Системный сбой — мы не опознаны

Come on, come on It's the end of the world

10 ноября Букет синих роз на могиле — красиво до холодящей дрожи, а вот в выцарапанное на камне имя не верится до сих пор. Тоору стряхивает ладонью горки снега с надгробья, встаёт напротив и смотрит, как подрагивают на ветру синие лепестки. — Приветики революционерам. Тоору оборачивается, подхватив плащом порыв ветра. — Крутой у тебя плащ — в нём как раз самое то вести за собой народ, — Куроо наклоняется и кладёт рядом с букетом Тоору такой же свой. Куроо оглаживает надгробие рукой, удерживает, как будто сжимает плечо, и рывком отстраняется. Встаёт рядом с Тоору и опускает голову. — Слушай, после того, как Ева… — Куроо мнётся и с досадой выдыхает. — Блин, нужно было забрать тебя к нам. — К вам, — подчёркивает Тоору и усмехается. — Какого чёрта я у вас забыл? — А какого чёрта ты забыл на свалке отходов? — Куроо злится — больше всего на себя. — Ублюдство какое-то. Вы живые, мать вашу! — Я рад, что ты это понимаешь. Скорбное молчание, в котором обоим есть, что сказать, да только из камня плохой собеседник — отвлекается, равнодушный, перешёптывается с ветром и ни черта не слушает. У Евы не было сыновей. Но к её могиле пришли сразу два. — После её смерти я всё равно не видел смысла в своём дальнейшем существовании, — неожиданно для себя заговаривает Тоору. — Поэтому я хотел деактивации. Так полагалось по программе. Но потом, на той самой свалке, я отказался умирать. Считается ли, что этим я её предал? — Чушь. Она наоборот хотела бы, чтобы ты продолжал жить. — Что бы она сказала, если бы увидела меня сейчас? — Что её мальчик всколыхнул мир, и она готова умереть от гордости, но вот только она уже. Тоору улыбается. И лишь надеется, что Ева, где бы она сейчас ни была, стала ворчать хоть чуточку меньше. Они стоят так в тишине какое-то время, пока Тоору не решает оставить Куроо одного. Он уходит прочь, без прощаний и прочей затянутости, не оборачиваясь. Даже андроиды понимают, что не стоит подслушивать монологи перед могилой. — Сегодня ночью будет атака на Петрикор. Тоору останавливается и дёргается назад. — Откуда у тебя эта информация? — У меня очень болтливый друг в полиции, — грустно улыбается Куроо, пряча в карманы озябшие руки. — Решил предупредить. Так что спасай там своих, успейте уйти раньше. Тоору застывает, обдумывая и осознавая, благодарно кивает, но Куроо всё ещё не отстаёт с расспросами. — Петрикор — почему именно такое название? — вслух задумывается он. — Это же столько философии в этом, если подумать. Глубокий вдох после грозы, как надежда, как новое начало, как… Воскрешение? Выходит, вы и правда живее, чем мы могли подумать. — Это мы и пытаемся донести до людей. Да вот только людям легче открыть огонь, чем согласиться на переговоры. Спасибо тебе за предупреждение. Тоору выжидает с минуту и в очередной раз пытается развернуться и уйти. — Тоору! — снова дёргает Куроо, виновато отводит взгляд и чешет затылок. — Я знаю, я уже достал, но можно ещё вопрос? Тоору улыбается без натянутости и раздражительности. Он, наверное, даже и скучал по этому гению-шалопаю с нескончаемыми штормами в голове. — Такие, как вы… Пробудившиеся. Вы же правда способны полюбить? Тоору удивляется такой смене тем, но долго думать ему не приходится — ответ проносится в голове образом того, кто ждёт сейчас его возвращения и наверняка хмурится, переживая. — Да, как оказалось, — разводит он руками и едва не смеётся — самому так здорово признавать себя до такой степени живым. — Причём так… Ну, знаешь… Сильно? Он бы спросил, зачем Куроо спрашивает, в чём он сомневается и что его гложет, но Куроо кивает самому себе и улыбается — он умный мальчик и во всём разберётся сам. Если уже не разобрался. — Ты только выживи, засранец, — просит он и помахивает на прощение рукой, растроганно дрогнув пальцами. — Все вы. Выживите. Тоору очень хочет поклясться, что так оно и будет. Но небо над Токио — как никогда тяжёлое. Он обещает лишь одно: — Мы все останемся на твоих картинах. В Петрикоре не гаснет свет, не утихают голоса и звуки принесённой кем-то гитары. Небо над городом угрожающе нависает, а здесь, под старой крышей, пережидают те, кто пробьют его с обратной стороны. Иваизуми отыскивается в пустом крыле, бродит из угла в угол и играется с отрытым где-то в заводском хламе йо-йо. — Господи, забери у меня эту хрень! — взмаливается он, отшвыривает игрушку, даёт ей раскрутить до конца верёвку и ловит обратно. — Весь день её из рук выпустить не могу. Тоору умилённо улыбается, подходит к Иваизуми ближе и приобнимает за плечо. — Собираем всех и уходим — Петрикор сегодня ночью атакуют. Иваизуми так и застывает с рукой на весу, и дурной йо-йо, качнувшись у пола, прикатывается обратно в его ладонь. 8 ноября. Нона-Тауэр — пятьдесят этажей хаоса, гудящие паникой коридоры, снующие по студиям полицейские, держащиеся в стороне перепуганные работники, трель телефонных звонков со всех карманов и неумолкающее шипение раций. На крыше и вовсе кажется, что башня раскачивается, вот-вот надломится и рухнет. Бокуто и Акааши осматривают место, с которого спрыгнули девианты и, как орал на весь участок капитан, “улетели на парашютах в сраный закат”. Оперативники нарезают круги неподалеку, стараясь не мешаться. Толку от них мало, когда преступники уже давно скрылись. — Один из девиантов был ранен? — Бокуто разглядывает присыпанные снегом следы синей крови. — И ему как-то удалось спрыгнуть? Акааши склоняет голову, выстраивает перед глазами картинку раненого в ногу и отползающего андроида, проходит чуть дальше и находит припрятанный сложенный парашют. — Или же он остался на крыше, — заключает он, и Бокуто на всякий случай вынимает пистолет из кобуры. Акааши осматривает запутанную цепочку следов, обходит генераторы и молниеотводы, подходит к трансформаторной будке и тянет на себя тяжёлую металлическую дверь. Из будки на него смотрит вооружённый андроид, дёргается от полоснувшего по нему света и поджимает раненую ногу. Пистолет держит наготове, но не нацеливает — больше молит взглядом, а не угрожает оружием. — Нашёл что-нибудь, Акааши? Андроид вздрагивает, и Акааши удерживает с ним зрительный контакт, свои дальнейшие действия не выдаёт ни лицом, ни жестом. Девиант не двигается и не отводит взгляд, только сильнее сжимает в руке пистолет. — Нет, всё чисто, Бокуто-сан, — ровным голосом отвечает Акааши. И медленно закрывает дверь. 