Больные ублюдки

Когда христианские миссионеры несли свое учение в самые глубокие джунгли, за моря и океаны, через пустыни песка и пустыни льдов, они говорили всем, кого встречали, что их религия лучше отсталых предрассудков других народов, потому что они постигли истину: бог один. Единственный творец всего, владыка и судья. Под флагами этого постулата лилась кровь всех, кто не согласен, и до сих пор можно с легкостью оскорбить христианина, приравняв его правильного Бога к какому-нибудь языческому Зевсу. Христианство сделало своего Бога первым, что было, и этим отделило его от Зевса, бога в третьем поколении, Одина, внука первочеловека, и прочих верховных в религиях, допускавших, что до появления разума что-то уже копошилось в темноте и холоде. Но то, что формулируют бородатые теологи, почти никогда не оседает без искажений в головах паствы, а паства привычна к определенной схеме: награды и наказания, молитвы, а до них — жертвы, прикладная магия, нажми на кнопку, получишь результат. Пастве обычно довольно-таки похуй, яйцо ли было первым или курица, ей надо семью кормить, чтобы хоть кто-то из носителей генетического материала выжил и передал свою ДНК дальше. Пастве нужны рецепты. Засуха? Зарежь ягненка. Зависла Википедия? Молись о заступничестве Святого Исидора. Троица-Богородица, избавь от прыщей и приворожи ко мне раба божьего из семнадцатой квартиры, аминь аминь аминь. Язычество? Какое язычество? Мы другие, у нас все по-другому, с блэкджеком и шлюхами, мы не какие-нибудь там они. Паства сломала себе мозг об концепцию Троицы — нет, подождите, так один у нас бог или три? Зато паства отлично понимает желание заделать ребенка молодой красивой девственнице, наставив рога ее мужу. Боги и раньше с этой целью превращались в птиц и зверей; Зевс так и вовсе любил это дело, на радость античным зоофилкам. Обретя сына от смертной женщины, христианский Бог за две тысячи лет оброс пантеоном, которому Зевс мог бы только позавидовать: святые, блаженные, апостолы, великомученики, — целый табор со своей иерархией. Впрочем, если поскрести монотеизм ногтем, обнаруживается, что параллельно с богом и людьми в христианской религии давно существовали еще и ангелы: серафимы, херувимы, архангелы и прочие нелюди, в снах являющиеся людям в виде неведомой ебаной хуйни. Бесплотные ангелы тоже гуляли, несмотря на свою бесплотность; человечьи бабы после этих гуляний приносили в подоле таких фриков, что для них пришлось выдумать отдельное название в христианской мифологии: нефилим. Другие мифологии не обиделись — и у грека Зевса, и у скандинава Одина были свои титаны и гиганты, даже без ангелов. Ангелов заводить — себе дороже: один такой, говорят, свел у христианского Бога треть своих братьев и запилил успешно конкурирующую организацию. Когда кто-то сидит на троне, который приходится защищать от посягательств, странно думать о нем как о всесильном создателе космоса. Скорее, правителе, отвоевавшем мир у тех, кто был до него, к слову, христианство как религия сделало именно это. Так ли отличалось христианство от всех тех, кого так ненавидело и изводило на корню? Или хорошо сыграло на противопоставлении «наших духовных скреп» — «их отсталым предрассудкам»? Любая религия — это те же яйца, только в профиль. Когда веру в нечто большее, чем мы, закутывают в обряды, молитвы, добро по расписанию, специальные праздники, одежды, жесты, когда используют ее как средство разделить людей на правильных и неправильных, когда оправдывают ею ненависть друг к другу, она становится лишь способом контроля одних людей над другими людьми, без какого-либо бога. Августовской ночью выйти в поле вдали от городов, запрокинуть голову и заглянуть в невероятную, беспредельную глубину космоса, испещренную искорками звезд. Многие из них погасли миллионы лет назад, но все еще несут свой свет через пустоту. Вселенная огромна и невероятна. И если был бог, который создал ее, такую, как можно предположить хоть на минуту, что этому существу важно, из какой ткани ты носишь одежду, в какой день недели отдыхаешь и с кем ложишься в постель? Это важно только людям, тем, которые отказываются слышать даже то, что говорит им в их великой книге их же собственное божество: любите друг друга, прощайте друг другу, и каждому — свое. Люди использовали религию веками, тысячелетиями, с тех самых пор, как одни сумели убедить других, что умеют общаться с богами. Пясть лягушки, глаз червяги, шерсть ушана, зуб дворняги, всем хочется рецептов, формул, способов повлиять на вселенную, потому что люди — уязвимые маленькие песчинки, мчащиеся на каменной лошадке в карусели вокруг гигантского огненного шара посреди бездонной пустоты. Поэтому молись, постись и будь спокоен. Все хорошо. Все под контролем. Не нужно