Больные ублюдки

Межрасовое общение в тюрьме напоминает задачку про волка, козу и капусту. Черные находят общий язык с латино, латино — с сицилийцами, сицилийцы — с наци, но наци и черные — заклятые враги. Байкеры корешатся с арийцами, но не чураются и латино; латино могут быть как белыми, так и черными — и всех оттенков между¹, но почти все они католики и находят общий язык с другими верующими; верующие не любят байкеров за их сатанинскую символику. Верующие не однородны: христиане не общаются с мусульманами, если и те, и другие — белые. Однако за «черным» столом едят рядом: раса приоритетней религии. Точно так же те, кто носит крест, редко готовы любить тех, кого объединяет радужный флаг, но если и те, и другие — темнокожие, они могут найти общий язык. Группировки дрейфуют, объединяясь то с одними, то с другими по какому-либо признаку. Во многих тюрьмах существует негласное правило не смешивать расы в пределах одной камеры. Меньше стычек на почве расовой ненависти, вот только группировки процветают, получая свежую кровь с доставкой. Черное гетто в одном углу, белое — в другом, ровно ноль шансов увидеть друг в друге людей. Было, впрочем, место в Тене, где пересекались все: столовая. Здесь заключались сделки и сводились счеты. Все блоки сразу, огромная опасная толпа. Место и время держаться своих, чтобы не попасть под раздачу. Гильермо не дошел до стола Семьи — там снова говорили на повышенных тонах, он не хотел влезать в это. Сел с сокамерниками: это было редким исключением из правил, тем случаем, когда позволялось водиться с «не своим цветом», не огребая за это проблем. В Тене сегрегация была не столько правилом, сколько бизнесом: хочешь жить среди своих — заплати охране и спи спокойно. Так появились «Маленькая Силиция», «Маленькая Ирландия» и прочие кластеры из нескольких соседствующих камер, в которых обитали люди из одной группировки, чаще всего вокруг лидера, чьи приказания они выполняли. Для процветания бизнеса небольшой расовый микс при заселении очень даже выгоден. Мало кто может себе позволить не различать цвета в тюрьме. — Идет ровно, — сказал Эрни, когда Гильермо поставил поднос рядом с его, уже опустевшим, — и выглядит получше, чем макаронник. Эй, Дорада! Не боишься, что в следующий раз тебя выебет лично дон Нико? Он шибко рассердится, что ты подпортил его племяннику личико. Озноб прошил кожу. Эрни знает?! Кто еще в курсе? И что именно они знают — или думают, что знают? В растерянности и тревоге он так долго молчал, что отвечать уже не было резона. Может, и к лучшему: Эрни сменил пластинку, истолковав отсутствие реакции как отсутствие проблемы. — Рисковый ты парень — отшить племянника дона. А что делать? Вот ты бы дал? — он повернулся к Пять Гильз, но тот невозмутимо грыз яблоко, не ведясь на провокации, и Эрни выжидающе уставился на третьего сокамерника. — Я б обосрался, — веско сказал Анчови. — Лайфхак. В девяти случаях из десяти акт дефекации защитит тебя от нецелевого использования полостей тела. — А в десятом? Слушая вполуха, Гильермо нашел взглядом сицилийцев. Морелли ужинал, как ни в чем не бывало, кровь с подбородка была небрежно вытерта, майка осталась та же, заляпанная; Гильермо отвел глаза, боясь привлечь к себе внимание. Там, в душевой, можно было отобрать у него заточку. Сломать пластмасску, как зубочистку, вышвырнуть в разные углы, и Морелли пришлось бы с ним драться. Не самое приятное — с голой жопой отбиваться от человека, который хочет на тебя залезть, но он мог защититься. Мог... избежать. Почему он этого не сделал? Гильермо раздраженно ткнул вилкой во что-то, напоминающее мясо на его подносе. Пластиковый зубчик отломился и утонул в соусе. Можно было пригрозить ему заточкой, отобрав ее. Морелли был не слишком-то бдителен, особенно снимая штаны. Пугал своими телохранителями, но вправду ли оставил им инструкции насчет него? И так ли уж это серьезно — сказать «нет» сицилийской мафии? Последняя мысль отрезвила его. Джуниор Морелли — не просто педик в каком-нибудь баре, он племянник дона, за ним стоит сила, с