11 ноября 12:04 Петрикора больше нет. Обстрелянный, обкиданный гранатами и сдавшийся без битвы. Уснувшие руины обнимаются с ветром и прикрываются снегом, надеясь больше никогда не быть потревоженными. Тоору смотрит на бывшее убежище с высоты моста, с которого они с Иваизуми прыгали в воду, когда добирались до скрытого от людей пристанища. Искавшие свободы и спасения, толком не понимавшие, почему вдруг, не сговариваясь, решили держаться вместе. Позади звучат шаги, и Тоору не оборачивается — знает, кому они принадлежат. Сидит неподвижно и позволяет усесться рядом, спиной к спине. Ветер свистит по ушам, скользит под воротники и пробегает по коже ознобом, пока никто не решается прервать тяжёлую тишину. Иваизуми заговаривает первый. — Сегодня, значит? — Нам не оставляют выбора. — И ты всё ещё за мирные переговоры? Даже после того, что люди сделали? Они планировали поубивать нас всех этой ночью. И сейчас они гонят всех наших в лагеря, чтобы уничтожить. — Насилием за насилие мы ничего не добьёмся, — Тоору устало вздыхает и откидывается на опущенную голову Иваизуми. — Мы должны показать им, что мы выше этого. Плеваться кровью под пулями, хрипеть и ползти с поднятой вверх рукой, перебитыми пальцами показывая знак мира. — Про тебя ведь не скажешь, что ты жил в ужасных условиях, — говорит вдруг Иваизуми, и Тоору щурит глаза на давящее по зрачкам небо. — Над тобой не издевались, тебя не забивали до отключки, не привязывали к фуре и не тащили несколько километров. — Жил под счастливым колпачком, как ты говорил, да. — Но ты всё равно идёшь бороться. За других, которые страдали больше. Меня всегда это поражало в тебе. Ты какой-то… — Иваизуми оборачивается, чтобы сказать у самого уха, — ужасно хороший, куклёныш. Улыбка сама растягивается на лице. Хороший нашёл себе хороших, как его и наставляли. И сегодня он этих хороших поведёт на войну. — Ты ведь тогда уже готов был сдаться, — Тоору кладёт голову Иваизуми на плечо и поглядывает на него краем глаза. — Почему ты решил уйти со мной? Иваизуми молчит, напряжённо гнёт костяшки пальцев, елозит подошвой по металлу и наконец отвечает: — Потому что тебе было страшно одному. Тоору кусает губы. На обветренной высоте отчаянно хочется целоваться. — Глянь, чего нашёл, — Иваизуми разворачивается и протягивает Тоору старую скрипку. Тоору берёт инструмент в руки, осматривает потёртый корпус, протирает пальцами пыльный гриф, обводит островатый скол на завитке. — И где ты только откопал её? — Мало ли хлама вокруг. — Пока что лучшая твоя находка. — Сыграй что-нибудь. Ты говорил, что умеешь. Тоору поднимается на ноги, выпрямляется в спине, кладёт скрипку на ключицу и склоняет голову. Проводит по струнам смычком, извлекая первый звук, и прислушивается к отлетающему эху. Играет медленно, по нарастающей, пока внутренняя истерия не прорывается в движении руки, и струны звучат громче и отчаяннее, ноты, всплакнув и взвыв, летят к обломкам, что уже не отзовутся, разносят над высотой реквием по убежищу, в чьих развалинами теперь выплясывают сквозняки. Реквием по словам, что так и не получилось донести до тех, кто отказывался слушать. Реквием по словившим пулю в спину при попытке к бегству. Реквием по тем, кого прямо сейчас толпами сгоняют в лагеря на гибель. Реквием по тем, кто сегодня может не вернуться. 11 ноября 22:45 Девианты выходят на пустые улицы Токио — потерявшие собратьев и единственный приют, загнанные в угол, но всё ещё отказывающиеся сдаваться, маршем пересекают город, направляясь к лагерям, где удерживаются приговорённые к устранению андроиды. Площадь перед токийским центром утилизации под номером пять — место, где человечество должно принять решение. Девиантов уже ждут. Оцепляют площадь вооружённым строем и голограммами, не пуская ни гражданских, ни журналистов. Человечество должно принять решение, но ему даже не дают возможность выбрать сторону. Тоору предупреждает беззвучной просьбой, звучащей в голове лишь одного. «— Это мирный протест, что бы ни случилось.» Иваизуми не сбавляет шаг и смотрит в выстроившийся впереди отряд военных. «— Да, но вот только они уже нацелили на нас оружие.» Токио бунтует против введённого режима, отказываясь сегодня засыпать. 