понимать, думать, напрягаться, жизнь и без того нелегка. Сотвори себе кумира, отлей из золота тельца, храм и часы «Брегет», нарисуй святых и раскрась по цифрам, Гермеса изображают в крылатых сандалиях и с жезлом, Фригг — с прялкой, пророка Илию — с огненной колесницей. Выбирай, кому молиться, подбери себе по размеру, по фасону, по цене. В каталоге есть святые на любой вкус, найдется для всех. Почти для всех. Для пастухов и таможенников, для барменов и для мотоциклистов, для пчеловодов, врачей, ювелиров, пилотов, экологов — найдется. Даже торговцы оружием знают, кому молиться. Есть святые, помогающие от холеры, ревматизма, плохого зрения и пиратского плена. Есть покровители у телевидения и интернета. А вот с жертвами изнасилования все туманно¹. Кто знает, скольких молодых красивых юношей изнасиловали непривередливые римляне во время пыток и казней христиан. Сколько монахов испытали подобные надругательства в разоренных монастырях, сколько миссионеров нашли такую судьбу в диких чужих краях. Многих ли вспоминает церковь? Многих ли почитает как святых? Гильермо не знал ни одного. Быть изнасилованным — слишком позорная судьба для мужчины, чтобы церковь говорила об этом вслух. А если он сумел отбиться, даже ценой собственной жизни — едва ли кто-то станет воспевать его чистоту и невинность, ведь для мужчины нормально защищать свою задницу, нормально не дать какому-то проходимцу, это даже не вопрос веры, религии, преданности идеалам — это просто здравый смысл. Для женщин другие нормы. Насилие над женщиной так обыденно, что его и не замечают вовсе. Фетишировать на девственность, одновременно будучи уверенными, что каждая девочка на самом деле развратная шлюха? Умеем, любим, практикуем. Считать живого человека собственностью, а полную власть над чужим телом — своим неотъемлемым правом? Семейные отношения, прописанные в Библии. Выдать ребенка замуж за старого похотливого козла? Запросто, заверните. Все это было и все это есть, вместе с фотосессиями в Инстаграме. И в этом болоте педофилии и мизогинии существует вариант «стать невестой бога», то есть, человеком, которого формально нельзя ебать. Стоит ли удивляться, что двенадцатилетняя римлянка Агнесса решила быть христианкой и дала обет безбрачия? Среди христианских мучениц вообще немало таких, которые отказали какому-то важному мужику с раздутым эго, были схвачены в отместку по какому-нибудь удобному обвинению и наказаны за то, что всего лишь не хотели быть изнасилованы. Агнессу, Лучию, Агату, — всех их отправили в бордель. Где еще место женщине, которая смеет сказать «нет» мужчине. Ишь, блядь какая — не дает! Убивать таких! Это тоже популярный исход нежелания быть изнасилованной. Кем надо быть, чтобы считать религию единственной причиной отказа мужчине? Как надо ненавидеть женщин, чтобы продолжать считать это истиной не в раннехристианские времена — в двадцатом веке? Что пятнадцатилетняя Антония Месина, на которую напали в лесу, когда она собирала хворост, сопротивлялась насильнику только потому, что была доброй католичкой? Что одиннадцатилетний ребенок Мария Горетти, не будь она такой набожной, уж конечно дала бы соседу, который был почти вдвое старше нее? Разумеется, ведь кому придет в голову, что сама женщина может чего-то там не хотеть. Только религия, только хардкор. Сколько их было, Господи, таких девочек, в животном страхе кричавших не о своей вере, но взывая к насильнику — это грех, бог накажет, не надо, не смей, не трогай меня! Скольким в отместку размозжили лицо камнем, скольких проткнули ножом? Сколькие не стали святыми, потому что некому было говорить за них? Да и как просить о заступничестве маленькую девочку, умершую нетронутой, как сказать ей, ребенку, обо всем, что было сделано с твоим телом? Святая Мария Горетти, как может молиться тебе взрослый мужик? Впрочем, поздно молиться. О чем? Чтобы Мария Горетти направила руку божью, отвела Гильермо подальше от Скотобойни? Чтобы взяла его на небо, когда он захлебывался кровью, распяленный между двумя членами и чем-то еще, чему он не находил ни объяснения, ни названия? Чтобы дала ему сил подтянуться на изрезанных руках, вынуть из-под кожи крюк, на котором его подвесили, будто кусок мяса? Нет. Сил дала ему не вера, а ненависть. Затылок Кейна, оставленного сторожить и задремавшего на пластиковом стуле. Нож, ожидающий продолжения пыток на заботливо расстеленном целлофане. Пещерная, языческая жажда пролить кровь врага, забрать его с собой на ту сторону. Гильермо был сильнее тех семерых, которые извивались на крючьях до него, как наживка на крупную рыбу. Он убил убийцу, но у триумфа был горький привкус: со всем, что случилось, требовалось теперь жить дальше. Пиррова победа. Тюрьма, шрамы, да не те, что на коже: тело заживет. Впрочем, тело