broken doll.

Проснувшись от солнечных лучей, что так небрежно покрывали лицо, пробиваясь сквозь веки, Чонгук развернулся к Тэхёну, сладко спавшему рядом с ним. Во всё ещё сонном мозгу пронеслось медленное: «Иллюзия вообще может спать?». После чего глаза сузились в прищуре. «Или пока спит хозяин, спят и его призраки?». Чон не хотел об этом думать, ведь подобные мысли и так слишком часто терзали его в последнее время, не давая спокойно спать и наслаждаться уходящим теплом. Но, кажется, это неизбежно — снова и снова думать о том, что он так или иначе застрял в плену собственной иллюзии, так мило сопящей на постели рядом, будто змея, которую он так опрометчиво пригрел на сердце. Чонгук тянется рукой к когда-то такой теплой щеке «любимого», при этом прекрасно зная, что в следующее мгновение вместе с тупой иглой в груди одёрнет ладонь, не почувствовав ни тепла, ни вообще чего-либо. Так и происходит. Он тут же отворачивается, руку на груди, в которой, казалось, вновь разбитое сердце глухо стучало, зажимая, и пытаясь проглотить горечь, першащую в горле. Так ведь и должно быть, да? Тэ всего лишь фантом: не что-то материальное, к чему можно прикоснуться и обжечься — просто призрак, сотканный тоской, обидой на себя и, кажется, безумием чонова мозга. Всего лишь иллюзия, в которую хочется верить вечно, которую хочется чувствовать постоянно, в которую хочется с головой нырнуть и не вынырнуть.

— Кукки, ну хватит уже, — слышится позади. — Развернись ко мне, — поглаживая парня, что снова лежал к нему спиной, по плечу, сказал Тэхён.

— Ты ведь не настоящий… — собственные слова снова обжигали гортань.

— Последние пять месяцев тебя это не особо заботило, — обнял, пытаясь хоть как-то утешить Чона.

Чонгук от этих слов зубы сжимает, будто коря себя за всё то время, что верил, что тонул в объятиях фантома, что заставлял себя чувствовать некое тепло, будучи абсолютно одним. Одним внутри и снаружи, совсем одиноким. — Я тебя больше не чувствую, — всё ещё говорит не Тэ, а будто самому себе, чтобы подтвердить свои же мысли, чтобы, кажется, понять и принять реальность, что всё это время исчезала из рук, будто песок сквозь пальцы уходя. — Не чувствую тепла твоего тела, не чувствую прикосновений… — положил свою руку на руку парня, что лежала на животе, обнимая, но всё ещё ничего. — Я не чувствую…

— Потому что я мёртв, — последнее слово эхом по комнате разносится, — и ты, наконец, начинаешь это осознавать, — медленно разворачивает к себе ослабшее от тяжёлой реальности тело, в глаза заглядывая и поглаживая такую мягкую щеку, тепло которой будто сжигало призрачную душу, убивая Тэхёна заново. — Всё нормально, Кукки, это хорошо. Ты сможешь жить нормальной жизнью. Скоро. Тебе лишь нужно оставить меня позади.

— Я не могу. Я не хочу уходить от тебя, я не хочу жить в мире без тебя, — и на мгновение он чувствует тепло мертвых рук, что лицо обводят. Всего на мгновение. — Тэхён, мне страшно…

— Ну же, не говори так, не питай собственных иллюзий, — улыбается и поправляет черные пряди чужих волос, которые, словно струи расплавленного металла, стекали по лбу, убирая их назад на подушку. — Я знаю, что ты меня любишь. Я тоже тебя очень люблю, но ведь я всего лишь плод твоего воображения.

— Но Тэ…

— Никаких «но», уверен, ты всё понимаешь, но просто не хочешь принимать это. Я понимаю твой страх. Я был тем, что так или иначе двигало тебя вперёд, но у тебя есть ещё кое-кто…

— Он здесь не при чём, — пробубнив себе под нос, Чонгук опускает взгляд.

— Именно поэтому он всё чаще тебе снится?

— Я… Я не знаю… — лицо Чона заметно помрачнело, а губу парень тут же закусил чуть ли не до крови, лишь бы унять некую обиду внутри. Обиду на самого себя. — Я пойду приготовлю завтрак, — бросил он и встал с кровати, в которой спал как всегда один.

