Больные ублюдки

На ночь тюрьма умолкает, но в ней никогда не бывает тишины. Сотни людей дышат во сне, храпят и пускают газы, дрочат, постанывая, трахаются, скрипя кроватями, какой-то ублюдок с бессонницей затянет песню, и тут же поток ругательств обрушивается на его голову, кто-то хрипит, и не поймешь, кончает ли он или зовет на помощь, и если зовет, то сердечный приступ это или сокамерник вжал его лицом в подушку. Звуки джунглей. Кто-то с чутким сном до утра ворочался бы, глядя в темноту воспаленными глазами. Гильермо не жаловался на чуткость, бессонница посещала его изредка, заваливая тяжелыми вопросами и мыслями о проблемах, но физическая усталость брала свое. Он много работал, не только чтобы обеспечить семье достойную жизнь, но и ради чувства собственной нужности. Мастерскую открыл еще дед, парочка плакатов с сочными красотками висела на стене с тех лет, теперь они казались скромными и неестественными рядом с загорелыми силиконовыми сиськами из современных эротических журналов. Все в округе знали, что Дорада трудятся на совесть. Гильермо помогал деду с детства, оттого, видно, так трудно было искать напарника, когда дед оставил мастерскую ему, признав, наконец, что стал слишком стар для такой работы. Напарники не задерживались: один был слишком нерасторопен, другой оказался нечист на руку, третий ленился, надолго зависая с телефоном на улице, возле старой ванны с дождевой водой, где искали дыры в шинах. Это был старый трюк, которому Гильермо научился у деда, крохотные проколы прятались от глаз, но легко находились по пузырькам в мыльной воде. Гильермо вздохнул. Мысли о мастерской успокаивали, убаюкивали, будто все еще могло кончиться хорошо. Все уже закончилось, жизнь не будет прежней. Гильермо Дорада уже никогда не будет прежним. Вынужденное безделье тюрьмы тревожило где-то в глубине, но пока не угнетало — слишком много всего было на поверхности, чтобы заметить невыносимую скуку новой рутины. Люди, запертые в коробке. Люди, опасные для общества. Те, кого не исправить, вот только скольким не дали и шанса? Те, кого швырнули на капот полицейской машины за цвет их кожи. Те, кого нищета привела к безвыходному голоду. Те, кто не справился с зависимостью, травмой, одиночеством... Все были здесь. Не было только тех, кто виноват в такой жизни. В симфонию ночи влился звук жидкости, звенящей о металлический унитаз. Гильермо оглянулся, но после полумрака общего холла темнота в глубине камеры была слишком густой. Журчание стихло, рявкнул слив, потом загудели трубы под умывальником. — Не спится? — спросил незнакомый голос, и Пять Гильз выступил из темноты, оглядывая холл из-за решетки. Гильермо сидел на койке, поджав под себя ноги. Стена под спиной была слишком холодной, и стоило, наверное, подложить подушку, но шевелиться не хотелось. Кажется, при сотрясении нельзя спать. Может, его и не было, но лучше ведь поберечься. Усталость брала свое, и даже сидя он слегка плыл, наблюдая за вереницей ярких образов, шагавших перед глазами. — Однажды одни больные ублюдки сделали что-то плохое с человеком, который не мог себя защитить, — продолжил Пять Гильз, не глядя на Гильермо, будто разговаривал с самим собой. — Я убил их и теперь сплю спокойно. Раз, два, три, четыре, пять, очень просто спустить курок, когда ты уверен в своей правоте. — Есть люди, которые не должны жить, — согласился Гильермо, — которых нужно просто остановить. Прямо сейчас. Через день будет слишком поздно. Пять Гильз задумчиво покивал. — Заткнитесь, ублюдки, — сонно проворчали в соседней камере, и Гильермо спустил ноги на холодный пол, нащупывая шлепанцы. С трудом поднявшись, он приблизился к решетке. Не стоило раздражать соседей, но Пять Гильз явно сказал еще не все, что собирался. Гильермо предупреждали, что с этим парнем будут проблемы, но пока киллер был единственным из всех, кто говорил на одном языке с ним. То ли террорист, то ли серийный убийца, было так странно