не торопилось заживать и приносило Гильермо все новые и новые неудобства. Мало того, что он еле мог лежать из-за чертова антибиотика, все еще держался за стенку и моментально пачкал кровью одежду, теперь он все чаще с беспокойством поглядывал на металлический унитаз. Рано или поздно человек должен посрать. Сдерживать этот процесс некоторое время можно, хотя и чревато определенными осложнениями, однако момент придет. И лучше бы ему прийти в относительном уединении камеры, чем в разгаре драки, потому что тюрьма, как школьный коридор, беспощадна к таким пятнам на репутации. А драка вполне могла ожидать Гильермо в ближайшем будущем. Он нащупал смятые полдоллара в кармане, потом потер шишку на голове, набитую о ботинки арийцев. Да уж, не стоило тянуть. Тело помнило боль. Анус, по ощущениям, порвали на британский флаг, хотя докторша в медотсеке ничего не шила, впрочем, Гильермо не был уверен: в то первое утро она приводила его в порядок, пока он был в отключке. Пальцем с мазью Гильермо доставил себе пару трудных минут и теперь малодушничал. Страх был унизителен, он явно намеревался мутировать в невроз. Пора было взять себя в руки. С утра Гильермо задержался в блоке. Сокамерники ушли на завтрак, С3 почти опустел, давая иллюзию уединения, никто не тревожил Гильермо, пока он занимался делом. После он вымылся как мог над умывальником, пользуясь тем, что остался один; душ был еще одним нежеланным делом, уже нависшим в ближайшем будущем. Одежду бы отстирать от крови, раз придется еще черт знает сколько носить оранжевый комбинезон... Гильермо вытер лицо застиранным полотенцем, уткнулся лбом в облупленное пластиковое зеркальце. По статистике большая часть самоубийств в тюрьме происходит в первую неделю. Если бы Гильермо не выгрыз свою жизнь у смерти с таким трудом, он понимал бы всю глубину отчаяния, толкающую на это. Слишком. Много. Всего. Впрочем, та же статистика говорит, что большинство изнасилований в тюрьме приходятся на первые трое суток, а эти цифры неизбежно связаны друг с другом. Гильермо оделся и в который раз уже сунул руку в карман, проверяя, на месте ли разорванная банкнота; Джуниору Морелли стоило швырнуть в лицо ответ на его предложение, и чем скорее, тем лучше. Вспомнив о сицилийском ублюдке, он едва не заскрежетал зубами, руки чесались засветить по лицу нахальному сукину сыну. Еще неделю назад реакция Гильермо ограничилась бы этим желанием, но теперь он на собственной шкуре ощутил ранее не осознанную реальность, которую все еще пытался отрицать: даже мужчину могут изнасиловать, каким бы сильным он ни был, как бы отчаянно ни сопротивлялся, и в коктейль чувств примешивалась паника. Он успел на завтрак, но не застал Морелли в столовой. Полдоллара жгли пальцы каждый раз, когда он касался смятой бумажонки, от нее хотелось избавиться поскорее, будто от заразной, но после завтрака Гильермо ждал медотсек. Промедление раздражало. Что ж, по крайней мере он смог относительно спокойно поесть — удивительная роскошь! Какие-то арийцы доебывались до Анчови, называли его предателем своей расы за то, что сидел рядом с черным и латино, но Гильермо не трогали, и он не ввязывался. Пять Гильз тоже был белый, к тому же он сам вызвался защищать этого недомерка. Он, по крайней мере, был в хорошей форме, не штопаный, как Гильермо, и не потерявший черт знает сколько крови. — Ola, chulo, — сказал на ухо ласковый голос, ставя дыбом волоски на загривке. Гильермо обернулся и против собственной воли напрягся: Себойя присел рядом, придвинулся слишком близко. — Как ты? Набегался уже? Или тебе по кайфу жизнь одиночки, решать все проблемы самому? — Что тебе надо? — оборвал его Гильермо. Пальцы шевельнулись, будто ища оружие. — У тебя есть принципы. Херонимо понимает принципы, поэтому ты еще жив. Я налажал с тобой, не нашел подход, здесь, в этой мышеловке, все обычно сразу понимают, что к чему. Ese, на воле есть мексиканцы, гватемальцы, колумбийцы, боливийцы, а здесь — только латинос. Мы можем не любить друг друга там, а тут мы — одна большая дружная семья. Мы не бросаем своих. Я признал свою ошибку и я ее исправляю, но ты должен понимать, кому ты должен. Гильермо встретил его взгляд и держал, не отводя глаз: знал, что это будет расценено как слабость. Там, внутри, не было ничего человеческого, только металлическая сетка, а за сеткой — арена собачьих боев. Коренастый питбуль роняет розовую пену с клыков, готовится перекусить горло следующему, кто ступит на красный песок. Ola, ese! — Я никому из вас ничего не должен, — сказал Гильермо, вставая. Себойя пожал плечами: — Будешь. Он сказал это без угрозы, но слова его все равно пугали, Гильермо не понимал, что они значат для него и с какой стороны ждать беду на этот раз. Он вышел из столовой, раздраженно