которой лучше не шутить. Сам того не ожидая, Гильермо оказался в шатком равновесии с этой силой: Морелли остался им доволен, и от сицилийцев можно не ждать проблем... Временно. Пока Морелли не захочет его снова. Гильермо вздрогнул, чувствуя, как пробежал холодок по спине. Так в солнечный день ранней осенью веет из тени, из углов, будто выпускает свои щупальца зима. Тут же морок рассеялся: Эрни хлопнул по плечу, обещая в случае чего толкнуть речь на его поминках, и на том все, в общем, закончилось. Жадная до слухов тюрьма некоторое время перемалывала разбитую губу Морелли и не утратившую пружинистости походку Гильермо, сойдясь на том, что ебанутый латино влип, но в целом молодец, и никому, по всей видимости, не приходило в голову истинное положение вещей. Истина. Та, где четверть часа назад Джуниор Николо Морелли кончил на его члене. Мысль ужалила, ядовитым теплом расползлась по телу: скользкая от пота кожа, чужое дыхание на щеке, мышцы еще помнили движения бедрами, пресс сладко ныл, как после спортзала, и тут же дрогнуло в паху, яйца поджались, напоминая об удовольствии, которое могло быть. О Скотобойне он вспоминал иначе. Совсем, совсем иначе. Гильермо еще не решил, что думает об этом. Трахнуть кого-то — круто и по-мужски, даже если этот кто-то — парень. Подставиться — дать — унизительно для мужчины, потому что унизительно быть женщиной в патриархальном обществе. Кажется, это решало все. Где-то в другой жизни, где люди обращают внимание на форму половых органов только в постели, все могло бы быть иначе. Церемония, на которой двое объявляют о намерении быть вместе, не брала бы начало в сделке по продаже женщины отцом — мужу. Зарплатой оценивался бы проделанный работником труд и результат этого труда, вне зависимости от половой принадлежности работника. Акт близости между любящими не был бы товаром, который у человека можно купить или отобрать силой. Одного человека не объявляли бы виновным в бесхребетности, безвольности другого, идущего на поводу у своей физиологии. Сексуализация детей. Подкат из позиции власти. Непостижимый уму харассмент. Хотя это так просто и понятно: если разговариваешь с полицейским — воспринимаешь этого человека как жетон, должность, функцию, а не сиськи, член или вагину. Тот же самый человек, сняв форму после смены, может стать просто мужчиной или просто женщиной — с которыми можно заняться сексом, если они этого захотят, — но на работе люди работают. Все те незамутненные мачо, обиженно оттопыривающие губу на разговоры о харассменте, не могут взять в толк, что коллега в офисе, официантка в дайнере, медсестра в уединенном кабинете для осмотра — люди, выполняющие функции; функции, не имеющие отношения к тому, яйца у них в трусах или половые губы. Когда адвокат листает дело, в голове у нее очень много всего: детали преступления, похожие случаи, где обвиняемого оправдали и где осудили, вариации стратегий, время встречи со свидетелем, вопросы, которые необходимо задать, — и чертовски неудобно, непрактично все это время держать в голове еще и то, что ты самка своего вида, у тебя есть влагалище, куда самец может всунуть свой член, чтобы поелозить там пару минут и спустить, оставив тебя разгребать последствия, — а щипок за жопу напоминает именно это. Нелепый подкат коллеги у кулера выбивает из модуса нейтрального человека, специалиста в своем деле. Ощущать себя сиськами и тугой пиздой, когда ты должна тушить пожар — непрофессионально и опасно. Говорить человеку вещи, делающие его ничем иным, кроме как дыркой для радости членов — непрофессионально и опасно. Она занята делом, чувак. Не тобой. Есть тонкая грань между дружелюбием и флиртом. Что-то вроде: «Выглядишь отдохнувшей. Хорошо прошли выходные?» — нейтральная болтовня, которая не несет сексуального заряда, человек любого пола воспримет это иначе, чем «Какие ножки, они бы хорошо смотрелись у меня на плечах». Такое не говорят мужчинам: можно схлопотать в челюсть. Может быть, в гей-баре, но не на работе. Незаинтересованный мужчина, услышав подобный «комплимент» от