вообще с ним разговаривать. Анчови оказался прав: Пять Гильз был парадоксом. Человек, убивший пятерых, но не бывший хищником, у которого смерть в крови. Сделавший свое дело, как солдат. — Детектив, который меня арестовал, спросил меня однажды, почему я начал мстить вместо того, чтобы положиться на систему правосудия... Я не верю в нее. Правосудие защищает нас не от тех чудовищ, оно неспособно победить золото, — сказал Пять Гильз, и Гильермо вздрогнул. Пять Гильз говорил о другом золоте: о чудесном амулете, защите от полиции и прокурора, — богатстве. Но одно слово — и золотой Эльдорадо, золотые пайетки, золотые блики в глаза. Если поворачивать калейдоскоп осторожно, в определенный момент все цветные зернышки, стеклышки, осколки волшебства осыпаются, разом меняя узор. Дух захватывает! Если попасть в странную ситуацию, картинка твоего восприятия тоже смещается так же. Идешь по каким-то задворкам, уже понимаешь, в общем, что ничем хорошим дело не кончится, но в кармане у тебя всего семь баксов, и ты думаешь — окей, ну что может случиться? Что самое страшное, что может случиться? Тебя изобьют и ограбят? Пфф, какие глупости, семь баксов — не конец света, да пусть кто-нибудь еще решится, есть куда более легкие способы грабить, есть слабые, беззащитные, есть старики и женщины, никто не выбирает специально парня с кубиками пресса, вот выманить деньги флиртом, быстрым перепихом в уединенном местечке — да, а насилием — нет, зачем? И ты идешь за неинтересной тебе женщиной, глядя, как легко каблучки перешагивают трещины в асфальте и кучи гравия, идешь потому, что ты мужчина и не отказываться же было, и думаешь — фак, что это за место вообще, и зачем тебе идти туда, а потом самое страшное случается. И это хуже, чем то, что ты себе представлял, намного хуже. Ты не сразу понимаешь, что происходит. Потом осколки осыпаются, и картинка складывается по-новому. Гильермо почувствовал, что дрожит. Не от холода; в Тене бывало душно по ночам. Память услужливо подсовывала красное, бурое, белое, золотое, складывала из осколков картинки, от которых пульсировали все порезы разом, и Гильермо не хотел видеть, но они проступали и под веками. — Те, кого ты убил, заслуживали этого? — спросил Пять Гильз, и Гильермо ответил быстрее, чем Химена на его «Ты выйдешь за меня замуж?»: — Да. Пять Гильз повернулся к нему, заглянул в глаза. Гильермо не знал, что он в них разглядел, сам он за короткий миг прочел всю суть собеседника, и суть эта была очень проста. Он увидел залитое солнцем надгробие на тихом, чистом кладбище и пять гильз от снайперской винтовки, блестящих в траве. Пять гильз, давших ему прозвище. Пять гильз, которые изменили все, переломили пополам его жизнь и судьбу. На каждой было имя того, кто получил пулю, но им самим не было места на этом большом красивом кладбище, только в адском пламени. Чудовищам не нужны надгробия. — Ты уже закончил убивать? — спросил Пять Гильз, и Гильермо вздрогнул. Вот в чем вопрос. Самый важный, единственно важный вопрос. Он застал Гильермо врасплох, и Пять Гильз сразу понял это. — Пятый едва не ушел, полиция наступала мне на пятки, — сказал он, — я не знал бы покоя, если б не добрался до него. Он развернулся и ушел в темноту, в глубину камеры, где была его койка. Гильермо еще долго стоял у решетки, отчетливо понимая: он сделал лишь полдела, и до конца жизни теперь ему предстоит бояться, оглядываться через плечо. — Ты знаешь Энджайну Диптроут? — спросил он в темноту. — Кого?.. — Понятно. Утром он проснулся на своей койке. Он не помнил, как ложился — не то слишком устал, не то вчерашний разговор привиделся ему; Пять Гильз молчал, как обычно, и ничем не выдавал, было это или не было. Второе утро в Тене, первое в сознании. У Гильермо не было даже зубной щетки. Химена обещала положить немного денег на его тюремный счет, где-то в Тене был маленький магазин, и надо было уже найти его, но обрастание тюремным имуществом