швырнув на место поднос с остатками еды. Охранник, невозмутимо наблюдавший за его всплеском, чпокнул никотиновой жвачкой и поманил Гильермо за собой: его ждали в медотсеке. — Не любишь сэндвичи, фасолька? — спросил он, кивнув в сторону столовой. — А я просто обожаю. Белый хлеб с одной стороны, ржаной — с другой, главное — выбрать правильную начинку... Он хохотнул над чем-то своим, снова чпокнул жвачкой. Гильермо переваривал расистское прозвище; если другому заключенному при необходимости можно было начистить рыло, то с охраной шутки плохи. Пережует и выплюнет. Охранник проводил его в медотсек; Гильермо встал у стены, дождался своей очереди — докторша занималась стариком, блевавшим в кювету, потом долго мыла руки. Он видел того парня, что помог ему с арийцами; лицо его выглядело получше, синяк пожелтел по краям. Гильермо вздохнул. Сам он мог бы с легкостью затеряться в куче разноцветных слив, все тело было как в камуфляже из фиолетовых, красных, желтых и розовых пятен. Одна радость — лицу досталось не так сильно, он хотя бы не напугал Анхелику. Докторша уже привычно всадила ему иглу в ягодицу, осмотрела, выдала таблетки; она не особенно торопилась, видно, день был поспокойней, и Гильермо спросил: — Эй, док... А бывают галлюцинации от таких ран, как у меня? — При травмах головы это тревожный симптом, — сказала она, нахмурившись, и посветила ему прямо в глаза маленьким фонариком. Гильермо заморгал, отвернулся. — Не от драки, док, до того. Мне показалось, что я видел одного человека, мы разговаривали... Его, вернее, ее звали Энджайна Диптроут. Я был уверен, что она реальна, но я нигде не могу ее найти. Я начинаю думать, что она померещилась мне. — В Тене люди очень часто сменяются, мистер Дорада, — сказала докторша устало, — один день они здесь, другой — уже где-то в другом месте, выходят под залог или уезжают на постоянное... Всех вас не запомнишь. Она поводила пальцем у него перед лицом, записала что-то в свой файл и махнула ему рукой, отпуская. Гильермо застегнул комбинезон и двинулся к выходу. У дверей его тихонько окликнули: — Послушай, друг... Ты ищешь Энджи? Я не ослышался? Он обернулся; тот самый, с розарием и синяком. — Энджайну Диптроут? — Гильермо пожал плечами. — Не то чтобы ищу, мне просто странно, что ее нигде не видно. Она не из тех, кому легко затеряться в толпе, но кого бы я ни спросил, никто и не слышал о ней. Так она мне не приглючилась? Она в другом блоке? — Вы с ней общались? — Перекинулись парой фраз, пока меня оформляли. У собеседника было странное, нечитаемое выражение на лице, недоверчивое и заговорщицкое одновременно. — Тебя называют Эль Карнисеро, — сказал он невпопад. Гильермо скрестил руки на груди. — Меня называют Гильермо Дорада все, с кем мне есть смысл разговаривать. Тот протянул ладонь. — Отец Финнеган. Можно просто Финн. Священник! Как удивительно было встретить служителя церкви за решеткой, да еще в тот самый момент, когда Гильермо пересматривал свое отношение к вере! — Энджи никогда не ошибается в людях, — сказал отец Финнеган, поколебавшись. — Я думаю, тебе стоит заглянуть к нам. — «К вам»? — Есть маленький зал возле библиотеки, с утра там собираются анонимные наркоманы, а вечером — мы. Круг Святой Агаты. — Спасибо за приглашение, — перебил его Гильермо, — я не для того отказал латиносам и Радужному братству, чтобы присоединиться к религиозным фанатикам. Он постучал по стеклу, и дверь отперлась, пропуская его. Финнеган шагнул следом, поравнялся с ним и сказал вполголоса: — Просто приди и все поймешь. Никто не заставляет тебя туда ходить, но... Энджи никогда не разговаривает с теми, кому не место в Круге. Бог дал ей чутье, она не ошибается. Гильермо пожал плечами и продолжил идти; отец Финнеган отстал, должно быть, вернулся в медотсек. Круг Святой Агаты... Секта? Или так называет себя очередная группировка? Как странно, что он сам вспоминал Святую Агату только сегодня утром... Не самый очевидный выбор маскота для преступной группировки, среди святых немало было тех, кто сидел в тюрьме, неужели не нашлось никого более подходящего, чем дева-мученица? Агата Сицилийская имела наглость сказать «нет» мужчине у власти, в отместку была представлена перед судом как христианка и отправлена в бордель, а потом — в тюрьму. Там она подверглась пыткам, включая отсечение грудей, ставших ее символом. Их она держит на тарелочке на картинах; художникам только дай повод нарисовать голые сиськи пятнадцатилетней девушки. Незамутненные последователи назвали десерт в их честь: Minne di Sant’Agata, маленькие сладкие белые булочки с вишенками сверху, ведь как еще можно проявить уважение к женщине и ее подвигу во имя веры, кроме как объективацией, облизывая ее сладенькие сосочки. Сицилийская святая... Гильермо