начальства, сочтет это шуткой, испытает дискомфорт, страх, попытается отмежеваться: «Я не из этих», — или проявит агрессию, все, что угодно, но почти никогда его реакция не будет радостным трепетом. Почему же от женщины ожидают этого? Считать любого или любую заинтересованной в тебе — не это ли признак раздутого эго? Впрочем, даже если повезло и среди всех коллег удалось найти мужчину, заинтересованного в интиме с мужчиной, «ножки на плечах» все равно могут вызвать бурю негатива. Стигма на пассивности живет и здравствует не только в обществе «традиционных семейных ценностей», но и в гей-среде. К Морелли опасно было относиться иначе, чем серьезно — но даже он скрывал свои истинные пристрастия, угрозами принуждая молчать тех, об кого удовлетворял желание. Впрочем, как знать, быть может, это и впрямь было только волей его дяди. Сам Джуниор, кажется, не особенно стеснялся себя. Будто почувствовав, что Гильермо думает о нем, Морелли повернулся, не переставая жевать, и встретил его взгляд. Бросило в жар, и Гильермо, подхватив поднос и на ходу дожевывая ужин, вышел из столовой — подальше от этого взгляда, который он помнил слишком близко к своему лицу. Мысли приобретали странный оборот. В коридоре он столкнулся с Молчаливым — тем парнем, который стирал для Херонимо и до сих пор не проронил ни слова — по крайней мере, в присутствии Гильермо. Что-то изменилось: при виде него Молчаливый заулыбался, показав испорченные наркотой зубы, подскочил, похлопал по плечам. — ¡Mano!² — воскликнул он радостно, и Гильермо не без удивления спросил: — Больше не молчишь? — Старик отправился в карцер, думаю, надолго, значит, его приказы больше не действуют! — Херонимо запретил тебе разговаривать? Голос у Молчаливого оказался на редкость мерзкий, к тому же, при разговоре тот брызгал слюной и вихлялся, будто исполнял рэп со сцены. Стоило ему заговорить, как становилось понятно, почему Херонимо велел ему не раскрывать рот вообще. — Лично я рад, что старика упаковали, только стало неспокойно, скажу я тебе. Демон топит за кухню, я ебу, как будто кому хочется возиться со сковородками, как баба. Буллет орет, что у Херонимо были планы, а теперь все сорвется, и правда, какая могла быть вечеринка, если б он достал героин! Мы б зажгли тут! — он принялся приплясывать, и Гильермо подумал, что этот парень не особенно умен. Героин Херонимо собирался поставлять не для использования, а исключительно на продажу, это было очевидно: плох тот торговец, который сам употребляет свой товар. Кухня тоже нужна была не из любви к готовке, скорее, как возможность спекуляции на продуктах и потенциальный путь контрабанды. Вслух он не стал ничего говорить об этом, только утер брызги слюны с шеи и проворчал, отдаляясь на шаг: — Ты нравился мне больше, когда молчал, — сказал и застыл. Слова вывинтились из памяти, выпали изо рта, и ступни вспомнили мокрый кафель, руки — тяжесть чужого тела, член — тесноту. Молчаливый — оказавшийся совсем не молчаливым — потряс его за локоть. — Что? — переспросил Гильермо, поняв, что начисто выпал из разговора. — Я говорю — тебе еще не дали кличку? Пока Семья не дала тебе нового имени, ты вроде как и не свой еще. Меня Хорхе зовут. Мне Херонимо должен был дать кликуху, только не успел, вот не знаю теперь, кто будет за главного. Пока что они там срутся, срутся... Круто было б получить кличку вроде «Дьябло»! Или «Шарки», акулы самые крутые... Про себя Гильермо подумал, что этому парню скорее подошло бы прозвище José Carioca. Они разбежались в разные стороны в блоке, Гильермо рад был отделаться от этого болтуна. Сокамерники уже готовились ко сну, не видно было только Пять Гильз. — Куда делся твой парень? — спросил Гильермо без особого интереса. Анчови поморщился. — Наши отношения исключительно платонические! Можно даже сказать, деловые. — Можно даже сказать, ты шантажируешь его нос, — хихикнул Эрни. — Только его? — Мне нюх давно отшибло, еще когда под мостом ночевал на картонке, — Эрни махнул рукой. Видя, что он не распространяется, Анчови пояснил: — Наш Эрни