делало камеру его новым домом, а эта мысль пугала, хотя к ней стоило привыкать. Пусть это будет другая камера в другой, постоянной тюрьме, но если он хочет жить, то пора начать заботиться о себе. В том, что жить он хочет, Гильермо не сомневался: он сделал слишком многое для выживания, чтобы сдаться теперь. Мочевой пузырь ныл, требуя внимания. Поссать при чужих — не самое проблематичное, в любом мужском туалете писсуары расположены рядом. Гильермо справил нужду, наполовину ожидая увидеть кровь в моче — вчерашние скинхеды приложили его по почкам, — но, кажется, обошлось. Мысль о том, чтобы присесть на туалет здесь же, в камере, наполняла беспокойством. Впрочем, даже будь у него возможность посрать в тепле и уюте, дома, беспокойство никуда не делось бы: его причиной было само тело. Вдалеке гаркнул охранник, и обитатели камеры потянулись к решетке. Та отъехала, позволяя им выйти наружу; оглядевшись, Гильермо увидел, что все заключенные встают в шеренгу возле камер для пересчета. Теперь хорошо было видно, как много людей в блоке С3; днем они разбредались, и только в столовой снова собирались одновременно в одном месте. Он поискал глазами Энджайну, но снова безрезультатно, однако увидел несколько уже знакомых лиц, большинство из которых видеть ему вовсе не хотелось. С самого утра ожидать проблем — не лучшее начало дня, но опасность мобилизует, и Гильермо отправился на завтрак уже полностью проснувшийся, будто выпил крепкого кофе. Завтрак, однако, прошел спокойно, вопреки ожиданиям. Брейгель все еще отдыхал в карцере, прочие арийцы не торопились впрягаться за своих товарищей, Себойи не было видно. Проглотив липкую овсянку, Гильермо хотел уже было поискать магазин, но в коридоре охранник окликнул его и велел отправляться в медотсек. Антибиотики; он вспомнил, что докторша велела ему зайти. Странное чувство — когда за тебя решают, когда и что тебе делать. Сядь, встань, отойди, иди сюда, пора вставать, пора спать, пора делать укол. Будто ты снова неразумный ребенок. Медотсек был полон, как и в прошлый раз: точь-в-точь бесплатная клиника в неспокойном районе, только без звуков детского плача. Хмурая докторша велела Гильермо раздеться, осмотрела раны, ухмылявшиеся кровавыми зашитыми ртами. Гильермо послушно поворачивался к ней нужной стороной, пока она промывала самые неприятные из шприца без иглы, наклеивала тоненькие полоски пластыря то тут, то там, и совершала свои малопонятные медицинские манипуляции. Укол не болел, но само место быстро начало ныть, впрочем, все тело болело беспрерывно уже пятые сутки. Он выпросил у докторши ибупрофен и оделся. Уже уходя, он увидел того парня, что помог ему с дверью в прошлый раз. Тот был весь опухший, с синяком на пол-лица; Гильермо вдруг вспомнил, что так и не узнал, кто отвлек от него скинхедов. — Это ведь был ты? — спросил он, глянув на розарий у него на руке. — Вчера в столовой. — Мы живем в грешном мире, полном боли. Я делаю, что могу, хоть это и немного. Выглядел он неважно, впрочем, Гильермо и сам едва узнал себя в мутном зеркале утром. — Извини, что тебе досталось за меня, — сказал Гильермо, и собеседник смиренно опустил голову. — Страдание очищает. Гильермо поморщился. Если так, то ему прямая дорога в рай, вот только как быть с кровью на его руках... Тена вполне походила на чистилище: временный ад для очищения от грехов, впрочем, слишком много здесь было возможностей нагрешить заново. Долго ли Брейгель пробудет в карцере? Успеет ли Гильермо выйти под залог или придется защищаться? Он все еще чувствовал тошноту, представляя заточку в руке, липкую кровь на коже, однако твердо знал, что ему достанет решимости. Господи, как же он хотел домой. — Дорада, на выход, — гаркнули в конце коридора и, обернувшись, Гильермо увидел Карла, охранника с рыжеватыми усами и подружкой Мэнди, знакомого по первому вечеру, который Гильермо помнил смутно и урывками. — Куда? — спросил он, подойдя и подставляя