поморщился. Всевозможные выходцы из Сицилии у него уже в печенках сидели. Морелли не было в блоке, и Гильермо решил воспользоваться поводом и временем, чтобы обойти все места в Тене, куда имел доступ. Мест было немало, он еще не успел проштрафиться перед охраной, и его всюду пропускали. Он нашел душевую, издали изучил небогатый ассортимент полок магазинчика, похожего на затянутый сеткой маленький склад, вышел во двор, потом спустился в библиотеку и в том же коридоре увидел несколько дверей; на одной из них висела табличка с кривовато нарисованной от руки эмблемой «анонимных наркоманов», для верности подписанной снизу. Тонкая бумага просвечивала — на другой стороне тоже было что-то нарисовано. Гильермо перевернул листок и увидел незнакомый символ в форме восьмерки, в обоих кругах которой было по точке. Больше на этой стороне не было ничего; Круг Святой Агаты, по-видимому, не требовал расшифровки. Собрание АН было подходящим местом для Джуниора Морелли; с позволения охранника Гильермо заглянул за дверь, но гребаного ромео не оказалось и там. Тогда Гильермо продолжил свою экскурсию и вскоре обнаружил спортзал. А в нем и сицилийцев. Кто бы мог догадаться — мачо проводят время в качалке! Гильермо поморщился: если они постоянно тут зависают, ему придется обходить спортзал стороной, а без физических нагрузок он быстро заскучает. Привычное к работе тело уже просило хоть какой-то активности, несмотря на его состояние. Впрочем, это было хорошим знаком. Охранник проверил списки и впустил его в качалку. Приближаясь к сицилийцам, Гильермо нащупал в кармане разорванную банкноту, расправил кое-как; в висках пульсировало. Он мельком оглядел свиту Морелли — здоровые лбы, если они решат приласкать его скопом, это будет покруче, чем троица скинхедов. Всегда ждать худшего уже вошло в привычку. Он представил себе, куда бил бы высокого, если б тот схватил его, и прикинул, дотянется ли одновременно до второго, стоявшего дальше, но тут навстречу ему из-под штанги встал Джуниор Морелли, сверкая капельками пота на рельефной груди. Взял полотенце, протянутое одним из своих парней, вытер лицо. — Вижу, ты получил мое послание, — сказал он, ухмыляясь. Гильермо подошел к нему вплотную, вдыхая запах пота и дорогого парфюма: разумеется, мафия даже в тюрьме могла позволить себе роскошь, Гильермо готов был биться об заклад, что весь ассортимент тюремного магазинчика можно было купить по цене одного флакона. — Я не хочу ссориться, Морелли, — сказал Гильермо, с досадой понимая, что его куда больше напрягает стоять так близко к этому ублюдку, чем самого Джуниора. В баре, среди натуралов, можно было прессануть какого-нибудь зарвавшегося молодчика, вторгнувшись в его личное пространство, но с мужикоебами этот номер не проходил — точнее, имел обратный эффект: Джуниор явно чувствовал себя комфортно, едва не задевая сосками собеседника, а вот Гильермо больше всего хотелось отступить. Идиот... Загнал сам себя в невыгодное положение. Он сделал полшага назад, делая вид, что устрашение окончено. — Но вот это вот... — он помахал банкнотой и шлепнул всей ладонью о грудь Морелли, прилепляя бумагу к влажной коже, — этому не бывать. Забудь. Торопливо развернувшись, Гильермо зашагал прочь, надеясь, что это не выглядит как бегство. На пальцах остался чужой пот, он тер их друг о друга, стараясь высушить, сердце колотилось. Сицилийцы не преследовали его; похоже, Джуниор не особенно оскорбился. Вряд ли ему часто отказывали: с таким лицом, с таким телом, да еще и с его положением он наверняка ебал кого хотел в любом ночном клубе, будь то мальчики или девочки. Лишь бы придурок Морелли не счел все это увлекательной игрой... Гильермо поежился. Если геи или бисексуалы, кем бы там ни был этот ублюдок, тоже считают, что «нет» значит «может быть», как натуральные мужики, то у него проблема. Вернувшись в камеру, он вымыл руки, едва сдержав рефлекс понюхать пальцы — звериный, тревожный, будто тело желало запомнить запах хищника, чтобы узнавать его издалека. До ланча оставалось не так много времени — на экскурсию по тюрьме ушло все утро. В блоке было спокойно, безлюдно. Гильермо подошел к столикам, где резались в карты и домино, там сидели его сокамерники. Со скуки он наблюдал за игрой, перебрасываясь с ними ничего не значащими фразами. Никто из троих не слыхал про Круг Святой Агаты и ничего не знал про символ, похожий на восьмерку с точками внутри; незнакомый парень с разбитыми губами глянул на него так, будто знал, о чем речь, но ничего не сказал. Стоило, пожалуй, расспросить его попозже, желательно наедине. Кажется, Круг Святой Агаты был секретным, вроде тайного клуба. — Пора подкрепиться, — проскрипел Эрни, вставая из-за стола. — Лирой проиграл мне пакетик табаско, что бы ни было в