из тех, кто не имеет адреса, если ты понимаешь, о чем я. Живет на улице. Эрни назидательно поднял сморщенный черный палец: — Живу я в тюрьме. А на улицах — перебиваюсь. Это не жизнь, ребятки. — Хочешь сказать, за решеткой лучше? — удивился Гильермо. — Тепло, сухо, своя кровать. Душ. Чистое белье, — Эрни покрутил над головой трусами, в которые собирался переодеваться, — вам, желторотикам, и не понять, как это много. Я старый дед, нет у меня больше здоровья на земле спать. Зимую в тюрьмах уже который год. Одной вещи не хватает... — Прекрасные дамы? — предположил Анчови, сплюнув зубную пасту в умывальник. — Алкоголь? Наркотики? — сказал Гильермо, глянув на дряхлое морщинистое лицо, явно не понаслышке знавшее все пороки. — Еда, — отрезал Эрни. — Бабы, дурь... Тьфу. Мне миллион лет, какие уж там бабы, смотреть разве что. — Бездомные едят лучше, чем в тюрьме? — спросил Гильермо недоверчиво. — Научу тебя, желторотик. — Эрни стянул трусы, положил под кровать в один из бумажных пакетов, в которых хранил свой незатейливый скарб, и натянул чистые. — Раз я спец. По закону рестораны и гостиницы, где есть пожрать, должны выбрасывать все, что не доели в тот день. Чем круче местечко, тем строже это соблюдают. Горы, горы элитной хавки гниют на свалках. Каждый ебаный день они выбрасывают мешками. Ты идешь после завтрака к мусорным контейнерам возле Ritz и жрешь сыры и мясную нарезку. Если, конечно, не получишь по хребту от охраны. Вечером обходишь рестораны. Ты охренеешь, сколько богатеньких мудаков и их блядей не умеют есть лобстеров. У лобстеров, мои малыши, едят клешни, ноги и хвосты. В мусорке дофига поеденных только наполовину. Размечтавшись о лобстерах, Эрни покачал головой, сравнивая тех, видимо, с недавним ужином. — Он так рассказывает, что мне самому захотелось нырнуть в бак, — Анчови почесал в затылке, потом выглянул из камеры. — Идут. Черт, где он шляется, нас сейчас отходят по почкам... Заключенные уже заканчивали строиться вдоль решеток для вечернего пересчета. Гильермо и оба его сокамерника вышли из своей коробки, встали в строй. Пять Гильз не видно было нигде. — А у меня только синяки на жопе зажили, — вздохнул Эрни. Охранники, сверяясь со списком, зачитывали имена, на ходу отмечали в бумагах. Неторопливое движение вдоль камер не замедлялось. Имя, второе, третье, четвертое, здесь. Закрыть номер..! Гильермо напрягся: процессия поравнялась с ним. Ритм нарушился, мелодия сфальшивила: — Дорада, Эрнест, Шимански, здесь. И двинулась дальше. — Плохо дело, — шепнул Эрни. Гильермо хотел удивиться, что плохого в том, что не объявили тревогу, но тут Анчови спросил у замыкающего, уже подносившего рацию к губам: — Босс, а наш сокамерник Келли..? — Шаг назад, заключенный, — рыкнул охранник и продолжил в рацию: — Закрыть номер пятнадцатый! Анчови послушно шагнул назад, и решетка закрылась перед его лицом. Охрана двинулась дальше. — Четвертый упал, и их осталось трое³, — вздохнул он, — вот жопа, а. — Что с ним случилось? — спросил Гильермо, доставая зубную щетку. — Ничего хорошего. — Он же был на ужине десять минут назад! Куда он мог деться? — В карцер. Или в больничку. — Я слышал, — Эрни устроился на койке, — что один из тех пятерых, кого он подстрелил, был копом или вроде того. Больше он ничего не сказал, но продолжение было таким осязаемым, что не требовалось и заканчивать: пустая койка зияла раной. — Фак, — сказал Анчови с чувством, — похоже, я останусь без защиты. Голоса все удалялись — имя, второе, третье, четвертое, здесь, закрыть номер... Наконец они дошли до последней камеры, и свет выключился, объявляя начало ночи. Сон не шел. Охрана тюрем, полиция и прочие блюстители закона — одна большая семья. Если Пять Гильз застрелил копа... Солидарность жетонов в форме щита, помноженная на беспомощность заключенного, не внушала оптимизма. — Не убьют, — зевнув, проговорил Эрни, и стоило Гильермо удивиться, что мерзкий старикашка не сеет раздор в своей обычной манере, как Эрни немедленно оправдал ожидания: — Побоятся. Ходит тут к нему на свиданку один, с