с ледяными воздухом и искренним недоумением, — Господи, да ты бредишь! Стэн, пойдем отведем ее домой. — Давай лучше позвоним Эрику, — голос Стэна показался мне отчужденным и искаженным. Я промолчал. Стэн, подмерзшими, несмотря на перчатки, пальцами набрал номер. Эрик прибежал минут через десять. Его немецкое лицо, грубоватое и вместе с тем холеное, было полно ужаса. Он тут же принялся стягивать с себя свитер и пальто, шепча жене ласковые слова, попутно растирая руками ее руки и ноги и отпаивая из фляжки джином. Из парка он вынес ее на руках, прижимая к груди как птичку. Мы вышли следом за ними и Стэн фыркнул: — Вот видишь. У людей любовь, а ты херню наговариваешь, Кайл. ***       На похороны Хайди Тернер собралось больше половины Южного парка. Гроб, вынесенный к стойке с музыкантами отеля «Плаза» являл миру прелестную покойницу. Казалось, будто бы ее смерть была игрой, и если бы не печальные, посеревшие от скорби лица, можно было бы подумать, что все это не больше чем часть театральной постановки, в которой покойница перед самым опусканием занавеса, очнется подобно Белоснежке и выйдет из гроба юной и свежей. Но чуда не происходило.