сэндвиче, я залью это соусом и съем до последней крошки. Эх, Дорада, жаль, что ты не прибился к своим, добыл бы нам специй, мы каждый день ели бы, как люди! Гильермо пожал плечами и двинулся вслед за ним в столовую. Немного же нужно заключенному для счастья — пакетик специй, чтобы разнообразить скучную тюремную еду... Оттого и считалась такой престижной работа на кухне: доступ к свежим продуктам, специям, все это латинос забирали себе или продавали из-под полы. К тому же кухня позволяла развить и другие ветви бизнеса: получать контрабанду в ящиках с продуктами, ферментировать алкоголь... Может, ему не сравниться с букетом изысканных итальянских вин, но все лучше, чем туалетная брага. В столовой они вытянулись в цепочку вдоль прилавка, медленно двигаясь и заполняя ячейки подносов субстанциями разной степени аппетитности. Знакомых лиц не было видно. Анчови сунул пару банкнот одному из латинос, накладывавших еду, и тот незаметно передал ему что-то маленькое; транзакция не ускользнула от Гильермо, и он не без интереса проводил взглядом пакетик, скрывшийся в кармане сокамерника. Анчови не похож был на человека, у которого проблемы с наркотиками, хотя тюрьма способна довести любого. Любопытство Гильермо очень скоро было удовлетворено. Соль и специи — вот чем торговали из-под прилавка; попробовав пресную еду, он понял, почему в Тене это такой хороший бизнес. Самым же печальным было то, что этот миг таинственности и интриги оказался самым ярким моментом оставшегося дня. В Тене не происходило ничего. Гильермо был рад этому отчасти, но после дюжины партий в карты, шашки и домино готов был выть на луну. Теперь он куда лучше понимал привлекательность Сестер в глазах местного общества: в тюрьме нечего делать, кроме как трахаться, драться и играть в игры. Он почти ждал, когда Себойя сделает свой ход. Гильермо снова прошелся по территории, но теперь, не имея цели, чувствовал себя глупо, слоняясь без дела. Дойдя до качалки, он помедлил в нерешительности. Морелли и его свиты не было там, но они могли вернуться, а он предпочел бы держаться от Джуниора подальше. По крайней мере, пока Гильермо не восстановится; оба они были одной весовой категории, он и Морелли, и набить морду этому клубному тусовщику в добром здравии не составило бы труда. Если, конечно, тот не слишком важная птица, чтобы самому вступать в драку. Гильермо презрительно хмыкнул. Интересно, он хоть трахается сам или ему специальный человек придерживает хрен, чтобы вставить в нужное место? Мысли приняли неуютное направление, и Гильермо перестал усмехаться. Он, увы, имел все шансы выяснить на собственной шкуре, сам ли Морелли вставляет свой хрен. Качалка оказалась пуста. Гильермо обошел помещение по периметру, осматриваясь, потом сделал пару подходов к гантелям и турникам, слушая тело. Он быстро устал, несколько порезов разошлись и вяло кровоточили, все это было не самой умной затеей. Наконец, поняв, что как гончий пес кружит вокруг скамьи, где лежал Морелли перед его приходом, Гильермо опустился на нее и взялся за штангу. Опасно поднимать тяжести в его состоянии, да еще и без страховки, нелепо мериться силами с человеком, который, может, и не был последним, кто регулировал вес под себя, но Гильермо казалось, что он различает его запах в душном воздухе спортзала, среди нот железа и резины. Он знал, что если сумеет оторвать штангу от опор, то перестанет бояться. Мышцы напряглись, холод штанги под ладонями напомнил о цепи и крюке, и как по команде расцвел на оранжевом поле красный цветок в том месте, где еще не зажила дырка в коже. Гильермо стиснул зубы. Ему хватило сил тогда; на Скотобойне страх был ему помощником, станет и теперь, если беда придет. Штанга дрогнула и приподнялась. Гильермо немедленно уронил ее обратно на место, боясь свалить на грудь, если подведут руки. Он перевел дыхание. Джуниор Морелли имел все шансы получить по жопе. Гильермо вышел из качалки. Он поднимался обратно в С3, когда чуть не столкнулся на лестнице с отцом Финнеганом; тот выронил розарий, и Гильермо поднял четки с бетона, подивившись, какими чуждыми они ощущались в руке. — Я рад, что ты решился посетить наш Круг, — сказал Финнеган, и Гильермо вспомнил о загадочном сборище в зале у библиотеки. День тянулся так пресно, что от скуки Гильермо готов был даже воспользоваться приглашением и разузнать наконец, что за секту представлял из себя Круг Святой Агаты. Пожав плечами, он развернулся и последовал за отцом Финнеганом. В маленьком зале было еще немного народу, половина стульев, расставленных по кругу, пустовала. При виде Гильермо заключенные зашушукались, поглядывая косо; Гильермо отвернулся. Отец Финнеган подошел к столу у стены, открыл пачку безвкусных крекеров из тюремного магазинчика и высыпал на