запястья под наручники. Охранник не ответил, только повлек за собой по коридорам, вглубь здания. Пройдя его насквозь, они очутились возле одного из выходов, где уже толпились другие заключенные в шапках и казенных оранжевых куртках. За стеклом, затянутым металлической сеткой, виднелся автобус. Сердце заколотилось быстрее: Гильермо понял, что его ожидало. Сегодня вечером он сможет не думать о заточках, карцерах и группировках Тены. Он выйдет под залог и вернется домой. Стылый бронированный автобус был тесен, мерзли руки и ноги, несмотря на куртку и ботинки: наручники мешали нормальному кровообращению. Всю дорогу Гильермо теребил цепочку, спускавшуюся от его запястий к ногам. — Эй, этот парень тут совсем недавно, а уже показывается на глаза судье? — сказал кто-то недалеко, и другой голос ответил: — Дело громкое. Говорят, кучу народу изнасиловал, убил и порубил на куски, не факт, что в этом порядке, — и добавил шепотом: — Мужиков. Вот психопат. Гильермо стиснул зубы, поняв, о ком они говорят. Отвернувшись к запотевшему стеклу, он старался разглядеть дорогу, по которой ехал автобус, но картинка была расплывчатой, как его собственное будущее. На выходе из автобуса охранник хватал каждого за руку и писал маркером номер на запястье, почерк у него был таким неразборчивым, что Гильермо пришлось вытянуть шею и посмотреть на руку шедшего перед ним — у того было, кажется, двадцать четыре, и, приглядевшись к своим закорючкам, Гильермо не без труда различил двойку и пятерку. Снова цифры, инвентарный номер вместо имени. Их согнали в небольшое помещение с огромным окном во всю стену, ни дать ни взять аквариум с оранжевыми рыбками; правда, по ощущениям они были скорее селедками в бочке, уж больно много их было. За стеклом виднелась комната куда больше, с рядами кресел, большинство из которых были заняты. Вместо сцены перед этим зрительным залом стояла пара трибун поменьше и одна здоровенная, с эмблемой. Гильермо принялся разглядывать людей, толпившихся у стен: все они были в костюмах и галстуках, с пачками бумаг — юристы, он понял это сразу. Бейлиф объявил что-то, все встали, и вошел лысый низкорослый человек в черной мантии: судья. Дав знак садиться всем, кто занимал кресла, он придвинул к себе высокую стопку папок, не глядя разделил ее на несколько кучек и подозвал к себе адвокатов. — Симмонс, с первого по пятнадцатый... Прайс, с шестнадцатого по тридцатый... Фишер, с тридцать первого... Он продолжал говорить, раздавая дела адвокатам, но Гильермо уже не слушал. Внимание его привлекла маленькая женщина в деловом костюме и с табуреткой в руках. Она выглядела лет на сорок, если он чего-нибудь смыслил в женских лицах, однако ростом была с Анхелику и не достала бы до папок на трибуне судьи, даже подпрыгнув. Окружающие не торопились ей помогать, но Гильермо быстро понял, что в помощи она не нуждается: поставив на пол табуретку, женщина ловко вскарабкалась на нее, невзирая на юбку и каблуки, и ее кучерявая рыжая макушка показалась над краем трибуны. Взяв пачку дел, женщина не менее ловко спустилась, положила папки на табуретку и понесла их к «аквариуму», точно на подносе. Очевидно, она выполняла все это далеко не впервые. Несколько адвокатов одновременно с ней приблизились к «аквариуму», и Гильермо увидел, что в нескольких местах в стекле проделаны кластеры дырок, через которые можно переговариваться. Адвокаты подозвали к стеклу первую пятерку, и маленькое помещение наполнилось шумом и гамом: каждый пытался докричаться до своего собеседника. Переговоры заняли всего несколько минут, да еще столько же уделил адвокатам и их клиентам судья, прежде чем стукнуть своим деревянным молотком. Гильермо наблюдал за этим с недоверием и растущим страхом: неужели судьба человека решается так стремительно? Он заткнул уши, пытаясь успокоить пульс. Без звука люди у стекла еще больше напоминали рыб, пускающих пузыри, а те, другие — зевак у аквариума. Безголосые