***

Чонгук сидел за столом в номере отеля, снятого им пару дней назад, что значило, что скоро нужно уезжать, сменить город, чтобы не оставлять на одном месте больше одного тела. Да, всё ещё трупы — их становится всё больше, и это даже начинает пугать. В голове время от времени проскакивают мысли о том, что нужно было бы завязать, ведь как говорил Тэхён после каждого нового убийства: «Если продолжишь, то закончишь с дырой в груди. И я отнюдь не о разбитом сердце говорю». Но избавиться от «пагубной привычки», когда её, так сказать, первопричина постоянно мельтешит перед глазами, оказалось довольно сложно, если вообще возможно. Ведь как бы призрак отчасти не успокаивал душу, не дарил покой и некое неописуемое счастье, просто находясь рядом — Тэ всё чаще напоминал о смерти. Он будто эта самая метафорическая Смерть, постоянно по его стопам следующая, что теперь обрела лицо. И Чонгук бы хотел избавиться от неё, отдалиться от всего этого, сломив голову убежать хоть куда, но пока причина его страданий носит лицо покойной первой любви. Он выбирает страдать и быть обреченным на смерть от пули какого-то полисмена, когда полиция всё же разгадает причину пропажи более тринадцати парней по всей Южной Корее. Уплетая только что приготовленный омлет, он смотрел то в окно, за которым уже начала желтеть листва, прислоняющихся к зданию деревьев, то на Тэхёна, который, как всегда, не ел, не пил, а лишь смотрел в то же окно, положив голову на стол, будто верный пёс, что ждёт хозяина. Это немного напрягало, но было вполне понятным, ведь он всего лишь иллюзия, которая, с одной стороны, может делать всё, что угодно, но с другой будто привязана к Чону без какой-либо возможности освободить свою и его души. Первое время парень отчаянно убеждал себя в том, что Тэ реален, что просто не хочет есть или пить, а мозг ему только помогал в таком самообмане, даря возможность чувствовать тепло чужого тела, согревающего по ночам. И он был счастлив, казалось, по-настоящему, ведь тот, без кого жизнь была не мила, наконец-то рядом, обнимает, целует в щеку и просто говорит с ним, часто смеясь, как это было раньше. Но время шло, и плод собственного воображения больше не казался таким настоящим, как и счастье, которое тот дарил. Краски начали тускнеть, превращаясь в более реальные и временами даже хмурые и черные, руша хрупкий мирок с воздушным замком из ваты, на троне в котором восседал король его сердца. Выдуманную фантазию, подкрепленную тоской ноющего из-за потери сердца и немного безумного мозга, иначе как детской и наивной назвать было нельзя. И, соответственно, как и у детей, что взрослеют, она начала рассыпаться. Но по ту сторону, под облаками, на которых стоял замок, виднелся другой мир — такой знакомый и даже в какой-то степени родной. Там, на земле, стоял Юнги, вздымая взгляд к небесам, а вокруг него бегала счастливая Холли, радуя слух своим лаем. Тот ничуть не изменился и так же нежно улыбался Чонгуку, что недоумевая смотрел на парня. Чону отчего-то захотелось протянуть руку и дотронуться до него, но расстояние было слишком большим, а сон уже подходил к концу. Проснувшись, он ничего не мог понять. Почему вдруг ему снится Юнги? Почему он, несмотря на расстояние, казался таким тёплым? Почему сердце внезапно пропустило удар не в пользу Тэхёна? Столько вопросов — так мало ответов. Теперь Мин каждую ночь приходит в сны, напоминая о том, что он оставил, уйдя в ту ночь, и заставляя чувствовать вину перед обоими. Тэ же Чонгук больше вообще не чувствует, но чувствует всё быстрее наполняющее его одиночество, боль и разочарование, которые комом оседают внутри, наполняя сердце, что скоро лопнет от всего этого. Чону приходится встряхивать голову каждый раз после проносящейся в голове мысли о том, что Тэхён всего лишь иллюзия, выдумка. Ведь если он начнёт обо всём этом думать, то не вынесет собственных реалий, а именно, что он чертовски запустился и погряз в собственной иллюзии без возможности выбраться из неё самостоятельно.

— Кукки, тебе нужно к специалисту, — не отводя взгляда от окна, произнёс Тэ и еле слышно сглотнул.

— К какому ещё специалисту? — нахмурился парень, попивая крепкий чай с лимоном.

— К психологу, — Чона после этих слов будто кипятком обдало и он просто застыл с немым вопросом на губах. — По-другому тебе от меня не избавиться, ведь я в твоей голове. И не вздумай сейчас мне перечить — я знаю всё, о чём ты думаешь.