салфетку, подвинул поближе картонные стаканчики и казенный термос — с кофе, должно быть: в Тене не бывало ничего, кроме этой бурды. К Финнегану подскочил мелкий парень, размалеванный, как клоун, что-то зашептал, косясь на Гильермо. — Энджи никогда не ошибается, — ответил отец Финнеган вполголоса, — к тому же не следует забывать, кто и зачем основал Круг. Пускай ситуация нетипична, это не означает, что мы можем затворить сердца и не слушать... другую сторону. «Другую сторону»?.. Гильермо разглядывал разношерстное сборище и никак не мог понять, что объединяет этих людей. Черные, белые, толстые, качки, хлюпики, в татуировках и без, — казалось, что в Круг Святой Агаты собрались заключенные из всех группировок без разбору. Он заметил того парня с разбитыми губами, который играл в домино с Эрни, но больше ни одного знакомого лица. Энджайны Диптроут тоже не было видно. — Пора начинать, — сказал отец Финнеган из-за плеча, — найди себе стул, присаживайся. Гильермо скрестил руки на груди. Садиться в круг, неизвестно для чего, неизвестно с кем... — Мне и здесь неплохо, — он оперся о стену. Отец Финнеган пожал плечами и сел, грея руки стаканчиком мутной кофейной жижи. — Добро пожаловать в Круг, — звучным, хорошо поставленным голосом начал он, — здесь не важен цвет кожи и принадлежность к бандам, не важно прошлое и будущее никого из нас, только желание слушать и быть выслушанным. — Он задумался на миг, качнул кофе в стаканчике и снова заговорил: — Основателем Круга Святой Агаты был насильник и убийца, не стоит забывать об этом. Мы с готовностью ненавидим наших обидчиков, но в наших силах разорвать этот порочный круг, не позволить ненависти превратить нас самих в то, что мы ненавидим, помочь тем, кто раскаялся и желает нашей помощи. Сегодня мы поговорим о прощении, принятии и о том, как отпустить ненависть, чтобы она не отравляла нас изнутри. — Финн, ты католик, — сказал один из сидевших, тот самый, что перешептывался с отцом Финнеганом у стола, — для тебя это нормальная идея — прощать, подставлять другую щеку, вот это вот все. А я не хочу прощать. Это невозможно простить, когда с тобой делают такое. Делают из человека вещь, которой пользуются, день за днем, пока она не сломается, а сломается — невелика беда! Найдут другую. — Реальность такова, что мы живем в определенных условиях, — Финнеган обвел жестом стены, — в ситуации, когда у нас не всегда есть выбор. И если с нами происходит нечто скверное, наш выбор заключается в том, чтобы либо позволить этому отныне определять нас, либо возвыситься... — Я отказываюсь считать себя жертвой, — сказал размалеванный, — но если для того, чтобы «возвыситься», мне надо делать вид, что ничего не было, то пошло оно в жопу. Его сосед поморщился. — Это тюрьма, детка, здесь могут выебать. И выебут еще не раз. И потом, пока ты здесь, тебе этого ублюдка каждый день видеть. Не доставляй ему радости, не показывай, что он имеет над тобой власть. — Игнорировать проблему — отличное решение... — Но ведь это происходит не только в тюрьме. Я помню один разговор с подругой жены, давно, еще на воле, — пробасил крупный бородатый мужик, — она мне объясняла, что переходит улицу, если ей вслед свистят... Она спросила — Рэй, что бы ты почувствовал, если бы какой-нибудь педик, — он вскинул ладони, торопливо обводя глазами сидевших, — не в обиду, если тут кто-то из радужных. В общем. Если какой-нибудь педик будет к тебе приставать, так она спросила. Я тогда посмеялся и сказал — это же комплимент, если тебя хочет кто-то. Нет. Комплимент — это когда кто-то хочет тебя за... не знаю, за твой голос, за то, как ты наклоняешь голову, когда смеешься, за то, как ты жаришь курицу. Когда хочет именно тебя за то, какой ты человек. А когда сгодится любая дырка, это не комплимент... Человека превращают... — В вещь, — сказал первый, окружающие закивали, и кто-то другой добавил: — В игрушку из секс-шопа. Рэй подытожил: — В способ получить то, что нужно им, не считаясь с его желанием или нежеланием. Я понял только в Тене, о чем мне толковала Сэра. Я бы тоже переходил улицу, если бы знал, что на меня смотрят, как на вещь. В Тене я чувствую себя так, как многие женщины — каждый день, я осторожничаю, стараюсь не оставаться ни с кем наедине, потому что не знаю, кто передо мной — насильник или нет. Здесь мы знаем то, что девушки знают на воле: может, и не все мужики такие, но вокруг много больных ублюдков, которые будут делать, что захотят, не спрашивая согласия. И это не проблема отдельно взятых насильников, это проблема всего общества. — Засунь свой феминизм себе в жопу, Рэй, — сказал его сосед слева, поморщившись, — когда меня полночи макали головой в унитаз, а оставшиеся полночи драли в три смычка, уебать мне хочется не общество, а тех уродов, с