квадратным подбородком. Как пить дать коп или федерал, я этих блядей нюхом чую. Взвизгнула панцирная сетка: Анчови от удивления сел в койке. — Заливаешь! — Не ревнуй так, геморрой заработаешь. Уж не знаю, какие такие песни ему поет наш дружок, да только вряд ли про любовь. — Если б он был стукачом, его б пришили давно! — Он же террорист, — хмыкнул Эрни, — кому придет в голову, что он станет говорить с законом. Но может, конечно, он просто любит ебаться в наручниках. Много таких, я знаю, у кого на форму встает. Как приложили мордой об капот, так и влюбился. Анчови что-то нелестное пробурчал и снова лег, и Гильермо с тенью досады понял, что успел неплохо узнать своих сокамерников. Он мог бы поспорить, что Эрни посмеивается, довольный ходом одному ему понятной игры, а Анчови просчитывает, каким образом ему может прилететь, если вся эта чушь окажется правдой. Секс в наручниках, какая херня. Что может заводить в ощущении беспомощности? Опасности? Гильермо перевернулся на другой бок. Вот уж кто прется по такому, так это Морелли, наверняка. Он снова перевернулся. Член лежал в неудобном положении, Гильермо сунул руку в трусы, чтобы поправить, но вместо этого стиснул, сжал и тут же задохнулся — так близко показалась сладостная разрядка. Он закусил щеку, считая до десяти, потом обратно до одного. Убрал руку и сосчитал снова. Понемногу отпускало, он распахнул глаза и лежал так, слепо пялясь в потолок. Это физиология. Он не привык сдерживаться, не кончать. С Морелли это было делом принципа, а теперь организм требует свое. Если перетерпеть, все пройдет. Не дрочить же, в самом деле. Неловко. Неправильно. Он не привык к публичности. Сокамерники не смущались дрочить под одеялом, он уже знал, но он не мог так просто взять и выставить на всеобщее обозрение то немногое личное, интимное, что осталось у него в тюрьме. К тому же, момент был более чем неудачный: и часа не прошло с тех пор, как... Жаркое дыхание. Прохладная кожа. Тяжесть на руках, легкость в голове. Испарина. Бровь ресницы висок скула щетина. Из уретры стекла тягучая капля. Уже заранее зная, что делать этого не стоит, Гильермо сунул руку под одеяло и большим пальцем размазал предэякулят по головке. Член дрогнул, отзываясь на эту незатейливую ласку, он был чувствителен до боли — натертый об чужую плоть, тесную, жадную, Dios mio... Гильермо взял его в кольцо из пальцев, двинул раз, два, и на живот брызнуло. Сладострастный вздох ускользнул из груди, Гильермо он показался грохотом, и волна стыда затопила жаром лицо. Чертов Морелли его все-таки поимел. Когда притих гул в ушах, какофония тюремных джунглей проявилась, как изображение на фотобумаге, и Гильермо прикрыл глаза. Его предательский полустон, полувздох утонул, должно быть, в сотне других звуков. Нужно было встать, умыться, но если откинуть одеяло, терпкий пряный запах свежей спермы разольется по всей камере. Дышать во сне можно как угодно, кто-то храпит, кто-то мечется в кошмарах, но запах выдавал его с головой. Выждав немного, чтобы сокамерники уснули, Гильермо под одеялом обтерся казенной майкой, видавшей и не такое, потом зашвырнул ее под койку. Назавтра смотреть в сторону сицилийцев он не мог. Будто сжалившись над ним, столовая жужжала и бурлила этим утром. Гильермо пропустил начало — очнулся в тот момент, когда парни в крестах и свастиках взгромоздили на стол щуплое создание в одной лишь подпоясанной майке, едва прикрывающей трусы, будто платье уличной проститутки. Его шлепнули по заднице, принуждая идти по столу, как по подиуму. Голые ноги подгибались на ходу. Лицо было одним сплошным синяком. — Мы решили, что новую цыпочку надо подготовить к жизни в Тене, — хохотнул один из наци, и Гильермо увидел, что тот обращается к Квин Латрин. Королева Сестер сидела мрачнее тучи во главе стола. — Мы ее хорошо растянули, Квинни, даже твой войдет! Коротко и лениво дунул в свисток охранник из угла, приказывая парнишке спуститься на пол, и на затянувшийся миг тот замер у края стола, Гильермо почти физически почувствовал его страх сделать слишком