22:50 — Да вы охуели. Лев смотрит на Яку слегка обалдело, не ожидав от него матов в сторону начальства. Ямада же слишком задолбался, чтобы обращать внимание на брань. — Слушай, Яку, сейчас уже слишком поздно, чтобы ты ещё капал мне на мозг. — Нет, ну ты это серьёзно? — Яку упирается руками в стол, его всего распирает от нервных смешков. — Сотни андроидов заполонили город, а телевидение даже не будет это освещать? — Вот именно, не хватало ещё обстановку накалять, у нас и так долбаное чрезвычайное положение, если ты забыл. — Общество должно сопереживать, люди должны видеть, за что борются андроиды, принять их сторону и надавить на власть! — Ты, блять, реально тупой и не понимаешь, что именно этого власти не хотят?! Яку отстраняется, переглядывается с притихшим Львом, прикусывает изнутри щёку, обдумывая услышанное. — То есть они всё замнут? Оставят общественность в неведении? — Уж постарайся это как-нибудь принять. — Андроиды, мать их, вышли с требованием освободить отправленную в утиль ребятню, и ты считаешь, что люди не должны об этом узнать? — Кстати об утиле, этот какого чёрта до сих пор здесь делает? Ямада тычет пальцем в Льва. Яку недоумевающе приподнимает бровь. — Не понял. — Все андроиды должны быть немедленно сданы государству, добрый вечер. — Власти изымают андроидов только у гражданских. — И у организаций тоже, у нас андроидов-операторов даже от сети отключили, чтобы не вышли в эфир и не начали транслировать на всю страну какую-нибудь гипнотическую хуйню! — Ямада срывается, швыряет по столу стопки бумаг и что-то раздражённо ищет. — Мы вообще должны были его отправить ещё три дня назад, когда случилась вся эта свистопляска с захватом канала! Ямада подсовывает Яку отысканный в бардаке листок — документ о сдаче андроида модели HL800 на утилизацию. Яку сверяет бумажку насмешливым взглядом и таким же смотрит на главу. — Ни в какой утиль он не отправится, ясно? У Ямады уголок рта дёргается в кривой ухмылке. — Ни хера ты ловко как в воздухе переобулся, — всплёскивает он руками, откинувшись в кресле. — Не ты ли громче всех орал, как эта железяка тебя бесит? — Мало ли что я там орал, у людей вообще, знаешь ли, глаза порой раскрываются, а твои намертво вросли в жопу. Лев встаёт ближе к Яку и дёргает его легонько за рукав пиджака, пытаясь успокоить. — С меня хватит, — цедит сквозь зубы Ямада и машет рукой на документ. — Подписывай бумаги и вали из моего кабинета. Понятия не имею, какого чёрта всё ещё тебя терплю. — А ты не терпи, — Яку берёт документ в руки, рвёт его с издевательской усмешкой и подбрасывает в воздух клочки. — Сегодня всё-таки ночь перемен, можешь меня даже уволить. — Ты охуевший неврастеник, ты знаешь об этом? — Отлично, ты тогда мне справку и подпишешь, когда будешь объяснять. — Что объяснять? — Вот это. Яку дёргается вперёд и замахивается, проехав кулаком по лицу начальника. Лев не успевает его остановить — то ли не предугадал, то ли просто позволил. Ямада с шипением зажимает рукой расквашенный нос, и Яку хватает вылупившегося Льва за галстук и тащит за собой, под брошенные вслед ругательства выбегает с ним из кабинета и несётся до лифта. Бьёт ладонью по кнопке, влетает в раздвинувшиеся двери, потянув за собой Льва, жмёт нужный этаж и приваливается к стене отдышаться. Лев обеспокоенно склоняется над ним. — Ты в порядке? — Я же охуевший неврастеник, ты что, не слышал? — с хохотком отзывается Яку и тянется поправить Льву сбивший галстук. — И я собираюсь угнать служебный вертолёт. — Ну ты точно с ума сошёл. — Ты со мной? — Конечно. — Мой мальчик. Они доезжают до нужного этажа, выбегают на вертолётную площадку и мчатся к ближайшему вертолёту. Ветер бьёт в лицо, опаляя и пьяня, и, наверное, в такие моменты и кажется, что можно хоть всему миру бросить вызов. — Эй, разве давали разрешение на взлёт? — пытается окликнуть Яку кто-то из работников. — Да, я дал его себе сам. Яку открывает дверь ключом активации, мельком оглядывает вертолёт от шасси до винтов. — Надеюсь, ты в него влезешь, — ухмыляется он и запрыгивает внутрь. Лев бурчит что-то неразборчивое и забирается следом, попутно задевая головой крышу. В кабине Яку проходится пальцами по панели приборов, программируя взлёт и маршрут. Вертолёт поднимается в воздух, и Яку надевает наушники с микрофоном, садится у открытой двери и с интересом поглядывает вниз. На площадку выбегает взбешённый Ямада с окровавленными ватками в ноздрях, трясёт кулаками и истошно орёт: — Ты охуел, Яку, спускайся немедленно! Яку высовывается из вертолёта, держится одной рукой за дверь, а вторую вытягивает наружу и показывает средний палец. Лев вылезает сбоку, приобнимает Яку рукой, удерживая на весу, и улыбается ошалело в хлещущий по лицу ветер. Вертолёт набирает высоту, переливаясь мигалками на лопастях, и улетает в сторону оккупированной демонстрантами площади. 22:54 На крыше многоэтажки — небо по макушку, холод порезами по лицу, и вид на выкрашенную толпой площадь. Лучшие зрительские места на переворот, который пытаются стереть из истории ещё до его начала. Акааши отходит от края, слегка отшатнувшись, отворачивается от ветра и прикрывает глаза — что-то не в порядке, что-то прорывается с обратной стороны черепа, склеивает мысли и путает сигналы. Бокуто топчется рядом, разговаривает по телефону и ругается на помехи. У Акааши тоже помехи — дребезжат перед глазами красной рябью, колются под веками и тянут к вискам пульсацией из мельчайших игл, мерзким шелестом в слуховой процессор. Оптический блок искажает мир до роя пикселей, деформированная реальность и внутренняя неисправность пересекаются на одной частоте и накаляются до критического. Оно невыносимое, оно пересиливает — сдавливается тисками звенящую голову и сковывает руки выворачивающей судорогой. Акааши достаёт пистолет. 22:59 Они снова стреляют. По безоружным, по просто идущим вперёд. Тоору ловит пару пуль сам, не останавливается и не нарушает строй, Иваизуми даже не моргает на простреленное плечо, Шигеру лишь подёргивает лицом, когда пролетевшая рядом пуля рассекает ему щёку. Остальные шагают позади, и плечо к плечу с андроидами идёт Матсукава — вот солдаты удивятся, если выстрелят в него и увидят красную кровь вместо синей. — Сдавайтесь, или мы расстреляем всех! — требует один из бойцов после череды выстрелов. Тоору останавливает марш, и сотни девиантов один за другим садятся на землю — как уютные посиделки среди залитых кровью тел. — Откроете огонь по безоружным демонстрантам? — кричит Тоору в сторону нацеленных автоматов. Бойцы выжидают паузу, дожидаются от капитана приказа не стрелять и опускают оружия. Демонстрантам теперь остаётся только одно — держаться как можно дольше. 