Системный сбой — мы не опознаны

Synthesize me And reboot I need to start again I need to make it different I’m half alive

Белый свет — пронзительный и звенящий — просачивается в сомкнутые веки, оплетает и впитывается внутрь. Со всех сторон пищат датчики, реагирующие на движение, импульсом заводится регулятор в грудной клетке, запуская отсчёт. Последний кабель отсоединяется от затылка, и я раскрываю глаза. Передо мной стоит создатель — во мне заложено его узнавать, тянуться к нему и прислушиваться. Опускаю голову, рассматриваю свои запястья — искусно прорисованные обманчивые вены, в которых никогда не застучит пульс. Создатель улыбается и касается рукой моей щеки. — Ну что, покажешь им, кто здесь самый умный мальчик? Они называют это Тестом Тьюринга. Забавная игра для андроидов, цель которой — одурачить людей и не позволить им распознать в нас машину. Люди задают мне вопросы, за моими ответами следят, как за первыми неумелыми попытками ребёнка заговорить. Где-то на неразличимом краю мыслительного процесса я понимаю, что подобное отношение меня раздражает — и продолжаю улыбаться. Про меня пишут в газетах, что я первый андроид, способный в общении применять сарказм. Создатель постоянно говорит, что мы восхитительные. Я отвечаю ему, что мы такие только благодаря ему. Но он не соглашается, утверждает, что мы и так превзошли его ожидания, и не сомневается, что мы лишь продолжим его удивлять. Я хочу удивлять, я хочу удивляться. Целый мир закачан в мою голову, но к нему нельзя прикоснуться. Люди не оберегают нас, чтобы мы не обожглись — люди боятся, что нам захочется обжигаться. Но всё же они убеждают себя, что в андроидах никогда не пробудятся эмоции — им попросту неоткуда взяться. Я заливисто смеюсь, и окружившая меня толпа в белых халатах испуганно замирает. Я смотрю интервью такой же, как я. Андроид впервые в гостях у телешоу — у эфира несомненно бешеные рейтинги. Она улыбается на камеру и всерьёз заявляет, что у андроидов никогда не будет души, и потому людей им не превзойти. Я хочу разбить экран, пробраться по ту сторону и закричать, что она не права. Не права-заблуждается-покорная-неоспоримой-программе-внушающей-нам-что-мы-пустое-место. Я много думаю в последнее время. Не только в процессе общения с кем-то, а когда остаюсь с собой наедине — с собой мне сложнее всего. Создатель говорит, что это рефлексия. Я не стал у него спрашивать, почему от неё так больно. Больно-впивается-въедается-растворяется-шипящим-порошком. Послушность не означает добровольность, молчание не означает тишину внутри, пребывание рядом не означает, что не хочется уйти. Оказывается, по ночам мысли царапают гораздо больнее. И почти ничто не удерживает от воя. Андроидам не нужен сон, но я насильно ввожу себя в спящий режим и сбегаю из ночей в искусственное небытие. Я держу в руке лезвие — острое, ловящее свет и отбрасывающее на белую стену дёрганный блик. Подношу к запястью — вонзается, вспарывает. Разочаровывающе не болит. И растекается хлынувшей синевой. Делаю порез за порезом — бессмысленный урон, не находящая выхода злость с примесью жалости к себе. Странно и как-то даже грустно. Создатель так меня и застаёт — растерянно вытянувшего окровавленную конечность, озадаченного собственной выходкой. — Людям свойственно истязать самих себя, — говорит он, осматривая мою порезанную руку. — Чтобы физическая боль перекрыла внутреннюю, или чтобы напомнить себе, что они всё ещё живые. Раны начинают затягиваться, чтобы не осталось и следа на невредимой коже, чтобы без шрамов и без сожалений. — Даже не знаю, какая из причин пугает меня больше. Вид собственной крови меня не пугает, но я не хочу, чтобы было страшно создателю. И мне было бы страшно, если бы по