— Разве это так необходимо? — опустив взгляд, спросил он и начал всматриваться в собственное отражение на дне кружки, нервно её сжимая.

— Ты больше не можешь оставаться со мной, — в мгновение ока Тэхён оказался за спиной, обнимая парня за шею и как можно сильнее к нему прижимаясь. — Признай это.

— Но ведь…

— Тем более тебе есть к кому вернуться.

— Тэ, это всё не так просто… — вздохнул.

— Я понимаю, но… мне пора исчезнуть. Вот только если ты этого не захочешь, то я вечно буду с тобой в виде призрака, что искоренит все твои возможности на счастливую жизнь, — сказал Тэ и ушёл в комнату, оставляя на кухне звук шагов и эхо своих слов, оседающее на ушах, придавая голове тяжести.

Чонгук опустил голову и, облокотившись о стол руками, зарылся пальцами в черные пряди волосы. Он тяжело вздохнул. Тэхён прав, то есть… Он. Так сложно. Парень будто его голос разума, что вышел за рамки и следует за ним по пятам, но… От всего этого голова идёт кругом. Им нужно уезжать — они здесь задержались, а о словах, что теперь на повторе звенят в голове, Чон подумает по пути.

***

— Куда мы теперь? — стоя в дверном проёме и наблюдая за тем, как парень собирает вещи, спросил Тэхён.

— В Пусан. Давненько там не был, — пожал плечами и кратко улыбнулся, вспомнив парнишку, чьё время было 5:46.

— Ну ладно. Буду ждать тебя в машине, — силуэт парня исчез за углом, и, казалось, должна была воцариться тишина, но остаётся лишь гул из тех самых слов, сказанных младшим.

Чон решил. Всё обдумал и решил. Кажется, ему и правда стоит пойти к психиатру, чтобы тот излечил его от этой навязчивой фантазии, от собранного безумия, и помог вернуться к нормальной жизни, возможно, даже к Юнги. Кто знает. Чонгук улыбнулся, подумав о возможном счастливом будущем, и, взяв сумку, спустился к машине, у которой, сев на капот, его ждал Тэ. Тэхён стоял спиной к выходу из гостиной, а из глаз призрака отчего-то капали слёзы, что, падая на холодный асфальт, даже не оставляли след. Он делает всё верно — точно это знает. Чону явно будет лучше без фантома в виде его бывшей любви, которая уже давно разложилась в ящике гроба под слоем земли. Но почему ему так непонятно плохо на душе? Он ведь всего лишь выдумка, не реален, даже долбанной души не имеет, но она всё равно болит от мысли, что Чонгук забудет его, как страшный сон, просто растворит в собственном сознании. Ему тоже страшно, не меньше чем Чону, ведь он, пусть и не настоящий, но чувствует себя живым. Тэхён смахивает слёзы, которые реальны лишь для него одного, и, развернувшись, улыбается Чонгуку как ни в чём не бывало. Они садятся в машину и уезжают прочь, на следующее место, в надежде найти там покой, который для Чонгука — освободить Тэ и перестать питать иллюзии, зажить обычной жизнью, а для Тэхёна — освободиться и не чувствовать больше этот камень внутри.

***

Двухэтажное здание новой пусанской больницы стояло совсем недалеко от отеля «Горден», в котором Чон и остановился. Окна его номера выходили на здание нежного персикового цвета, в больших окнах которой виднелась комната ожидания, где по большей части нервные люди мяли собственные руки или газету со столика, ожидая своей очереди. От этой картины внутри становилось неприятно. «Я ведь такой же? Тоже болен?» — пронеслась в голове отчаянная, казалось, мысль, от которой внезапно скрутило внутренности. В следующее мгновение послышался голос Тэхёна:

— Все люди по-своему больны, ведь у каждого свои тараканы, — руки парня обвили живот Чона, а тяжёлая голова легла на крепкое плечо. — Так что не думай об этом.

— А о чем мне тогда думать? — полуулыбнувшись, хмыкнул Чонгук.

— Не знаю, — выпятил губу.

— Пока мы ещё вместе, — развернулся к Тэ и, взяв его ладонь в свою руку, поднёс к губам, целуя длинные пальцы, — я хочу думать о тебе. Тэхён нежно улыбнулся, глотая ком из слёз в горле. Больно.