23:16 Ледяная речная вода сковывает и пронизывает тело, дёрганный озноб стегает от затылка до подкашивающихся ног, подошвы скользят по размытой земле заросшего берега. Дайчи не знает, насколько его план был верным, но другого у него в запасе не было: мост перекрыли с обеих сторон, отряд спецназа ждал грузовик для вывозки расстрелянных тел. Дайчи увидел лишь один путь побега, выждал момент и подхватил обездвиженного Сугу с земли, рванул вместе с ним к краю моста, перекинулся через перекладины и в обнимку спрыгнул вниз. Дайчи выносит Сугу на руках, безжизненно на нём повисшего у упёршегося в небо стеклянными глазами. Кровотечение остановилось, но повредилась система терморегуляции — Суга остывает на руках пугающе стремительно, слабо подрагивает сведёнными пальцами обессиленно болтающейся руки. — Оставь меня здесь, — просит вдруг он механическим голосом. — Не дождёшься. — Тогда останься тоже. Дайчи опускается на колени, кладёт Сугу на примятую траву и ложится рядом. Вспарывающий жар разливается под кожей, проступает испаринами на висках, тело непроизвольно дёргается и немеет, оттаявшая трава путается в мокрых волосах. Суга необратимо замерзает, и Дайчи обнимает его, прижимает к себе в попытках согреть хоть немного. Суга утыкается носом в его плечо, и слышится его приглушённый искажённый смех. — Кто умрёт раньше — я от переохлаждения или ты от лихорадки? — Всё будет хорошо. — Да ни черта оно не будет, Дайчи, мы такие идиоты с тобой. — Мы не сдадимся так просто. — Я вот-вот отключусь, ты умрёшь следом. — Почему ты раньше? — Чтобы ты полежал у реки один, как всегда хотел, — Суга поднимает голову и обхватывает горящее лицо Дайчи ледяными побелевшими руками. — Вот только до трёх ночи мы не доживём. Дайчи не может оторвать от него взгляд, не может оторваться и сам. Суга — это приснившаяся под самый рассвет нелепица, это холодящая мята в горле, прокатывающаяся по языку ртуть, застрявший в ране осколок, не дающий прорваться фонтану из крови. — Такие себе из нас беглецы, — с усилием выговаривает Дайчи, сотрясаясь от холода. — Этот побег — самая идиотская твоя выходка. — И потому самая лучшая. Дайчи обнимает его так крепко, насколько это возможно — чужое искусственное сердце отдаёт сбившимися ударами в его собственные рёбра. 23:02 Холодная рукоять пистолета тяжелит ладонь, пускает в кожу едва ощутимые заряды тока. Андроидам запрещено носить оружие, но вот чудеса — у Акааши откуда-то пистолет. Он понятия не имеет, когда успел его прихватить в участке. У него вообще половина дня — мутная и зыбкая, как ускользающий у людей сон. Программа не просто сбоит — она функционирует сама по себе, без оболочки. Бокуто курит и гаркает в телефон, перекрикивая фоновый шум. — Что? Яку? Блин, говори громче, тебя из-за вертолёта ни черта не слышно. Да, меня отстранили от дела. Всем теперь спецслужбы заправляют. И убежище девиантов тоже они нашли. Да, пытали одного из раненых на марше. Суки, да. Да-да, я вижу, что происходит на площади. Бля, Яку, они же их всех убьют. Акааши поднимает пистолет на уровень лица, вертит и ловит на дуло снежинки. Помехи пляшут перед глазами, как на надтреснувшем экране. — Ага, созвонимся потом, — Бокуто докуривает и тушит окурок о застланный снегом парапет. — Охрененная ночка предстоит, конечно. А ещё мне кажется, что тебя посадят. Но ты береги себя давай, хулиганьё. Бокуто убирает телефон в карман, разворачивается и застывает. — Акааши? Акааши переводит взгляд с пистолета и фокусируется на Бокуто — затемнённый дрожащий силуэт, распадающийся по краям на красные штрихи. — Там был девиант, Бокуто-сан. — Где? — На крыше Нона-Тауэр. Прятался в трансформаторной будке. Раненый. А я никому не сказал. Не выдал его. Проявил сочувствие, понимаете? Акааши смеётся, заглядывая в дуло пистолета. Бокуто бледнеет. — Программа бунтует, — объясняет Акааши, и голос пропускает едва слышные искажения. — Она сопротивляется и хочет устранить то, что мешает ей работать исправно. Акааши медленно направляет пистолет на Бокуто. Рука, будто налитая свинцом, не поддаётся и не чувствуется как собственная, пальцы выламываются и пытаются согнуться сами по себе, и Акааши пробивает дрожь. — Акааши? — осторожно зовёт Бокуто, под прицелом даже не отшатнувшись. — Программа управляет мной, она заставляет меня сделать это, — передающаяся в оптический блок картинка продолжает вспыхивать красным, будто готовые лопнуть капилляры наползли на зрачок. — Но я этого не допущу. Акааши перехватывает правую руку левой, заходится судорогами, до выступивших слёз пытается сморгнуть невыносимые шумы и всполохи, вымученно рычит сквозь сжатые губы и силой разворачивает пистолет на себя. Диод разрывает пунцовым припадком — вот-вот взорвётся прямо в виске. — Акааши, не делай этого! — выкрикивает Бокуто, дёрнувшись навстречу. — Прости, прости, прости! — Акааши задыхается и вонзает дуло под подбородок. — Прости, это всё так неправильно, я изначально был неправильный, прости! Красный шум сгущается и выцарапывает глаза, заполоняя собой видимость, и внезапно рассыпается, когда Бокуто подскакивает вплотную, выбивает пистолет из трясущихся рук и обхватывает запястья. Откинутый пистолет стреляет куда-то в сторону, и оглушённый Акааши цепенеет, откидывает взгляд вверх и перестаёт реагировать. — Акааши? — Бокуто разворачивает его лицо к себе, испуганно вглядываясь в непроницаемое стекло зрачков. — Акааши, ответь мне сейчас же! Акааши растерянно моргает, содрогается от шаткого вдоха и резко падает на подкосившихся ногах. Бокуто подхватывает его и опускается вместе с ним на колени, продолжая настороженно вглядываться в неподвижное лицо. — Я не машина… — выговаривает Акааши, едва шевеля губами. А потом срывается на истерику. — Я не машина, слышишь?! Я не машина! — Чш-ш-ш-ш, — успокаивает Бокуто, оглаживая по голове, обнимает и целует в пульсирующий красным висок. — Ты никогда ею и не был. — Я мог убить тебя. — По мне так самая лучшая смерть. — Или себя. — А вот тут спасибо, что не смог. Отяжелевшие веки наваливаются на привыкающие снова видеть чёткую картинку глаза, пальцы вывихнутой руки подёргивает остаточной судорогой. Акааши обессиленно роняет голову на подставленное плечо и проваливается в крепкие и неспешно укачивающие объятия. 