широкий шаг. Он помнил, как это. Всего пару дней назад он сам ходил осторожно, как по стеклу. — Держись за меня, сестренка, — Квин Латрин подняла руку, не вставая, и было видно, как трудно решиться на то, чтоб вложить в нее ладонь, не зная, на что даешь согласие. Ненависть в воздухе над этим столом можно было резать ножом. Братство и Сестры никогда не ладили, но в эру Квин Латрин открытые проявления вражды были редкостью: влияние Сестер выходило далеко за пределы блока С3. Зеленый денежный ручеек, текущий в карман Квин Латрин от организованной проституции, быстро превращался в реку — королева Радужного братства вкладывала весь этот капитал в лапу охране, покупая возможность работать на сортировке тюремной почты. Взамен Сестры получали полный контроль над всей перепиской, адреса, имена, информацию, а также доступ к небольшой дырке в системе безопасности, на которую охрана смотрела сквозь пальцы, пока контрабандисты не наглели. Так в Тену попадали порножурналы, зарядки для телефонов и особые заказы вроде кружевных чулок и дорогого парфюма, но никогда — почти никогда — оружие, телефоны и наркотики. Гильермо вспомнил о заточке и нервно прикусил губу. Стоило расплатиться с Квин Латрин побыстрее, до того, как ее терпению придет конец. Завтрак, медотсек, антибиотики, снова уже хорошо знакомые стены С3. Гильермо уже решил было, что это очередной безликий день, похожий на тысячу других, но динамик пророкотал его имя, и вскоре запястья холодил металл наручников, а по другую сторону тяжелого стола сидел человек, вид которого напоминал о плохом. Капитан Шаникуа Джонс дала ему помариноваться неделю и пришла задавать вопросы, на которые Гильермо не хотел отвечать. — У вас усталый вид, — сказала она, откинувшись на стуле. — Плохо спите? — Кажется, вы не должны со мной разговаривать без адвоката. — Ваш адвокат скоро будет, — капитан Джонс пожала плечами и открыла папку с делом, поискала глазами нужную строчку, — Мередит Фишер, бесплатный юрист, предоставляемый государством. У вас нет средств на хорошего адвоката, мистер Дорада? Я очень сильно сомневаюсь, что государственный адвокат сможет вытащить вас из того дерьма, в котором вы оказались. — Не думаю, что стоит вбухать кучу денег, чтобы не смог частный. Что вам от меня нужно, капитан Джонс? Я подписал признание, я готов отсидеть свой срок, почему бы вам не оставить меня в покое? — Вы прекрасно знаете, что рассказали мне не все. — Я не буду говорить ничего больше про Кейна, Скотобойню и все это дерьмо, — всего за неделю он научился произносить «Кейн» и «Скотобойня», не бледнея. Он не ожидал, что Джонс согласится, но она кивнула и закрыла папку с делом. — Хорошо, давайте поговорим о другом. Некий Коллин Принстон утверждает, что вы угнали его машину. Гильермо моргнул. До сих пор он не думал о судьбе золотистого Кадиллака; в латинском квартале на таких невъебенно крутых блестящих тачках ездят гангстеры и наркоторговцы, с которыми у шпаны хватает здравого смысла не связываться, и Гильермо без особого риска оставил Кадиллак под окнами салона Химены. Когда пошел с той, в золотом платье. Он думал, что угостит дамочку выпивкой в «Догхаусе» — для проформы: ведь Химена видела, что он ушел с красивой девушкой, — и вернется. Но вернуться не смог. — Его Кадиллак возле салона «Garras», — сказал Гильермо с раздражением, — пусть забирает и валит к чертовой матери, может даже не оплачивать счет за ремонт. После всего случившегося угроза со стороны Принстона казалась смехотворной. — Машину уже нашли, он вызвал полицию, вернувшись и обнаружив мастерскую закрытой. И вам стоило бы сильнее беспокоиться, мистер Дорада! Вам светит пять лет за угон, и это минимальная ставка! — Но это просто недоразумение, — он поднял взгляд на нее, пытаясь заставить ее понять, но капитан Джонс беспощадно припечатала: — Это винтажный коллекционный автомобиль! Внутри будто вышибло искры от скрещенных проводов: он понял, как это выглядит, вспомнил, в каком мире живет. Латино-механик, дорогая тачка, богатый белый хозяин тачки. Расклад был не