***

Сидя в комнате ожидания, руки отчего-то начали дрожать, а тело сковал непонятный холод. Второму причиной скорее всего было открытое окно, возле которого на мягком черном диване и сидел Чон. Первое же он объяснял волнением перед встречей с его так называемым лечащим врачом, фамилия которого была такой же, как у одной из жертв Чонгука. — Мистер Чон, можете входить, доктор Пак уже ждёт вас, — сказала девушка за столом у дверей в кабинет, вытряхивая парня из собственных мыслей. — Спасибо, — встав, кратко поклонился он и уже хотел войти в комнату, где его ждёт доктор, положив дрожащую руку на ручку двери. — Не волнуйтесь так, — улыбнулась она. — Господин Пак — очень хороший человек, как и врач. Расслабьтесь и просто будьте готовы рассказать о том, что вас беспокоит. — Да, — почесал затылок, — спасибо. Слова девушки и правда немного успокоили Чонгука. Он глубоко вздохнул и вошёл в кабинет, где почему-то никого не было. Парень прошёл в глубь комнаты и, сев на одно из кресел, которые стояли один напротив другого, принялся разглядывать кабинет врача, который, к слову, был довольно большим. Первым взгляд Чона привлёк широкий книжный шкаф, что был доверху забит различными книгами, которые в основном были несколькотомными, что можно было понять по одинаковым корешкам некоторых из них. От шкафа взгляд перешёл на полки с различными дипломатиями в рамках, на которых так же стояли разные фигурки, по всей видимости, персонажей из какой-то игры или фильма. Странное сочетание, можно сказать. Потом он начал рассматривать стол, кажется, из черного дерева, дорогой, наверное, на котором стоял ноутбук, небольшой миленький кактус, стопки каких-то бумаг и фоторамка, которая была повернута к Чонгуку спиной. Всё остальное в комнате не казалось таким примечательным и, кажется, не нуждалось в разглядывании. Так что, бросив взгляд на картину позади стола, на которой было изображено бушующее море, Чон принялся разглядывать собственные руки. Прошло, наверное, с пару минут, прежде чем в кабинет вошёл врач, от вида которого Чонгук буквально замер. — Здравствуй, ты, наверное, Чонгук? Я доктор Пак, — протянул руку для приветствия. — Меня зовут Чихён. Приятно познакомиться. Пожимая руку парня, Чон лишь смог промямлить что-то невнятное, разглядывая врача. Он был чертовски похож на Чимина, будто он его… брат. Такие же пухлые губы и те же глаза, только нос немного шире. — Не тактилофобия. Уже хорошо, — улыбнулся Пак, садясь в кресло напротив. — Извините? — не понял Чонгук. — Не бери в голову, — улыбнулся и помахал рукой. — Так, рассказывай, какая у тебя проблема, — закинув ногу на ногу, врач откинулся на спинку, готовясь слушать длинную запутанную историю, как это часто бывает. — Ну… — слова застряли в горле.

— Ну же, расскажи ему, — сидя на подлокотнике кресла, шепнул на ухо Тэхён.

— Я вижу призрак своего парня, — на одном дыхании сказал Чон и опустил взгляд, боясь смотреть в глаза человека напротив. Казалось, он должен смотреть на него как на больного, но на самом деле тот даже бровью не повел, начиная что-то писать в блокноте. Из-за тишины, что повисла в комнате, парень всё же посмотрел на врача, который смиренно ждал продолжения. — Вы не удивлены? — нахмурился Чонгук. — Я и не такое слышал, — смешок. — Тебе нужно ещё время или ты готов дальше рассказывать? — его взгляд был таким понимающим, что на душе в одночасье стало легче. Чон про себя улыбнулся. — Да, я… Я готов продолжить. — Хорошо, тогда расскажи подробнее о своём парне. И он рассказал, поведал историю о любви, казалось, всей жизни, что так печально закончилась. Рассказал о Тэхёне, что сидел всё это время рядом, держа руку на его плече и грустно улыбаясь. О Юнги же сил рассказать пока не было. Пускай Чихён и сказал, что всё в этой комнате конфиденциально и Чонгук может спокойно рассказывать свою историю, что бы там ни было, но говорить о том, что он убивает людей, что хотел убить Юнги, так с ним и познакомился, Чон всё же не стал и в будущем не станет. По окончанию первого их совместного приёма Пак ничего так и не сказал, лишь печально улыбнулся, дослушав рассказ, и сказал: «Приходи через пару дней на второй приём. Записаться сможешь у Рёй». Когда же Чонгук попытался спросить о том, что ему делать и всё наподобие этого, он кинул усталое: «Приходи позже, это пока всё, что я могу тебе сказать», и попрощался с парнем. Прошло около недели, и Чон пришёл на второй и на третий приём. Пускай сначала доктор лишь говорил с ним и слушал, но обсуждать всю эту ситуацию с кем-то и вообще общаться с настоящим человеком — уже было приятным дополнением. Они просто обсуждали его прошлое — хорошее и плохое в нём, — и этого, кажется, было достаточно. — Привет, Чонгук, — стоило парню войти, поприветствовал его врач и получил в ответ немного усталое «здравствуйте». — Садись, — показал рукой и сам проследовал на кресло. — Сегодня у нас, можно сказать, не совсем обычный приём. Чон тут же нахмурил брови в непонимании и полуожидании. — Знаешь, — положив руку в сгиб между шеей и подбородком, как бы задумался доктор, — когда ты только пришёл и рассказал мне о Тэхёне, я решил, что у тебя начальная стадия шизофрении. Ты был дёрганым, немного нервным, и твои галлюцинации — всё указывало на это. Но я рад тебе сообщить, что шизофрении у тебя нет, — улыбнулся, чем лишь отчасти успокоил парня. — А что же тогда? — Навязчивое мышление и всего. Тэхён лишь твоя навязчивая мысль, созданная твоими же эмоциями: виной, тоской, одиночеством… — вздохнул. — И чтобы избавиться, — «избавиться» — это слово острой болью отдало в груди обоих, — от этих мыслей, тебе всего лишь нужно разобраться в своих чувствах, с чем я тебе и помогу. — Спасибо…