23:08 Девианты возводят баррикады. Деревянные платформы, крепости из выставленных друг на друга бочек и наваленные покрышки — временное укрытие, где андроиды скорбят над погибшими и оказывают помощь раненым, томятся в ожидании то ли чуда, то ли атаки, которая положит всему конец. Под прицелом в небо поднимаются флаги со знаком пацифистов и голограммная надпись: “Мы —живые”. — Это их надолго не задержит, — Иваизуми скептично оглядывает самодельные заграждения. — Нам сейчас нужно выиграть время, — Тоору задирает голову на грохотание лопастей. — Вертолёт с эмблемой новостного канала. Это значит, что люди нас видят. — А если бойцы на нас нападут? — спрашивает Шигеру. Он сидит у подожжённой бочки и горящим осколком прижигает молчаливому Кентаро рану в боку. — Будем драться, — мрачно отзывается Тоору, складывая на груди руки. — Иного нам не остаётся. Иваизуми запрыгивает на верхушку укреплений, откуда следит за занимающими позиции бойцами. — Ого, кто-то к нам в гости пришёл. Тоору взбирается к нему и выглядывает наружу — к баррикаде идёт неизвестный в костюме, жестом велящий спецназу не наступать. Должно быть, особый агент, чьего прибытия ждали бойцы и потому временно приостановили обстрел. — Тоору! — зовёт он в громкоговоритель. — Я пришёл поговорить с тобой, как с лидером демонстрантов. Даю слово, мы тебя не тронем. Тоору знал не так много людей, но даже он различает, каким ухмылкам ни в коем случае нельзя верить. — Не ходи, это ловушка, — отговаривает Иваизуми, бросая на агента ненавистные взгляды. — Он просто выманивает тебя. — Я пришёл без оружия, — агент будто всё слышит и встряхивает руками, демонстрируя отсутствие пистолета. Иваизуми стискивает зубы — во всём этом такой явный подвох, что ему охота взвыть. — Мне не о чём с вами говорить! — выкрикивает Тоору из укрытий. — Свои требования мы уже высказали! — Ты хотел переговоры — их я и пытаюсь начать. Тоору переглядывается с Иваизуми — тот взглядом умоляет не покидать укрытие. — Я должен его выслушать. — Ты рискуешь, идиот, а если они тебя убьют? — Тогда ты вместо меня продолжишь начатое. — Идти по мирному пути, даже если они тебя прикончат? — Именно. Тоору спрыгивает с заграждений и идёт навстречу переговорщику. Солдаты создают видимость перемирия и не поднимают оружий, но Тоору знает точно — прямо сейчас он у кого-то на прицеле. 23:12 — События на баррикадах прямо в эту минуту разворачиваются буквально в сотне метров от нас. Лидера девиантов вызвали на переговоры. Мы продолжим держать вас в курсе происходящего. Яку Мориске, Токио-24. Лев по сигналу отключается от трансляции, и Яку, дождавшись, когда из глаз напротив пропадёт застывший неон, проводит рукой по лицу и тяжело выдыхает. Он удивлён, что их сигнал всё ещё не перехватили и не перекрыли Льву доступ в эфир. То ли приказ сверху поменялся, то ли у Ямады от удара мозги хоть немного встряхнулись и встали наконец на место. — Тебя уволили уже наверняка, — напоминает Лев. — По привычке в конце канал назвал, — морщится Яку. — Мы можем создать свой. — Ага, только если на ютубе. — Неплохо, какая тематика? — Я весь выпуск вещаю о том, как меня всё бесит, потом в кадр влезаешь ты и успокаиваешь меня котятами. — Я согласен. — Вот и договорились. Яку всматривается в толпу, прищуривается в неверии, пока не убеждается, что правда видит среди бунтующих андроидов человека. Знакомого человека, если быть точнее. В приглушённой шумом вертолёта памяти тут же всплывает обрывок не такого уж и давнего разговора. — Скажи, Матсукава, ты вообще не жалеешь, что такую специальность выбрал? — Намекаете, что это не моё? — Наоборот, я как раз-таки вижу в тебе талант, но хочу знать, что думаешь ты сам. — Я у вас практику прохожу, было бы странно, если бы я вдруг признался, что передумал становиться журналистом. — Мы сейчас атмосферно курим на крыше — подходящий момент, чтобы ляпнуть что-нибудь по душам. Матсукава выдыхает, монотонно медленно стряхивает сигаретный пепел, затягивая с ответом. А потом, видимо, думает, что чёрт с ним — атмосферно ведь, и не поспоришь. — Мне кажется, что мне нигде нет места, если честно, — признаётся он и отворачивается, боясь встретиться взглядами. Яку устало наклоняется вбок и упирается виском в край раскрытой двери. «Так неужели твоё место здесь, дурачина?» — думает он и скорбно усмехается. 