рыбы, за которых говорят другие. Быстрые и сильные где-то там, в своей стихии, способные плыть против течения, здесь они таращили глаза и едва шевелили губами. — Двадцать пять, подозрение в убийстве, — произнес бесцветный голос вдалеке, будто сквозь толщу воды, и Гильермо встрепенулся. Проверив номер на запястье, он шагнул к стеклу. По ту сторону стекла стоял тучный белый мужчина, вытирал лицо клетчатым платком. Гильермо помнил такой у деда, здоровенный, как бандана, он всегда лежал в заднем кармане брюк. У соседнего кластера дырок встал молодой заключенный, спортивного вида, из тех, что играют в футбол за колледжи; Гильермо не знал его, но слышал в автобусе, что тот и впрямь квортербек, да к тому же не бесперспективный. Таким все сходит с рук. — Отлично, — протянул тот недовольно, — всем достаются нормальные адвокаты, а мне — только половина, да еще и баба. Гильермо перевел взгляд за стекло и увидел уже знакомую рыжую копну волос. Адвокат и бровью не повела, и он подумал — наверняка она привычна к этому дерьму, как к своей табуретке. Она знает, что такое унижение. Она умеет с ним жить, жить вопреки. Есть чему поучиться. — Слушай, братишка, — сказал квортербек, пихнув его локтем, — поменяемся, а? Буду тебе должен! Гильермо пожал плечами и отошел на его место, адвокаты кисло переглянулись, но спорить не стали, папки с делами перешли из рук в руки. — Гильермо Хулио Дорада, — прочитала адвокат и заговорила быстро, заученно: — Меня зовут Мередит Фишер, я буду представлять вас сегодня. Если вы желаете нанять частного адвоката, вы можете сделать это после сегодняшнего слушания. На данном заседании будет определена возможность и сумма залога, мне нужна от вас очень конкретная информация, поэтому я попрошу вас отвечать быстро и не вдаваясь в подробности. Вы все поняли? — Да, — ответил Гильермо, и она затараторила дальше: — Есть ли у вас источник дохода? Семья, зависящая от вас? Предыдущие аресты? Он пытался уточнять про развод и салон Химены, но мисс Фишер нетерпеливо мотала головой и гнала дальше. Гильермо вскоре понял, почему: бейлиф подозвал его и вывел из аквариума в комнату с креслами. Время закончилось. Фишер невозмутимо перенесла свою табуретку к тумбе, Гильермо встал с ней рядом. Даже на табуретке адвокат доходила ему только до груди. И впрямь пол-адвокатки... Впрочем, не все ли равно, лишь бы выбраться из этой ямы, обнять дочь, вдохнуть запах ее волос. Может, Химена смягчится, даст выспаться в кровати, дома? Он сделает ей кофе завтра утром, принесет в постель. Купит цветы в магазинчике на углу. Она обрадуется, забудет обиды. Может, у них еще есть шанс остаться семьей?.. Судья не смотрел на него, будто Гильермо сделался невидимым. Человек с номером — инвентарь, не имеющий голоса. Фишер бодро начала про жену и дочь, которые пропадут без кормильца, ввернула про отсутствие судимостей, у нее ловко получалось говорить, судья слушал, почесывая подбородок деревянным молоточком, но какой-то человек в костюме, стоявший у соседней тумбы, перебил ее и сказал, что обвинение выясняет причастность Гильермо Дорада еще к семи зверским убийствам, и выпускать на волю такого монстра опасно для общественного порядка. Судья тюкнул молоточком по столу и сказал: — В залоге отказано. Следующий! В глазах потемнело, зашумело в ушах. Что только что произошло? Его не отпустят домой? Его будут держать в Тене до самого суда? Бейлиф потянул его за локоть, и Гильермо отшатнулся было, но тот сжал пальцы крепче, приводя его в чувство. Он едва заметил, как переместился в комнату без окон, где сидели такие же, как он — застрявшие в Тене. Отрешенные лица промелькнули на фоне мерзко окрашенных стен, на мгновение ему показалось, что это не люди вовсе, а гротескная лепнина. В подавленной тишине один голос подвывал, оплакивая неудачу, повторяя будто мантру: «Ох, нет, да как же так, ну нет, как же так, ох!» Среди рыбьего молчания он казался чуждым, будто