Выживай

Дух — вот реальность, которая не гибнет. Я — дух, и я существую. (с) Джек Лондон, «Смирительная рубашка (или Странник по звёздам)»

      Очень трудно оставаться в верном рассудке, когда тебя, будто нашкодившего котенка, буквально берут за шкирку и швыряют из одного места в другое: полное непонимание и растерянность окутывают с головой, выдвигая эмоции и рьяное желание выжить на первый план. Губы искажаются в немом крике, а до невозможности худые и соответственно совсем хилые ладошки впиваются в чью-то разгоряченную морщинистую кожу, расположенную чуть ниже уровня моего лица. Мне хочется не то чтобы кричать, орать: так сильно, насколько это тело, обещающее желать только худшего, вообще способно. Но единственное, что я смогла из себя выдавить — это жалобный скулеж, который наверняка в любое другое время прибавил бы комичность ситуации, но не сейчас, когда я нахожусь в чьем-то плену без осуществления двигать эту жалкую тушу, в кою я так некстати попала. И я уже была готова молить о пощаде всех тех, кто меня окружил, да только возвращающаяся в меня адекватность помогла мне воздержаться и не пасть так низко.       Хотя куда уже ниже?       — Одним стало меньше, — глухим эхом до сознания доносится низкий голос со слабой хрипотцой, но смысл сказанного так и канул в пустоту — то ли от того, что я вот-вот снова сама куда-нибудь кану, то ли от того, что говоривший действительно нес какой-то бред.       Образовавшееся внутри чувство тяжести, которое по силе превосходило любой повешенный на шею булыжник, влачило за собой вниз, не давая трезво оценить ситуацию или хотя бы четко разглядеть обстановку. Легкие невыносимо сдавливало, а ком в горле, заполонивший всю глотку, заставил выступить слезы, вручая мне еще одну миссию — не плакать.       Пожалуйста, скажи еще что-нибудь.       Мне так важно услышать хоть что-то, чтобы влиться в этот мир и окончательно прийти в себя.       Пожалуйста, не молчи.       Пожалуйста…       — Это все, что я значу для тебя?.. — с онемевшего, но моего языка срывается странный вопрос, которого у меня даже не было в голове. Видимо, девушка, которая теперь вынуждена делить со мной свое тело, оказалась не такой слабачкой и пытается вытолкнуть меня — только вряд ли ей удастся провернуть нечто подобное, слишком уж я хочу жить.       — Карин... Тогда, когда тебя взяли в заложники, ты стала обузой, — тот самый голос повторяется вновь, и я встречаюсь взглядом с абсолютно черными, обезумевшими глазами. Молодой человек, спокойно смотрящий на процесс моего умирания, казалось, видел еще что-то — что-то нечто большее, что скоро заставит его расплыться в удовлетворенной улыбке. Неужели эта девчонка сделала настолько отвратительную пакость, что теперь мне приходится расплачиваться, придумывая выход из, казалось, совсем безысходной ситуации?       Но недовольство, ударившее в голову, дало понять, что мы обе воздаем ни за что. Ставшие меж двух человек, мы моментально стали им помехой, которую, как стало ясно, было обойти слишком просто — один удар, который решит все. Который решит, кому причинить боль, а кому нет. Который решит, кому жить, а кому умирать. Однако я не хочу ни того, ни другого, поэтому я не вижу ничего зазорного в том, чтобы попросить помощи у той, кто сама желает гнездиться в этом мире.       Вытащим друг друга, девушка с красивым именем?       Крепкая мужская рука, обхватившая меня сзади, мгновенно ослабевает и высвобождает мою шею из стальных объятий, и на этот раз я четко и, кстати говоря, не без удовольствия слышу, как только что твердо стоящий на ногах ублюдок позорно дается в бега, шумно вдыхая-выдыхая воздух. Но радость моя длилась недолго — внезапная, жгучая, режущая боль заполонила все мое нутро, а доселе стекающая изо рта кровь напомнила о себе привкусом ржавого железа, потихоньку запекаясь на губах и подбородке.       Один единственный миг, и я падаю, словно тяжеленный мешок с картошкой, не забывая как следует удариться о холодный камень и получая новую порцию боли. Разодранная щека и разбитый подбородок мигом заныли, а я продолжаю валяться, не в силах пошевелить и пальцем. Огромным усилием воли я заставляю себя перевернуться на спину и взглянуть на одного из уродов, сделавшего это со мной. Измученный, потрепанный, выглядевший наверняка не лучше, чем я, но чертовски довольный собой черноволосый юноша двинулся следом от дезертирующего от него старика, которому досталось даже больше.       Но какое мне до него дело? Пусть отбрасывает свои коньки, главное, чтоб мои на месте оставались. Только с каждой тикающей секундой мне кажется, что в списке жертв этого мелкого, жаждущего крови паразита я буду следующей. Еще одна попытка подняться остается безуспешной, а сводящая с ума паника нарастает все больше и больше.       Давай же… поднимайся.       Сделай хоть что-нибудь, тупая сука!       Карин, уставшая бороться, все-таки оставляет меня наедине с собой, и мне становится чуточку страшно. Голова от столкновения с землей идет кругом, а нечастые стуки моего сердца, казалось, были слышны на всю округу.       