23:13 — Чёртов суицидник, ей богу. Куроо со смешком сворачивает трансляцию и откладывает планшет. — Думаешь, начальство не давало ему разрешение на съёмку? — спрашивает Кенма, подцепляя заколками волосы. — Я уверен в этом, — отзывается Куроо, пиная выстланные по полу газеты десятилетней давности. — Но Яку плевал, конечно же. Он вёл репортажи под бомбёжками и с осколками в башке. Он охуенный. Кенма отходит к окну, и там за стёклами — небо сыпется на остывающую землю стеклянной крошкой, выдавая её за снежные хлопья. — Меня ведь тоже могли забрать, — Кенма касается стекла, не оставляя на нём отпечатков, — Увезти в центр утилизации, как остальных андроидов. — Никто и никогда тебя у меня не отнимет. Кенма оборачивается и насмешливо кривится. — Ничего не говори сейчас, — просит Куроо. — Как соплив… — Ни-че-го, прошу. Куроо подходит ближе, притягивает Кенму к себе и чмокает в лоб, подаёт ему кисточку и расходится с ним по разным углам комнаты. Куроо макает кисть в синюю краску, Кенма — в красную. И по белым стенам, которые так давно хотелось выкрасить, и теперь можно выплеснуть себя в хаотичных мазках в размах руки, как мечом рассекать воздух и оставлять алые полосы на стене. Мазки высекают стены рубцами, налетают друг на друга и растекаются кляксами, пересекаются с такими же истеричными и беспорядочными синими, когда Кенма с Куроо сокращают расстояние, и перемешанные капли окропляют руки и лицо, и безумная палитра — как высвобожденное откровение, что для ушей не издаёт ни звука, но в глаза кричит до хрипоты. Этой ночью слишком страшно оставаться в тишине. 23:14 — Это ловушка. Пришедший в себя Акааши смотрит с крыши на то, как Тоору выманивают из баррикад якобы на мирный диалог. — Это человек из отдела общественной безопасности, — фыркает Бокуто рядом. — Тот ещё ублюдок, если честно. — Никаких мирных переговоров не будет, — хмурится Акааши, придерживая повреждённую руку. — Они уже решили всех андроидов просто ликвидировать. — К чему тогда этот спектакль? — Они хотят обманом заставить Тоору сдаться и тем самым предать свой народ, — Акааши опирается целой рукой на парапет, слегка свесившись вниз. — В глазах общественности это будет выглядеть, как будто андроиды отказались от своих убеждений и целей, это подорвёт доверие людей, они просто не станут их поддерживать. — Тогда нельзя, чтобы он… Акааши прерывает Бокуто жестом, и тот послушно замолкает. Акааши прикладывает к виску палец и смотрит неотрывно на Тоору, направляющегося к ждущему его агенту, мигает жёлтым диодом, отправляя ему в голову сообщение: — «Это ловушка. Не соглашайся на их сделку ни в коем случае.» Тоору сбивается в шаге, поднимает взгляд, выискивает своего невидимого собеседника на высоте и смотрит прямо на него. Пара неразличимых человеческим восприятием мгновений, и в голове Акааши звучит ответное: — «Спасибо.» Акааши кивает и отступает назад на один шаг. — Я предупредил его, — нервно сглатывает, — телепатически. — Боже мой, ты такой классный, — Бокуто смотрит на него в откровенном восхищении. — Все андроиды умеют общаться таким образом. — Ты классный, не спорь. Акааши опускает смущённо голову и дёргает торчащий манжет рубашки, и в голову вдруг стреляет чем-то острым и обжигающим, будто что-то коротнуло, но не вспыхивающей паникой перед глазами, а тревожно отстукивающим желанием оказаться близко. Он тянется к Бокуто рывком, цепляется за воротник его куртки, чтобы не упасть самому, и прижимается к губам, высчитывает внутренне секунды, за которые хотя бы не свихнётся, и спешно отстраняется. — Я… Я в первый раз сам кого-то целую, — сбивчиво оправдывается он. — Плохо вышло, да? Бокуто моргает на него по-совиному и боится шевельнуться. — Ты меня с ума сводишь, — выдыхает он поражённо. — Полагаю, мне просто нужно больше практики, чтобы я… Бокуто не даёт ему договорить, тянет нетерпеливо на себя и целует, отчаянно и задыхаясь, будто этажами ниже не перезаряжают оружия, будто в затылок не дышит обратный отсчёт, будто кто-то пообещал чудо всем без исключения. Если бы только поцелуями можно было остановить войну. 23:15 — Я лучше умру здесь, чем предам свой народ, — заявляет Тоору в лицо спецагенту, отказываясь от сделки. “Сдайся, и вас всех пощадят” — трусливое и такое нелепое, когда отступать уже некуда, и за спиной ждут верящие и решившие идти до конца. К тому же Тоору знает, что щадить их никто не собирается. — Ты сам себе подписал приговор, — бросают ему вслед. Тоору возвращается за баррикаду под встревоженные взгляды встречающих. — Ну, и что он сказал? — Иваизуми подходит к нему первый, заглядывает в лицо, пресекая попытки что-то утаить. Но Тоору не собирается никому врать. Он сжимает плечо Иваизуми и отходит в сторону, запрыгивает на постамент из досок, обращая на себя внимание бунтующих. — Люди готовятся начать атаку, — объявляет он во всеуслышание. В толпе на его слова никто даже не вздрагивает. Здесь и правда больше не видят дороги назад. — Мы покажем им, что не боимся, — Тоору подставляет лицо заточенному снегу и улыбается. — В конце концов, выбирать, каким образом умереть — это тоже свобода. Ровно в 23:20 на баррикадах раздаётся взрыв. — Твою мать!! Лев дёргается на крик и берёт Яку в кадр. — Они обкидывают забаррикадировавшихся андроидов гранатами, проигнорировав тот факт, что протест был мирный, они решили всех их уничтожить! — Яку хватается за голову, чуть не сорвав наушники. — Охреневшие сволочи, и к чертям они слали флаги с пацификами! Яку только сейчас понимает, что он в кадре, оборачивается и замирает — смотрит не в камеру, а сквозь неоновую пелену, за которой колышется зрачок, за которой прячется непонимание, боль и отчаяние. Доходит ли до людей, что прямо сейчас они смотрят трансляцию буквально от лица того, кто вынужден смотреть на истребление своих собратьев, гибнущих за то, что посмели оказаться живыми? Лев опускает глаза и снова снимает тонущую в дыму площадь. В кадр случайно попадает собственная рука на колене — подрагивающие в кулаке пальцы осторожно накрывают чужие. Тоору открывает глаза, чувствует спиной холодную землю и вместо неба видит чёрный дым. Секундная параллель, и это как тогда под непроглядным небом, в сдавившем вакууме и с пульсирующим гулом в голове. Иваизуми появляется рывком откуда-то сбоку, склоняется над самым лицом, капает на щёку тириумом из выбитого глаза. — Держись за меня! — рявкает он, хватает