шел из динамиков, но Гильермо легко отыскал взглядом человека, издававшего этот жалобный скулеж — единственного, кто не казался вросшим в стены, он покачивался взад-вперед, как заведенный. Гильермо хорошо понимал его чувства: даже дня в Тене было достаточно для того, чтобы нарваться на проблемы, от которых можно сбежать только на волю. Вернуться неясно на сколько к сокамерникам, с которыми редко кому везет так, как Гильермо, к обидчикам, ждущим с распростертыми объятиями... Врагу не пожелаешь. Наконец кому-то надоело слушать бормотание, он рявкнул, чтобы шумный заткнулся, и снова стало тихо, как на дне, только дверь открывалась изредка, впуская нового невезучего. Гильермо совсем потерял ощущение времени. Невеселые мысли несли его как течение, и он отряхнулся только когда недовольный голос сказал над ухом: — И ты здесь? — Гильермо узнал квортербека, тот плюхнулся на скамью рядом с ним. — Я пожалел было, что поменялся с тобой, но видно, бесплатные адвокаты все лопухи. Эта сука Керри Рэйнджерс показала копам мои сообщения! Она, видите ли, боится за свою жизнь! Правильно боится, я ее порву, я ей в глотку забью ее болтливый язык! Тупая корова, да она счастлива должна быть, что на нее вообще кто-то позарился, не то что я! Посмотри, какие бицепсы, бро! Я звезда команды! Да любая нормальная телка при виде такого тела выпрыгивает из трусиков, а эта уродина еще нос воротит! Пусть еще спасибо скажет, что я не побрезговал вставить в ее лохматую пизденку! Тоже мне, ценность! Нефиг было спать там, где люди веселятся, я что, должен был мимо пройти, если она так разложилась, что только указателя не хватает — бесплатная шлюха? — Свали нахер от меня, — прорычал глухой голос прежде, чем Гильермо понял, что раскрыл рот. Лицо квортербека вытянулось. — Ты чего, бро? — Ты меня слышал, — сказал Гильермо, чувствуя, как из глубины поднимается, затопляя его целиком, кипящая злость. Квортербек пересел, пожав плечами, и обиженно надул губы. По крайней мере, он заткнулся. Бедная Керри Рэйнджерс. Бедные девочки, как в автокатастрофу попадающие под тварей с раздутым самомнением, считающих себя белыми хозяевами жизни. Бедные искалеченные девочки, наблюдающие за тем, как раз за разом их насильников оправдывают, чтобы «не портить им жизнь», «не ломать им будущее». Гильермо кипел, горел, он не помнил, когда еще в своей жизни так хотел съездить кому-то по морде. Кроме Скотобойни, впрочем, там он очень быстро начал хотеть совсем другого. Хлопнула дверь, и охранник скомандовал им всем подниматься и выходить. Обратно в Тену; Гильермо закусил щеку, чтобы не взвыть от разочарования. Реальность его положения обрела очертания и вес, и из расплывчатой, как картинка за запотевшим окном автобуса, стала печально четкой. Он врезал нацисту, разозлил гангстеров-латинос и должен денег гей-мафии за нелегальное оружие. И он только что лишился возможности выйти из игры. Впрочем, для игры все это было слишком серьезно. В автобусе их стало немного меньше. Исчезли, в основном, белые лица. Залог, придуманный как стимул для обвиняемого явиться в суд, чтобы не потерять свои деньги, давно превратился в очередной фильтр, отделяющий бедных от богатых. Дети фондов и счетов в банке легко могли заплатить суммы хоть с четырьмя нулями, но рядом с Гильермо ехали те, для которых даже пятьсот баксов означали, что семья будет сидеть голодной. Кто-то из них выйдет на свободу — условную, временную свободу — через несколько дней, когда родные соберут деньги по друзьям, знакомым и соседям, занимая мятые мелкие купюры на неопределенный срок. Другие, как Гильермо, не имели и такой возможности: те, кто прежде не являлся в суд, или те, кто не был привязан семьей и работой и мог первым же рейсом улететь в любую страну, не выдающую преступников. Ехали без разговоров. Тихая кантри-музыка, лившаяся из колонок у водителя, только подчеркивала подавленное молчание в салоне. Наконец за окнами встали стены