***

Опираясь об уже запертую дверь своего номера и смотря в спину стоящего посреди комнаты Тэ, Чонгук невольно сжал зубы, глотая неприятный ком в горле. Внезапно в небольшой коробке из стен раздался звук разбивающейся о пол слезинки, что была будто громом среди пусть и не столь ясного неба, но всё же вселяла в душу лёгкий страх и преддверие ливня. Закрывая рот руками, чтобы не издавать всхлипов, плакал Тэхён, и Чон это прекрасно чувствовал, даже не видя его заплаканных глаз, ведь эта боль зародилась и у него внутри. Непонятная боль, что после слов врача, после мысли о том, что вновь нужно расстаться теперь уже навсегда, сердце в железные тиски сжала. — Тэ, я… — подавляя, казалось, собственные наворачивающиеся слёзы, сказал Чон, но тут же был перебит.

— Всё в порядке, Кукки, — эти рыдания со стороны пусть уже и не такого любимого человека, но того, кому в сердце отделено своё местечко, рвали внутренности на части. — Я прекрасно понимал, что этим всё и закончится, — парень развернулся и, не поднимая заплаканных глаз, сократил расстояние между ними, затем прижимаясь Чонгуку. Казалось бы, он больше не его, ведь врач ясно дал понять, что истории Тэхёна — навязчивой идеи — подходят к концу, который у него один — забвение, но всё же Чон такой родной и ужасно тёплый, что отходить от него не хочется. Но приходится, подавляя позывы залить весь отель слезами. — Но пообещай, что я останусь вот тут, — ткнул в грудь. — Что ты не избавишься от меня хотя бы в своём сердце…

— О чём ты говоришь? Я никогда не выброшу тебя из своего сердца. Ты ведь первая моя любовь, — гладит по щеке, стирая слёзы, что не обдавали пальцы ни влагой, ни холодом — ничем. Чонгук делает шаг и обнимает Тэ, ласково окутывая его своим теплом. — Ни за что не выброшу, слышишь? Услышав всхлип и тихое «угу», Чон наконец вздохнул полной грудью. Они просто вот так стояли, и он гладил парня по спине, даже не чувствуя ничего взамен. Такова была его привязанность к Тэхёну, такова была его любовь к тому, с кем ровно через месяц он попрощается.

***

Первое утро без Тэ было на удивление сложным. Его ужасно не хватало. Пусть подсознательно он и понимал, что до этого был так же один, но сейчас одиночество чувствовалось по-новому, ярче. Даже в ушах теперь звенела давящая на мозг тишина. Вот только мысли о Тэхёне, с которым, как и сказал ему врач, Чонгук провел последнюю ночь во сне, гуляя по улицам Сеула, говоря о всяком и в конце вместе уснув в мире забвения, принадлежащему Морфею, где Тэ растворился, словно приятный сон, в ту же секунду, когда Чон проснулся, вернувшись в реальность, начали плавно переходить в мысли о Юнги. И их становилось все больше, ведь Тэхён исчез, и Чон теперь был абсолютно один. Так что спустя два дня он отправился туда, где уже больше полугода не был — в дом Намджуна, одновременно надеясь, что Мин уехал и живёт теперь своей жизнью, и что он всё ещё ждёт его, что самому казалось абсолютно маловероятным.