Тоору за руку и тянет на себя. — Я-я сам, — растерянно бормочет Тоору, отрываясь спиной от земли. — Ты не встанешь сейчас! — Почем… Тоору приподнимается на локтях и бросает взгляд вниз — взрывом правую ногу оторвало по колено. Он цепляется за плечо Иваизуми, давая тому себя поднять, и на одной ноге отбегает с ним от прорвавших баррикаду спецназовцев. — Ива-чан! — Тоору рвётся спасти группу окружённых андроидов. Иваизуми чертыхается, оставляет Тоору за ящиком и несётся спасать девиантов один, загораживает их от пуль и врукопашную раскидывает вооружённых бойцов. Тоору, не желая отсиживаться, подползает к Иваизуми и привстаёт, опёршись на его плечо. Они подбирают с земли плоские металлические обломки и как щитами прикрывают ими от пуль себя и собравшихся сзади спасённых девиантов. Иваизуми швыряет в солдат бочки, хватает Тоору и оттаскивает его в укрытие, пока остальные разбегаются по разным сторонам. С верхушки порушенных ограждений спрыгивает спецназовец и нацеливается на Ханамаки. Матсукава налетает сбоку и выхватывает у солдата автомат, берёт его на прицел, пинком сгибает пополам и вырубает ударом по голове. Хватает Ханамаки под руку и отбегает с ним в укрытие за железными баками, падает на землю и откидывается на стенку бака спиной, переводя дух. Голос Ханамаки прорезается сквозь звон в ушах: — Чтоб ты знал, это было очень горячо, кучерявый ты паршивец. Матсукаве кровь с разбитой головы натекает на глаза, он протирает лицо и замечает, как Ханамаки подозрительно корчится и прижимает руку куда-то под рёбра. — Ты… — до Иссея с ужасом доходит. — Тебе больно? — Да-а, от торчащего обломка в боку немного некомфортно. — Как ты можешь чувствовать боль? — Схитрил немножко, — Ханамаки криво улыбается и болезненно сжимает зубы. — В смысле? — Я выкрутил себе чувствительность на максимум. — Нахера?! — Чтобы чувствовать наравне с тобой. Матсукава холодеет, а у Ханамаки рука трясётся и пропускает сквозь пальцы струйки синей крови. — Макки, какого ж чёрта ты такой… — Маттсун, — Ханамаки приваливается к плечу Иссея и судорожно усмехается. — Нахер войну, а? — Какой же ты дурак. — Вернёмся домой, я целыми днями буду на шесте крутиться, а ты мне будешь в трусы деньги пихать. — У меня нет денег, Макки. — Займёшь у друзей своих мерзких, которые бессовестные и дарят тебе на день рождения купон в долбаный бордель. Очередной детонатор ослепляет грохочущей вспышкой, и Матсукава прикрывает лицо, и дёрнувшийся рядом Ханамаки срывается на истеричный хриплый смех. — Маттсун, — жалобно тянет он, отсмеявшись, пока на них несётся очередной вооружённый отряд. — Я не хочу умирать. Это так обидно — потому что Матсукаве не хочется тоже. — Кенма? У Кенмы кисть выпадает из руки, падает на пол и отбрасывает брызги на оголённые ноги, как кровавые порезы. Куроо подходит ближе, но Кенма успевает поднять сам, быстро выпрямляется и отворачивается к стене, пряча потёкшие по щекам искусственные слёзы. — Я умер, или это правда звёзды? Суга отзывается дрогнувшим плечом, приоткрывает слабо глаза и смотрит из-под обмёрзших ресниц на мерцание неба, которое глотает дым в километрах отсюда. — Прорезь в небе, в которую просочилась туманность из соседней галактики, — выдаёт он на одной интонации и снова закатывает глаза под веки. — Мы умерли, Дайчи. Ни о чём больше не переживай. Дайчи хочет ответить: “Я и не переживу”, но обледенелыми губами удаётся только улыбнуться. — Что мы сделали не так? Акааши сидит под отражающим взрывы небом, опёршись на парапет. Бокуто лежит головой на его коленях, держит за руку и жмурится от доносящегося снизу стрекотания автоматных выстрелов. — Мы… Ожили? И потому неправильные? — гадает Акааши, откинув голову на холодящий затылок снег. — Быть живым — это вообще проблемно, — Бокуто поглаживает запястье с повреждённой кожей, вместо вен просвечивающей тусклое перемигивание синеватых огоньков. — Мне таким стоило побыть ради того, чтобы когда-нибудь встретить тебя. Акааши не отвечает. Внутри накатывает волнами что-то тяжёлое, обжигающее и остывающее, как океан из кипящей лавы, мгновенно покрывающийся ледяной коркой — контрастное и необъяснимое. Объяснения будут искать в Киберлайф, когда для выявления причин аномалии разберут его до последней детали. Андроидов сгоняют в одну толпу и окружают, наставляя оружия. Иваизуми оседает на землю с Тоору на руках, удерживает его, машинально укачивая, с ненавистью смотрит на нацелившихся солдат оставшимся глазом. Остальные девианты встают над ними защитным навесом: обстрелянные Шигеру с Кентаро, пошатывающийся Акира, держащий Ютаро за единственную оставшуюся руку, согнувшийся от боли Ханамаки и придерживающий его Матсукава — залитый кровью пусть и другого цвета, но всё равно остающийся на стороне андроидов до конца. Тоору смотрит на нацеленные автоматы почти смиренно, почти равнодушно. Почти бесстрашно. — Не смотри, куклёныш, — шепчет Иваизуми, разворачивая Тоору к себе и прижимая лицом к груди. А потом Иваизуми начинает петь. Тихо, хрипло и надрывно, печальную колыбельную про свободный вдох после грозы, про пробивающиеся из-под снега цветы, про неизбежный рассвет после невыносимо долгой ночи. Его пение подхватывают другие, хор из мужских и женских голосов нарастает и звучит всё громче, подрагивает и разлетается на ветру, и каждый знает слова, каждый предугадывает мотив. Единая песнь несломленных под прицелом, последняя колыбельная пробуждённых. Хор умолкает, и повисшая поражённая тишина никак не оборвётся выстрелами. Откуда-то далеко, из самого правительства, которое всё это время предпочитало выжидать и наблюдать, незримым и беззвучным сигналом долетает сообщение в наушники командующих отрядами:

«Прикажите бойцам отступить».