с колючей проволокой по верху, и спереди выдвинулась мрачная громадина: Тена, следственный изолятор на Коммендментс десять. Автобус проехал под одними воротами, потом под другими, под третьими, и все они закрывались за ним, как ловушка. Наконец он затормозил, скрипя стертыми колодками, и двери открылись, впуская в салон холодный воздух. Охранники вывели заключенных, и Гильермо замер на миг, подняв голову к вечернему небу. Поездка заняла полдня. Изо рта вырвалось облачко пара и тут же растаяло, идущий сзади хрипло ругнулся, поторапливая, и Гильермо зашагал в душное нутро тюрьмы. Он полагал, что его вернут в С3, но охранники отделили нескольких заключенных и повели в другую сторону. По одному их запирали в небольших помещениях. Гильермо пристегнули наручниками к тяжелому металлическому столу — единственной мебели в комнате, не считая привинченных к полу стульев, — и оставили одного. Он положил голову на сложенные руки и застыл, отдаваясь пытке мыслей, атаковавших его одновременно всем скопом. Прошло немало времени, прежде чем в двери щелкнул замок, и Гильермо, подняв голову, увидел сначала маленькую табуретку, а за ней и мисс Фишер. Встреча с адвокатом, вот что это. Он беззвучно выругался. — Вы пропустили ланч и обед, — сказала адвокат, — вас накормили по приезде? Он помотал головой, в животе с надеждой забурчало, и Фишер постучала в дверь. Заглянул охранник, она распорядилась принести поесть, и тот буркнул было, что он тут не официант, но получил в ответ номер какого-то закона из какого-то свода прав и чего-то еще; не прошло и четверти часа, как на столе уже стоял поднос с остывшей, но щедро наложенной едой. С Гильермо сняли наручники, и он охотно взялся за ложку. Фишер устроилась на стуле напротив и листала бумаги. Читала его дело, должно быть; Гильермо не особенно хотел знать. — Меня часто так называют — Пол-адвокатки, — сказала она невозмутимо, не отвлекаясь от чтения, — я давно не обижаюсь на подобные прозвища... но все же я была рада поменяться клиентами с Прайсом. Ему достался на редкость неприятный мальчишка, и дело отвратительное. Но Прайс его выиграет наверняка, он любит такие. — А вы? Предпочитаете убийцу насильнику? Фишер посмотрела на него внимательно, будто он сказал что-то важное, потом пожала плечами. — Я скажу вам честно, мистер Дорада, я давно хочу громкое дело. Выиграть ваше... — она помедлила, будто сомневаясь, потом все же продолжила: — Многие люди судят по внешности. Я и моя табуретка... Мы смешны, это факт. Меня многие не воспринимают серьезно, но это большая ошибка. — Мне жаль разочаровывать вас, мисс Фишер, но мне не нужен адвокат. Я не хочу доводить дело до суда, я возьму сделку с обвинением. — В таком случае адвокат вам нужен тем более, но если вы все же передумаете... Мистер Дорада, вам предъявили обвинение только в одном убийстве и... Гильермо отодвинул в сторону поднос. — Я не передумаю. Я готов принять наказание за то, что я сделал, но я не буду говорить об этом и уж точно не позволю кучке присяжных копаться в том, что... нет. Просто — нет. Пол-адвокатки сердито шлепнула папку на столешницу. — Вам дадут пятнадцать лет. Минимум! Вашей дочери пять. Первый день в школе, школьные концерты, первая вечеринка, первый поцелуй, диплом, выпускной бал, колледж, пятнадцать дней рождения, пятнадцать наряженных елок — неужели они не стоят того, чтобы попытаться? Гильермо почувствовал, что задыхается. Она ударила по самому больному, и прежний Гильермо, Гильермо до Скотобойни признал бы ее правоту бесспорной. Но все изменилось, сдвинулись тектонические плиты, формируя новые материки, вымерли динозавры и обезьяна взяла в руки камень, а человек — нож. — Мне не стоило этого говорить, — сказала Пол-адвокатки, — я ваш адвокат и я помогу вам в том, что вам нужно, даже если это против ваших интересов. Вы можете позвонить мне в любое время, охрана обязана предоставить вам эту возможность. Я работаю для вас, мистер