***

Сегодня рабочий день Юнги закончился раньше, и, заскочив в магазин за продуктами, он поспешил домой, чтобы приготовить что-то вкусненькое и порадовать Хосока ещё кое-каким приятным сюрпризом. Парень открыл входную дверь, втащил пакеты и, захлопнув её, сразу пошёл на кухню. Напевая что-то себе под нос, он положил пакеты на стол и направился в их с Хоби комнату, чтобы переодеться. Вот только стоило потянуться к выключателю, как в нос ударил приторный и, вроде как, знакомый запах корицы. — Привет. От одного этого слова в жилах Мина застыла густая кровь, заставляя сердце биться реже, а по спине пройти неприятному холодку. Он прекрасно узнал этот голос, и именно поэтому тело сковал такой непонятный страх. Прошло уже полгода с той ночи, Чон не мог просто вернуться к нему, он точно пришёл, чтобы завершить начатое давным-давно, не иначе. — Привет? Ты серьезно? — отчаянно сдерживая нотки дрожи в голосе, сказал Юнги, развернувшись к сидящему в кресле силуэту, который освещает лишь свет фонарей, льющийся через окно. — Да, — опустил голову. — Привет — единственное, что я смог придумать, когда вновь увидел тебя, — хмыкнул. — Я… — Зачем ты пришёл? — резко оборвал его парень, всё так же не сходя с места. — За тобой. Эти слова эхом разнеслись по комнате, отбиваясь от стен, даже от стенок черепа внутри миновой черепушки и заставляя на какое-то время просто зависнуть, обрабатывая данную информацию. — Что значит за мной? — нахмурился Юнги, сложив руки на груди. — То и значит. Я вернулся к тебе, — парень хотел было сказать «но», вот только стоило Чонгуку подняться с кресла и сделать шаг навстречу, как во рту тотчас пересохло. — Я был болен, но…— ещё шаг, на который со стороны Мина теперь шаг назад. — Последние два месяца я лечился, ходил к психотерапевту, который помог мне, чтобы я мог вернуться к тебе, — ещё шаг, а вот для Юнги это конец, ведь за ним только шкаф. — А как же Тэхён? — в голосе слышалась нотка дрожи. Поняв, что страх скрыть не получается, Мин закусил нижнюю губу, делая более-менее глубокие вдохи, чтобы успокоиться. — Почему ты отступаешь? — вскинул брови, подходя уже почти в плотную. — Я не… — Ты боишься меня? — удивившись сам своей констатации, Чон сделал шаг назад. Последнее, что ему сейчас бы хотелось — пугать парня. — У тебя другой цвет волос… — стоя на таком расстоянии, когда небольшие линии света падали на Юнги, он наконец увидел белые пряди волос. — Ты перекрасился? — поинтересовался Чонгук, приводя Мина в небольшой ступор. — Да, уже давно, — сглотнув неприятный осадок на языке, ответил он. — Ясно… Можешь выйти на свет? Хочу посмотреть, — но тот не дрогнул с места. — Юнги, прекрати, я ничего тебе не сделаю. Прошу… Это «прошу» было таким жалобным, что казалось, будто Чон сейчас был вообще бессилен. Будто тот зверь, которого Мин раньше так боялся, превратился в того самого милого кролика минового сердца. Парень смотрит с секунду в глаза, из-за которых сердце готово остановиться, и всё же делает два шага к Чонгуку, становясь вместе с ним в свет жёлтых фонарей. — Ты… — видя парня так близко, у Чона спирает дыхание. — Ты изменился. — Я уже слышал это ранее, — кратко улыбнулся сам себе. — Только что понял, что безумно соскучился по твоей улыбке. Почему-то теперь сердце начало биться чаще, пробуждая что-то внутри, что-то такое приятное, но что Юнги так долго пытался забыть. Он поднимает взгляд и больше не может оторвать его от тёмно-коричневых глаз, в которых переливался свет фонарей, будто придавая им сияния. Кажется, не только Чонгук скучал, но и Мин, внутри которого сейчас ураган из противоречий, но чьё сердце кричит «прикоснись», «отдайся», «утони». И он готов, сейчас бы прыгнул в этот омут с головой, но стоит услышать родное «малыш, я дома», как то самое сердце, кажется, на мгновение останавливается. — Юнги? — входя в комнату, спрашивает Хосок, в непонимании хмуря брови. — Кто это? — Так вот на кого ты меня променял? — кинул Чон. — Ты уехал, — громче положенного сказал парень. — Ты даже не представляешь, что я пережил, когда ты уехал той ночью, — забытые воспоминания будто что-то подорвали в нём после внезапного триггера в виде слов Чонгука, и внутри тотчас хлынули все забытые эмоции: тоска, боль, отчаяние, грусть. — Не смей говорить о нём, как о замене, потому что ты бросил меня, просто уехал, не сказав ни слова, лишь груз под названием жизнь, что сам и дал, — слезы медленным дождём оседали на ковёр под ногами, но никто не осмеливался сказать и слова. — Хосок спас меня, дал надежду, а ты… — сил отчего-то стало меньше и ноги подкосились, опуская парня на колени. — Зачем ты пришёл? — шепотом себе под нос сказал Мин и вздрогнул от тёплых прикосновений, что, казалось, всё тело окутали. Хоби хотел было подойти к Юнги, обнять того, но раньше него успел всё ещё незнакомец в его глазах, который ладонью показал, чтобы тот не подходил. — Потому что я без тебя больше не могу. Пока я был зациклен на Тэхёне, то ничего больше не видел, но со временем ты начал появляться в моих снах, — улыбнулся, пропуская пальцы в выкрашенные волосы. — Мне снились вы с Холли, которые махали мне из своего мира, из, казалось, реальности. И так каждую ночь. Ты начал заполнять всё больше моих мыслей и я понял, что не смогу больше вот так, когда я в плену собственной фантазии, а ты там… Поэтому я и решил вылечиться, чтобы вернуться к тебе. Уткнувшись лбом в крепкую грудь, Мин слушал каждое слово, вслушивался в сочетание букв и не понимал, что с ним происходит. Ведь только что было так плохо, что хотелось кричать, а сейчас уже так хорошо, что хочется уснуть прямо так, в этих объятиях, вдыхая этот запах корицы, под взором этих глаз. Но спать ещё рано, и Юнги просто перемещает руки Чонгуку за спину, обнимая его. — Чонгук… — тихо прошептал Мин, крепче прижимаясь к груди, в которой бьётся ему, и только ему принадлежащее сердце. Хосок наблюдал за этим всем, глотая ком обиды в горле, но не прерывал, как бы печально это не звучало, двух влюбленных. Они влюблены — невооружённым глазом видно, — и препятствовать этому Чон не собирается. Ведь уже давно знает, что против любви не попрешь, вот только она почему-то никогда не выбирает его. Он грустно улыбнулся и ушёл на кухню, чтобы поставить чайник на чай, которым можно будет согреть разбитое и ноющее внутри сердце. — Всё в порядке. Теперь я рядом, — шепчет на ухо Чон, заставляя нутро парня окончательно сдаться. Юнги скучал по нему, ужасно скучал, и пусть это чувство удалось ненадолго заглушить тёплыми объятиями Хосока, но это был лишь самообман, что рухнул в то же мгновение, когда в лёгкие попал запах корицы. Сердце не может быть верно двум, поэтому оно выбрало того, кто на высшей ступени в нём осел, за кем оно дольше болело, воспоминания о ком так пыталось сохранить. И теперь внутри, наконец, покой.