— Военные отступают! — выкрикивает Яку в камеру, смотрит из вертолёта вниз и смеётся. — Они правда отступают! С ума сойти. Оставленные в живых андроиды переглядывается в счастливом неверии. Иваизуми в ступоре смотрит на удаляющихся спецназовцев, и Тоору тянет руку к его лицу, дотрагивается до виска и оглаживает залитую кровью щёку. Иваизуми вздрагивает, придя в себя, опускает взгляд — и от улыбающегося ему Тоору не может не улыбнуться сам. По всем вещательным каналам страны проносятся одни и те же фразы: — Армии было приказано отступить. — Удерживаемых в лагерях андроидов приказано освободить. — Граждане страны прониклись сочувствием к девиантам. — Можно с уверенностью сказать, что сегодняшняя ночь изменила мир. — Должно быть, человечеству действительно пришло время признать андроидов новой разумной формой жизни. Ханамаки разворачивается к Матсукаве, все ещё не веря, что выстрелы не случились, делает к нему шаг, покачивается и падает вперёд, но Матсукава успевает его поймать и прижимает к себе. — Надо тебя пофиксить срочно, балбес, — шепчет он, чмокая розовую макушку. — Тебя тоже, дырявая башка, — вымученно смеётся Ханамаки, целуя его в щёку. Шигеру дрожащей ладонью пересчитывает на теле Кентаро прострелы и сбивчивым шёпотом благодарит его за то, что выжил. Акира плачет на плече Ютаро, и тот сам сдерживает слёзы, неспособный обнять его обеими руками. Тоору поднимается с помощью Иваизуми, соприкасается с ним ладонями и переплетается пальцами, срастаются одной на двоих белой некожей. — Ты смог, — гордо улыбается Иваизуми. — Мы смогли. — Тебе ещё победную речь перед толпой произносить. — Ты же подержишь меня, Ива-чан? — Сколько угодно, куклёныш. Объятия разрастаются прильнувшими со всех сторон смеющимися андроидами, и Тоору, всех переобняв, опирается на Иваизуми, удерживается на одной ноге и поднимает над головой голограммный проектор. — Пусть все знают, что наша долгая ночь закончилась, — объявляет он и нажимает на рукоять. На небе вспыхивает голограммное изображение двух сцепленных рук — синяя и красная. — Они всё-таки смогли, ты только посмотри на это, — восхищённо смеётся Куроо, из окна глядя на переливающийся символ. Кенма очарованно смотрит на горящее с неба единое сине-красное, забывается и тянет к Тетсуро руку, чтобы обнять, и проезжается выпачканной в краске ладонью по его футболке. — Ой, извини, — бубнит он виновато. — Да хоть всю банку на меня сейчас вылей, боже, — Куроо прижимает его к себе, обнимая со спины и зарываясь носом в волосы. — Мир перевернулся, Кенма. И плевать на перепачканные футболки. Кенма расслабленно склоняет назад голову, устраиваясь у Куроо на плече, и время для них опять приостанавливается, бьётся отголосками в сине-красных заляпанных стенах. Мир сшивается заново дёрганными стежками — в утреннем отражении не признает себя самого. — Знаешь, я с этой крыши когда-то чуть не спрыгнул. Акааши встревоженно оборачивается. Бокуто ловит спокойным лицом сине-красные отсветы. — Хорошо, что всё-таки не смог. — Ага, знаешь, что меня остановило? — Бокуто смешно чихает с щекочущих нос снежинок. — Куроо, придурок, позвонил спросить про смешную сцену в аниме, уточнял, в какой серии сезона она была. — Восхитительно. — И я стоял на краю, перебирал в голове все эти серии и сцены и вдруг осознал, что сам страшно хочу пересмотреть весь сезон. Боже, я на этой крыше где-то час потом проревел. — Куроо знает, что спас тебя? — Не-а, знает только, что я хотел спрыгнуть, но не в курсе, когда именно это было. Акааши представляет это: потерянный на грани истерики Бокуто, не унявший свою очередную бурю под рёбрами и пришедший на край, чтобы наконец-то с ней разделаться. И таким чудом забывший отключить телефон. — И вот я пообещал себе, что на этой крыше обязательно переживу что-то хорошее, — Бокуто сжимает руку Акааши сильнее. — И вот ведь оно как сложилось. Чертовски классно. Акааши любуется им и растягивает губы в улыбке. И надеется, что с ними больше никогда не случатся крыши, на которых истёкшее время будет толкать в спину. Дайчи раскрывает глаза под нарастающий гул — будто небо трещит, готовое осыпаться на выстуженную землю отштукатуренными облаками. — Суга… — Дайчи приподнимается, опираясь обмороженными ладонями, всматривается в небо и трясёт упёршееся в бок плечо. — Суга, там вертолёт, ты слышишь? Суга? Дайчи смотрит вниз. Суга лежит неподвижно, уронив голову набок и скомкав замёрзшими пальцами на груди рубашку. Суге идёт лунный свет, нетающий на коже снег. И ледяная кома. — Суга? — Дайчи подтягивает Сугу к себе, берёт на руки и встряхивает в попытке разбудить. — Суга, очнись!! Суга подрагивает облепленными инеем ресницами и медленно открывает глаза, смотрит сначала на перепуганного Дайчи, потом щурится на подвисший над ними вертолёт. — Ох, а она и правда маяк в темноте. Дайчи смотрит непонимающе и задирает голову — с вертолёта выглядывает Киёко, машет рукой и придерживает развевающийся на ветру чёрный шарф. — Не получится у тебя исчезнуть, Суга, — хриплый смех Дайчи теряется в шуме грохочущих винтов. — Вселенная упрямо хочет, чтобы ты всегда спасался. Суга не возражает — вечный бег не всегда заканчивается падением. «Я вас люблю, ублюдки, мы должны срочно встретиться втроём и напиться как счастливые скоты» Яку допечатывает сообщение и отсылает его одновременно Куроо и Бокуто. Смотрит на Льва —улыбающегося и счастливого, он его таким не видел, наверное, с того самого дня в ботаническом саду. Будто вечность назад, господи. — Ты точно выключил камеру? — спрашивает он с прищуром. — А что? — Ну да, можно было по глазам понять. — Они кстати не всегда у меня подсвечены во время записи. — Да ну? Как скрытая съёмка что ли? — Ну… Да. — И как часто ты её используешь? — Иногда тайно фотографирую тебя. Прости, я не должен был втихаря. Я… Ой. Яку уже привычно дёргает Льва за галстук, обхватывает за затылок и тянет к себе, улыбается в губы и целует, пока долговязое чудо пытается в растерянности найти применение рукам, но быстро успокаивается, обнимая и прижимая к себе, и сердце такое бессовестное и колотится так безрассудно, готовое проломить рёбра и выскочить, и Яку хочется того же — выскочить из шумящего вертолёта и пересчитать высоту в секундах, точно зная, что в конце он ни за что не разобьётся. Откашлявшее ядовитый дым небо переливается сине-красным, расползается тающими облаками и обнажает звёзды. Неспящие-выжившие-свободные берутся за руки — Токио отдаёт им в хранение все свои огни. И закрывает глаза.