в пользу Гильермо. — Я проехался после починки, это правда. Кадиллаку нужен был тест-драйв, не мог же я отдать его хозяину, не убедившись, что поломка действительно устранена? — В таком случае, вы должны были вернуться в срок. К прибытию хозяина. — Я не мог! — У вас были важные дела? — спросила Джонс с сарказмом. — Послушайте, я сделал глупость, но моя глупость спасла жизнь этому придурку! Это должен был быть он, парень на золотистом Эльдорадо возле бара «Догхаус», его ждали. Да он был бы фаршем сейчас, если бы не моя ошибка! Я и сам валялся бы по разным углам кусками, да только мне хватило сил сняться с крюка! Пусть он придет сюда, этот кретин, я покажу ему дырень в коже, он висел бы, как кусок мяса, этот изнеженный богатый ублюдок, не работавший руками ни дня в своей жизни! По лицу Джонс Гильермо понял, что его прорвало. Он замолчал, мысленно отмотав назад, и уронил голову на руки. Он только что сказал все, о чем молчал в участке, на допросе и потом, в Тене. Подтвердил свою роль. Бесполезно не говорить о членах в горле и в заднице, о смраде засохшей на лице спермы, о беспомощности и стыде, потому что все это по умолчанию прилагается к ярлыку «жертва лос карнисерос», пульсирующему клейму поперек лба. — Вы оставили машину возле салона «Garras» и направились в бар? — спросила Джонс мягче, намного мягче, и от этого стало только хуже. Ее тон был понимающим. Деликатным. Лучше б она и дальше прессовала, чем это. Гильермо откинулся на спинку шаткого стула и уставился в одну точку, давая понять, что дальнейший разговор не имеет смысла. Он уже сидел так перед капитаном Джонс — тогда, в участке, в костюме из тайвека на голое тело, истекающий кровью. Ей тоже, должно быть, вспомнилось это — Джонс разозлилась, уже зная его упрямство, вскочила. — Отказ от дачи показаний — преступление против правосудия. Если мы предъявим вам обвинения, вкупе с угоном и убийством это ваши три страйка⁴. Вы не увидите своих родных, вы не выйдете из-за решетки больше никогда, вас похоронят на тюремном кладбище. Я больше не играю с вами в игры, мистер Дорада. Начинайте говорить прямо сейчас. — Если я буду молчать, меня отправят за решетку, если начну говорить — в психушку. Так или иначе, я больше никогда не обниму свою дочь. Какая разница, где гнить, мэм? — Разница? Капитан Джонс мягким плавным движением опустилась на стул. Она долго не двигалась, и Гильермо чувствовал на себе взгляд, от которого было неуютно. Чего она пытается добиться? Запугать его? Усовестить? — По улицам моего города ходит убийца, — сказала она наконец, — вы знаете, на что он способен, этот монстр, вы знаете лучше всех. Рано или поздно он проголодается. Вы могли бы спасти кого-то, мистер Дорада, спасти от судьбы, которая постигла вас. — Не все люди стоят того, чтобы их спасать. Шаникуа Джонс внимательно смотрела на Гильермо. Решала, верно, что в его словах: горечь, случайность или кончик нитки, за который нужно потянуть, чтобы распутать этот чудовищный узел. Он кое-что слышал про дела, в которых путались те семеро, собранные в морге по кускам, — их имена неделями мусолили в новостях. Замятые скандалы, хэштеги metoo, забранные из полиции заявления, пропавшие из сейфа вещдоки, соглашения о неразглашении. Они были не из тех, чья смерть осиротит мир. Просто богатые ублюдки, считающие себя хозяевами жизни. Принстон, верно, тоже не лучше. — А как насчет вас, мистер Дорада? — Меня уже поздно спасать. — Почему вы считаете, что вас отправят в психбольницу? — Мне никто не поверит. — Попробуйте. Ее оборвал скрежет входной двери. В проходе мелькнула уже знакомая рыжая копна волос, и мисс Фишер с порога объявила: — Вы нарушаете права моего подзащитного! — Мы просто разговариваем, — капитан Джонс выбрала пару бумаг из папки, подвинула на ту сторону стола, возле которой пустовал еще один стул. — Шаникуа Джонс, капитан полиции. Ваш клиент угнал винтажный Кадиллак. — Вы что-нибудь подписывали? — спросила бесстрашная мисс Фишер, повернувшись к Гильермо. Он покачал головой. — В таком случае, мой клиент ничего не