***

Как только Мин натешился такими давно забытыми объятиями, они уехали. Собрали вещи, разбудили Холли, которая мирно спала в гостиной и всё пропустила, но была чертовски рада, когда увидела Чона; попили чай с Хосоком, который, на удивление парней, пожелал им хорошей дороги и попросил Юнги какое-то время писать ему, чтобы тот знал, что у него всё хорошо, и уехали. Сказать, что Мин спокойно сел в машину и вместе с Чонгуком преодолел черту города, — значит соврать. Это место стало таким родным дня него, что уехать отсюда означало оторвать кусочек души. Здесь остаётся дом, который он сам обустроил, Хосок, который стал для него почти что любимым человеком, кофейня, которая, можно сказать, дала ему много опыта и научила его жить в этом мире, и Джису, которая стала его первым лучшим другом, тем, кто научил материться и показал прекрасный мир дорам. Он будет безумно скучать по этому месту и точно вскоре вернётся сюда, чтобы проведать частичку своей души, но сейчас Юнги всё же садится в машину и, крепко держа Чона за руку, уезжает. Всё это к лучшему, ведь его место не в шумном центре столицы, где полно многоэтажек и постоянно куда-то бегущих людей, где нужно постоянно ходить на работу, беспокоиться о деньгах и прочей куче всякого. Его место в пригороде Сеула, где в районе частных домов, недалеко от парка, стоит двухэтажный дом с автомастерской на первом из них, в которой Юнги теперь будет помогать Намджуну, чтобы хоть как-то отблагодарить за проживание. Его жизнь изменится и он, наконец, будет счастлив. Да, именно так.