которыми я живу в одной камере. Гильермо вздрогнул. До сих пор он переводил взгляд с одного лица на другое, силясь понять, что это за люди и что их объединяет, но теперь уставился на говорившего. Обычный мужик, не хлюпик, не пидарского вида — нормальный. Он говорил о том, что его изнасиловали. Вслух. Прямым текстом. В воздухе чем-то запахло. Пылью, кровью, плесенью... Запах отравлял, и Гильермо пытался вытолкнуть его из легких побыстрее, пока не понял, что часто дышит, как после бега, и задыхается. Это был запах другого места, места с ржавеющими цепями, свисающими с потолка, места, где все изменилось. В маленьком зале возле тюремной библиотеки пахло только кофе и потом. Память — вот что пыталось вернуть его на Скотобойню. Гильермо оторвал себя от стены и вышел в коридор. Стены качались, будто он был подвешен, и Гильермо пришлось опереться на подоконник, унимая волну дурноты. Раны пульсировали, хотелось глотнуть холодного чистого воздуха, дышать глубоко, изгнать из легких затхлую духоту. Тена, он в Тене. Даже это было утешением сейчас. За спиной негромко стукнула дверь, и Гильермо усилием воли затолкал панику в глубину и зашагал прочь. Оглянувшись, он увидел отца Финнегана, тот прикрыл дверь и, миновав толстую охранницу, читавшую журнал на стуле у входа, догнал Гильермо. Поравнявшись с ним, отец Финнеган замедлил шаг, и некоторое время они молча шли рядом. — Не думаю, что мне место в вашем тайном клубе дебатов, — сказал Гильермо, когда они поднимались по ступенькам. — Он не «мой», Круг существует уже третий десяток лет, люди меняются, я всего лишь ненадолго встал у руля. Некоторая таинственность необходима для защиты наших участников, многие из которых испытывают насилие здесь, в Тене. Что до дебатов... Круг служит ареной для терапии, в той форме, в какой это нужно участникам, некоторые приходят делиться своими историями, некоторым достаточно просто посидеть в безопасном месте. Самое важное, что мы выносим из этих встреч — мы не одни. Не одни? Гильермо нахмурился, пытаясь охватить эту странную, новую мысль. До сих пор он отрицал все, что случилось, чувствуя себя калекой, пережившим нечто столь чудовищное, что никому невозможно ни понять, ни разделить; мог ли оценить всю глубину его отчаяния тот парень, которого ночь за ночью унижали и насиловали трое сокамерников? Пусть он не считал последние песчинки в часах своей жизни, пусть его кожу не исполосовали ножами, но у него была своя ноша — он не знал, закончится ли это когда-нибудь вообще... — Почему Святая Агата? — спросил Гильермо, чтобы сменить тему. Отец Финнеган пожал плечами. — Наш основатель был из сицилийцев. Он завещал забыть его имя, не упоминать. Вероятно, он выбрал Святую Агату в честь своей жертвы, а может, она сама предложила это. — Вы молитесь ей? Ваш круг? — В Круг приходят люди разных вероисповеданий. Он был основан католиком, но в разные времена организацией занимались и протестанты, и атеисты, и мусульмане, даже представители политеистических религий. Гильермо остановился посреди коридора. Они уже подошли к блоку, а вопросов становилось все больше и больше. — Если существует зло, — начал он, — не просто зло в людях, но необъяснимое, демоническое, играющее людьми, как фигурками на доске... Значит ли это, что все остальное тоже есть? Ад, рай? Бог? Значит ли это, что правы христиане? — Демоны в той или иной форме упоминаются почти во всех религиях, то есть, строго говоря, существование демона доказывает существование некоего бога, да, но не обязательно христианского, — улыбнулся отец Финнеган. — Далее... не все течения христианства признают существование Ада, да и связь между Адом и демонами существует только в воображении обывателя. Сатиры с трезубцами — всего лишь наследие римлян и греков, демоны в христианстве — падшие ангелы, их облик непостижим для человека, но мы наделяем их некой формой, потому что таково свойство нашего мозга. Мы точно так же видим лица и силуэты в бесформенных пятнах, это сбой системы распознавания. Ад же с точки зрения, к примеру, ортодоксов представляет собой не более чем место без Бога. Если человек не хочет, чтобы Бог был с ним, то Бог выполнит его желание, только и всего. Нас, католиков, этим не напугаешь, увы, нам приходится грозить грешникам кипящей смолой и огнем, — рассмеялся он. — Впрочем, и это не слишком эффективно, когда достаточно всего лишь раскаяться перед смертью, чтобы быть прощенным за все. Успел ли Кейн раскаяться? В те короткие мгновения, когда хлестала из ран кровь, когда он оседал, придавленный весом Гильермо, на бетонный пол, весь в ухмыляющихся рожах пятен — успел ли впустить свет в черную космическую пустоту внутри, спасти свою душу? Гильермо сжал губы. Он надеялся, что убил этого ублюдка достаточно быстро.