угонял, до тех пор, пока присяжные не объявят его виновным. Всего наилучшего, капитан, мне нужно пообщаться с моим подзащитным. Было приятно с вами познакомиться. Шаникуа Джонс пожала плечами и встала. Этого стоило ожидать, любой адвокат обсудит с клиентом новую информацию прежде, чем говорить с полицией. Она похлопала по краям пухлую папку, поправляя выбившиеся края бумаг, кивнула Фишер. Когда она уже потянулась к двери, — постучать, чтобы охрана открыла, — Гильермо нехотя произнес: — Спросите о том, что происходит, в доме напротив бара. Старый облезлый дом с клумбами по обе стороны двери: cempasúchil, те оранжевые цветы, которыми мексиканцы украшают дома к Día de Muertos. Ее зовут Сантана Кабрера, ту, которая вам нужна. Пол-адвокатки зашипела на него. Лицо капитана Джонс оставалось непроницаемым, но даже так стало ясно, что она не впервые слышит это имя. На мгновение всколыхнулась дикая, слепая надежда, что каким-то чудом полиция сумела докопаться до дна и без его помощи; Сантана Кабрера могла ошибаться, он знал это на собственном опыте, и если она ошиблась однажды, может быть, это случится и снова, может быть... — Вряд ли мисс Кабрера сможет ответить на мои вопросы, — сказала Джонс, и что-то в ее голосе насторожило Гильермо. — Кто-то пришил эту тварь? — спросил он без особой надежды. — Вы, кажется, имеете что-то против этой девушки? — Вы бы поняли меня, если б видели... Я заглядывал в глаза им обоим. Там ее отражение, ее настоящее лицо. У Кейна была татуировка на груди, похожая на то, что я там видел. Впрочем... — он вдруг вспомнил чувство ножа в руке, — я испортил рисунок. Капитан Джонс вернулась к столу, на ходу листая бумаги в его деле, достала фотографию и положила на стол перед Гильермо. Он не сразу понял, что малиновые черточки, разбросанные по рисунку, были местами ударов его ножа: в морге кровь смыли, и маленькие аккуратные следы не вязались с той дикой адреналиновой поножовщиной, которую помнило все тело. — Эта татуировка? — спросила Джонс, разворачивая фотографию к себе. — Крылья, змея... — Кетцалькоатль? — предположила Фишер. — Я ведь говорил, что вы мне не поверите. Капитан Джонс с раздражением сунула фотографию в папку и повернулась к Пол-адвокатки: — Ваш подзащитный собирается имитировать сумасшествие на суде? Право же, мисс Фишер, я была о вас лучшего мнения. Сердито лязгнув стулом, она зашагала к двери. Пол-адвокатки, проводив ее взглядом, обернулась к Гильермо. — Мне не стоило вообще открывать рот, — резюмировал он и снова опустил голову на сложенные руки. Говорят, страх теряет над тобой силу, если назвать его по имени. Впрочем, некоторые твари из легенд, вроде Кровавой Мэри, обретают свободу из своего заточения, если сказать их имя трижды. Где истина? Станет ли ему легче теперь, когда он назвал Сантану, произнес ее имя вслух, или тем самым он призывает ее? Что она такое? У страха было имя, но не было названия. Вера, в которой был воспитан Гильермо, твердила, что это демон, преуспевший в его искушении; разум — что Гильермо сошел с ума; мудрость — что все слишком большое и сложное для понимания человеком с его примитивными коробочками, по которым он желает разложить весь мир. Давным-давно, пока они с Хименой еще только перемигивались через пару рядов парт, учитель нарисовал на доске треугольник. Гильермо не помнил, о чем шла речь. Этика? Философия? В одном углу он написал «бог», в другом — «человек». — Что мне написать в третьем углу? — спросил он и, выслушав вялые ответы, написал неожиданное: «человек». Гильермо подумал тогда, что это читерство, но теперь начинал понимать. В отношениях двух людей было нечто третье. Возможно, для верующих это был бог; неверующие называли это любовью. Но двух людей может связывать не только любовь: ненависть тоже висит над двоими, будто луна. Сантана Кабрера была тем третьим углом треугольника, золотой луной, которая сияла над лос карнисерос. Причиной. Первоисточником. Монстров было трое, и Гильермо не знал, кто пугает его больше: убийцы или та, во имя которой они проливали кровь.