***

Осень подошла к концу и в свои законные права вступила зима, что уже успела порадовать Юнги лёгким морозом, который, щипая его щёчки, оставлял на них такие милые румяна. Странная вещь: Мин не любит осень из-за холода, но любит зиму из-за мороза. Кто знает, может дело в повышении влажности в осеннее время года, но сам же парень при вопросе «почему» лишь пожимает плечами. Вот и сейчас он сидит на крыльце, надев парку, шапку, да так, чтобы даже бровей не было видно, и огромный шарф, который ему подарила Джису, держит холодными пальцами большую кружку с горячим чаем и просто смотрит куда-то вдаль. Он любит вот так сидеть, пить чай и ждать, когда Чонгук вернётся домой, когда выйдет из машины и поцелует сначала замёрзший нос, а потом пересохшие губы, когда скажет «ты же простудишься, если будешь так сидеть и меня ждать», на что сам, улыбаясь, ответит: «мне Джес то же самое говорит». И это не его надежды и мечты, как раньше, — это реальность. А вот и рёв старого Шевроле, что разгоняет зимних птиц на деревьях и заставляет Юнги улыбнуться в предвкушении. Из машины в тёплом вязаном свитере, поверх которого натянута кожанка, выходит Чонгук, сразу немного укоризненно смотря на парня на крыльце. — Ты же простудишься, если будешь так сидеть и меня ждать, — быстрыми шагами поднявшись по лестнице, Чон стал вплотную к младшему, целуя того сначала в нос, а потом в губы, утягивая в длительный поцелуй, который заставил оттаять скучающие по друг другу сердца влюблённых. — Я соскучился. — Всё не по расписанию, — засмеялся Мин. — Ты о чём? — всё ещё улыбаясь, немного сморщил лоб парень. — Раньше ты меня сначала целовал, а затем говорил фразу о том, что простужусь. — Неужели я и правда делаю это постоянно? — Угусь, — кивнул. — И что, мне стоит это изменить или как? Сначала целовать в носик, — целует, заставляя младшего тихо посмеиваться, — потом в губы, — целует, — а только потом сказать, что ты можешь простудиться? — Как хочешь. Главное, чтобы ты всегда возвращался ко мне. Всё остальное меня не волнует, — заглядывает в глаза напротив, в которых столько любви и тепла, что прямо сейчас можно утонуть. — Я тебя люблю, — улыбнулся Чонгук, ставя точку в этом разговоре и как бы говоря, что он всегда будет возвращаться к нему, потому что… — Я тебя очень сильно люблю. — Я тоже тебя люблю, — и Юнги это прекрасно понимает, ведь он эту любовь каждой клеточкой своего тела чувствует, каждой фиброй впитывает, и взамен отдаёт, потому что тоже любит, и от этой любви даже в самую холодную погоду изнутри сгорает. Но этот жар эмоций тело, кажется, снаружи согреть не в силах. — Апхщи, — чихает младший и затем потирает нос, замершими пальцами. — Так, а ну давай-ка в дом, а то точно заболеешь, — приобнимая парня, сказал Чон, попутно открывая дверь. — Апхщи, — разносится ещё один минов чих, на который теперь реагирует Джису. — Оо, а я ведь говорила, что заболеешь. Больше не буду тебя пускать на улицу ждать своего кавалера, — следом за её словами из той же комнаты послышался смех Намджуна. — Милая, он уже взрослый. Сам разберётся, — обнимая свою девушку, сказал Джун. — Взрослый-то взрослый, но я всё равно о нём беспокоюсь, — положила голову обратно на грудь парня, как и было до громкого чиха. — Я тоже, но у него есть Чонгук, как-то сами разберутся. — Уж надеюсь, — улыбнулась Джес. После ещё небольшой серии чихов в доме, наконец, воцарила тишина. Джису вместе с Намджуном засели в своей комнате, смотря очередной новый фильм, а Юнги с Чонгуком уже успели уснуть в обнимку под двумя одеялами и Холли между ними, чтобы отогреть младшего, убаюкивая друг друга стуком собственных сердец.