Ночи августа звездой набиты нагусто

Динь-Динь умерла. Витал ещё в чаще костер, дым полз по деревьям. А её уже не было. Дерн изрезал босые ноги — он бежал, хоть и не верил. Помнил, что кувшинки кружили по воде, когда они говорили, у неё же был удивленный, разозленный вид; он плевался словами, она словно хотела на них криво улыбнуться. В тот раз она тоже ушла от него босиком, поломала ветку упрямой пяткой. Не оглянулась. Он её не провожал, лишь слышал, уходя ещё быстрее. Огонь давно уже исчез, а горелым пахло сильнее. Тусклый вечер пленкой набросился на Неверлэнд, паутиной затаился в длинных пальцах, что отпихивали от себя, царапались, продирали дорогу. Феликс её искал. В крепкий сон погрузились остальные потерянные. Остров задержал дыхание, вздулся вечно зелеными горками, пеной волн, острой скалой ударился в самую середину неба и так и не отступил, остался, совсем замерев. Феликс трясся ознобом. Лес мерк, рассыпался, исчезал. Он не признавался себе, перешел на упрямый шаг, дубинку перекинув налево. Скоро свет луны должен на них упасть, колокольчики с каплями дождя на лепестках засверкают, поднимутся. Она рассмеется ему в лицо, ревнивая, холодная, жестокая Динь. Теплая, как февральский день, который в зиму окутан, но весной веет. Она ответит, что считает его пустым местом. Он был бы рад. Но не мелькали её белые щиколотки с царапиной на косточке, яблочной, округлой. Не смотрели её глаза. Та грязь на щеках не казалась ему разлитой голубики соком. Она умерла. Умерла. Отчаяние гнало его легавой собакой, нюх его превращало в охотничий. Он мог бы успеть. Динь-Динь отказалась бы от его руки. Он мог бы голову ронять, искать её взгляда, падать — позже, в яму коленями, только наедине с собой лепеча про прощение. Единственный раз он бы жалел. Там, откуда он был родом, были молитвы и девушки с запястьями тонкими, уходящие однажды из дома. В озерах пропадали их тела, под влажной землей в лесу клокотали сердца, и в небе птицы кричали, когда на ярмарке снова выхватывали чью-то руку. Должны были среди трав мелькнуть её строгие губы, знающие настойки лечебные, заговоры и что-то от прошлой жизни — там, где у неё были крылья. Она прикладывала зверобоя цветки к его многолетнему шраму, не обещая, что он исчезнет, но уменьшая боль. Он хмурился, хотя был благодарен. Может, даже счастлив. Знать бы ещё, что такое счастье. Динь-Динь грозилась отравить его мор-шиповником. Он помнил, редко — она улыбалась, была добра, и её ладони немного теплели. Гораздо реже она была молчалива. Тогда она уходила молча. Он резко остановился. Её платок упал среди травы, и он коснулся его ногой. Отдернулся, рукой подобрался к зеленой ткани, прижал к себе, к груди, костлявой и неверной. Вдохнул. Феликс прикрыл глаза и задрожал. Таким манящим был её последний запах, её выдох вокруг шеи, её голая шея, которая сейчас исцарапана ветвями и ветром. Динь-Динь мертва. Но это было не самое худшее. Платок скользнул из его безвольных рук. Ведь Феликс убил её. «Я не верю в фей».