Дорада, и вы можете говорить со мной начистоту. Все, что вы скажете, останется между нами. Он пожал плечами и отвернулся было, но потом его осенило, будто молнией: — Впрочем, мисс, мне и впрямь кое-что нужно. Вы не могли бы узнать... Он замолчал, слова застревали в горле. — Я вас слушаю, мистер Дорада. — ВИЧ-статус убитого. На лице Пол-адвокатки не дрогнул ни один мускул, но именно по этой выдержке Гильермо прочитал, о чем она сейчас думает, какие картины рисует ей воображение: как Кейн трахает его. Без резинки. Поставив на четвереньки. Как шлепают о промежность его тяжелые яйца. Как крепко держат за волосы его пальцы, тянут, заставляя поднять голову. Как едва не ломается зуб на металлическом кольце. Как течет слюна с подбородка. Как течет сперма с подбородка, капает на бетон. Как наизнанку выворачивает с двух сторон — от члена в горле и от члена в заднице. Как внутрь брызгает — раз, два, три, — и Кейн замирает, потом треплет по ягодице со смешком, медленно достает, но от этого не легче, потому что это не конец, это начало новой пытки, и терпеть осталось ровно столько, сколько жить. — Принести вам воды? — осторожно спросила мисс Фишер, и Гильермо машинально вытер лицо, мокрое, абсолютно мокрое не то от пота, не то от слез, не то от всего вместе. — Я вывозился в его крови, — выдавил он, откашлявшись, — у меня... куча порезов... Пол-адвокатки кивнула и закрыла папку с бумагами. — Я сделаю все, что смогу, — сказала она и скрылась под столом. Гильермо проследил ее путь до выхода, ее и маленькой табуретки. Вскоре охранник пришел за Гильермо. Близился вечер, давно стемнело, и до отбоя оставалось совсем немного, в блоке С3 все уже разбредались по камерам. Гильермо дошел до своей — это было так непривычно и чудовищно, «его камера» в тюрьме, — и наконец умыл лицо. Ну и денек. Одно счастье, что он закончился, и вместе с ним — неприятные сюрпризы. Рухнув на койку, Гильермо вдруг увидел на подушке зеленоватую бумажку; это была половина разорванной банкноты в один доллар. Он повертел ее в руках и повернулся к Анчови. Тот отвел взгляд, лицо у него было уважительно скорбное, будто на похоронах очень дальнего родственника или мужа начальницы. Гильермо посмотрел на Пять Гильз, но тот опять спал, этот парень в тюрьме отдыхал, как в санатории, будто дорвался до койки впервые за долгое время. Тогда Гильермо перевел взгляд на старика Эрни, но тот сидел на толчке, а зрительный контакт в такой момент — плохая идея, это было понятно без объяснений. Пожав плечами, он снова стал разглядывать находку, гадая, откуда она взялась и что все это значит. Анчови, похоже, знал как ответы на эти вопросы, так и то, что объяснение не понравится Гильермо. Но прежде, чем Гильермо успел его прижать, заговорил старик, покряхтывая и поохивая. — У мафии... когда кто-то хочет подкатить к цыпочке в клубе или стриптиз-баре... он разрывает долларовую бумажку и дает ей половину. Показывает свое богатство, вроде как ему ничего не стоит сорить деньгами. — Старик поднатужился, и раздался тихий плеск. Счастливо вздохнув, Эрни отмотал себе туалетной бумаги. — Она должна прийти к нему за второй половиной, — добавил он, — иначе на нее могут... обидеться. Гильермо почувствовал, как волосы на загривке встали дыбом. Мафия? Сицилийцы, кто же еще. Он точно знал ответ на свой вопрос, но все же спросил, цедя слова сквозь зубы: — Кто. Принес. Мне. Эту дрянь. — Младший Морелли, — сказал Анчови виновато, — Джуниор. Его взяли за наркоту. Он тут вроде босса. Атташе мафиозного посольства по эту сторону решетки. Эрни поднялся, кряхтя и держась за поясницу, и нажал на слив. Сквозь шум воды было слышно, как он бурчит себе под нос: — Эге, братишка, какую елду тебе сосать! Как на беду, некому прикрыть твою задницу. Впору идти кланяться Мударре, может, он примет тебя в семью. Решетка с противным гудком отбоя захлопнулась, и Гильермо в ярости смял полдоллара в маленький зеленоватый комок.