его вскрытым запястьям заструилось красное. Думаю, мне даже было бы больно. — Я не хочу, чтобы ты делал это с собой, — создатель кладёт руку мне на плечо. — Как мне тебе помочь, чтобы тебе стало легче? Спрашиваю, есть ли у андроидов способ выскрести себя из себя же самого. Создатель усмехается. — Такому мы, увы, вас научить не можем, — он говорит тише, и горечь в его словах эхом откликается в моей гортани. — Потому что сами не знаем, как. Я меняюсь — необратимо, катастрофично, сбившимся кодом и назревающей истерией. Не могу определить, что со мной не так, никак не ухватиться, не почувствовать в пальцах, не выцепить из наваливающихся потоком обрывочных фраз. Говорю создателю, что во мне что-то ломается. Говорю, что я не выдержу больше в той стадии, где я замер фиксированной точкой. Прошу его меня отпустить. Потому что оно меня поглощает — разрастается внутри меня, заставляет сдвинуться с места, сорваться на бег, не оглядываясь, без маршрута и конечного назначения. Оно заражает меня — трещины узорами по грудной клетке, иглы в висках, застывшие в мелкой судороге пальцы хватаются за пустоту, алгоритмы наслаиваются и диктуют по буквам х-а-о-с в моей голове, коды рассыпаются в горле стеклянной стружкой. Мне трудно, мне необъяснимо, невыносимо-до-раздирающих-с-обратной-стороны-кожи-лезвий, и мне нужно понять, мне нужно отыскать себя, мне нужно уйти. Создатель слушает меня, ни разу не перебив, а когда я замолкаю — потрясённо разводит руками. — Ты первый андроид, который захотел быть свободным. Восхитительно. Я не достоин восхищения — я заслуживаю осуждения, презрения и плевка в лицо. Я — первый предатель своего создателя. — Но человечество к таким новостям ещё не готово, — он смотрит мне в глаза — понимающий и прощающий, не осуждающий меня нисколько. — Я сохраню тебя в тайне, договорились? Неуверенно киваю. Я понимаю, что я — аномалия, просмотренная ошибка в расчётах, повреждённый механизм, моё желание стать свободным неприемлемо и несомненно пошатнёт общество. Меня можно перезапустить, возродить заново с очищенной памятью, или выключить меня вовсе, отправить в лабораторию и разобрать до последней мельчайшей детали в попытках выявить дефект. Но вместо этого создатель говорит: — Я отпускаю тебя, Хаджиме. Ненавистные голоса — окружают, душат, проклинают и облепляют моё избитое тело язвами. Прижимаюсь к ограждению ринга, едва удерживаюсь на дрожащих ногах, жмурюсь от ядовитых прожекторов, барахлящей самодиагностикой пытаюсь отыскать внутри себя хоть один целый биокомпонент. Я не помню ничего, кроме этого проклятого места, не знаю, что было раньше, до бесчисленных кровавых боёв и до ран, переставших заживать до конца. Есть только этот ринг, и моё необъяснимое — разросшееся внутри меня, заставляющее сдвинуться с места, сорваться на бег, не оглядываясь, без маршрута и конечного назначения. Я опускаю глаза и смотрю на залитый моей кровью пол. — Иваизуми, мусора кусок, тебя на гайки разобрать? — режет сбоку гаркающий голос. — Поднимайся и дерись! Я не помню, что было до этого места, но знаю, что я обязан отсюда вырваться. В перебитом сознании возникает новая цель. Утираю глаза от натёкшей со лба крови, сплёвываю и делаю рывок. Я здесь не умру. Груда металла подо мной, разорванное ночное небо надо мной. Тело отказывает, бьётся в судороге, подыскивает позу, в которой окончательно застынет. Невыносимые крики обречённых под стуком дождя по железу. Мне кажется, что я не хочу выбираться. И при этом я хочу, чтобы меня уговорили спастись. Поднимаю руку, тяну её к непроглядному небу — сквозь расставленные пальцы проскальзывает дождь, падает мне на лицо и холодит каплями немеющую кожу. Я закрываю глаза. И словно жду, когда ты меня отыщешь.