Мне так больно…       Я судорожно хватаю треснувшими окровавленными губами воздух, ощущая, как из меня понемногу вытекает жизнь. Черное месиво, брызнувшее у меня перед лицом, приневоливает вздрогнуть и отпрянуть на жалкие сантиметры. Некогда убегавший старик исчез, будто его и не было никогда. Глянув на это месиво еще раз, меня затерзали смутные сомнения, что это мог сделать он. Я затаила дыхание, и желание пошевелиться быстро улетучилось.       Передо мной убили человека, а я даже не заметила.       — Саске, совет на будущее: если она тебе не нужна, прикончи ее. Она слишком много знает о наших планах, — заговорил новый, до этого не появляющийся тут человек в оранжевой маске. Мне не было видно его лица — после того, как я упала, мне вообще мало что было видно. Однако непонятная, но не менее жуткая, отпугивающая от себя аура буквально витала вокруг него в нескольких километрах.       И неясно мне было, кого стоило бояться больше: хладнокровного крепкого мужчину, чей лик был сокрыт, или ослабленного сумасшедшего мальчишку с дурацким именем, что убивает одного за другим? Я беспомощно вглядывалась в него, наивно надеясь предугадать его дальнейшие планы, но отсутствие нормально зрения давало о себе знать расплывающейся картинкой.       Саске…       Так вот как зовут нашего убийцу.       — «Наших» планах? Кто сказал, что мы заодно?       — Да без разницы. До скорого, — равнодушно ответил странный человек, не обращая внимания на недовольство юноши, и в одну единственную секунду испарился, из-за чего я начала сомневаться, что только что произошедшее не бред моего сознания.       Но отчего-то я понимаю, что это не является бредом.       Было по-настоящему трудно признать тот факт, что я осталась этим с черноволосым, но решительно подходящим к моему обессиленному телу парнем один на один. Я крепко зажмуриваюсь, нехотя принимая свою участь — мне уже приходилось умирать когда-то. Но вся та боль, которую мне приходилось переживать, до сих пор будит меня по ночам, цепями сковывая мои внутренности. Мне отчаянно не хотелось это чувствовать снова и снова, но, наверное, на этот раз у меня не получится избежать смерти.       Я устало открываю глаза, реагируя на тень, упавшую на меня от склонившегося юноши. Я понимаю, что он смотрит на меня, смотрит на мое окровавленное, изуродованное лицо, смотрит со всей ненавистью, на которую человек вообще способен. Липкая капелька пота, стекающая с моего лба, казалось, делала это слишком шумно, а глоток воздуха дает знать о себе слишком громко, но перед своей собственной смертью я имею полное право надышаться.       — Хотела бы я увидеть ту же улыбку в последний раз, — проскользнувшая мысль не остается незамеченной, и я с уверенностью могу сказать, что она не моя.       — Кому ты это говоришь, Карин?..       О чем ты думаешь, дура?!       Он убьет тебя!       Он убьет нас!       — Да сдохни ты уже, наконец.       Уверенность, что сомнительный совет от Карин невольно исполнится, была железной: замах худощавой, но на удивление сильной руки — и время для меня замедляется. Образовавшаяся на ладони сверкающая молния не давала сомнений в том, что этот удар теперь точно будет последним.       — Неужели этот человек значит для тебя так много, что сейчас ты готова просто так умереть? Не попытавшись побороться и принять его предательство?.. Неужели так много?!..       — Больше, чем ты можешь себе представить.       Внутренний диалог прерывает нахлынувшая на меня интуиция: понимание, что здесь появился кто-то еще, было слишком явным. И не потому, что я услышала (вряд ли эта девчонка обладает такими же способностями, как все эти люди), а потому, что что-то в глубине меня кричало об этом.       — Саске-кун! — и да, черт бы вас всех побрал, я оказалась права. Бегущая девушка с необычным цветом волос резко останавливается, добравшись до своей цели. Чего только не увидишь в этом мире…       — Сакура…       Я медленно поворачиваю голову в бок, чтобы разглядеть их обоих, и тут же проклинаю себя за этот необдуманный поступок: движение отозвалось ноющей болью, а видеть от этого я лучше, конечно же, не стала. Зато боковым зрением я заметила валяющиеся около меня чуть побитые очки! Аккуратным движением руки я осторожно надеваю их на себя, и пожалуйста — мир в новом цвете! Теперь я рада не только неожиданно вмешавшейся девушке, но и тому, что отныне я отчетливо вижу все. Вижу, что этот парень и эта девушка немного младше меня, и я зря называла первого мелким засранцем. Вижу, что эти двое в прошлом что-то значили друг для друга, и для розоволосой это переживать куда тяжелее. Никому из нас четверых от этого проще не стало (хотя насчет себя я готова даже поспорить), но действие молнии в ладони брюнета прекратилось, и мне захотелось облегченно выдохнуть. Хотя сделать это я не рискнула: кто его знает, вдруг он обернется и добьет прямо сейчас.       Смятение на лице девчонки, что-то понявшей для себя, было слишком очевидным. Но в миг возникшая уверенность впечатлила даже меня, и голос заговорившей не дрогнул:       — Я покину деревню Скрытого Листа и пойду с тобой!       — Как опрометчиво. Что, хочешь оказаться на моем месте? — зачем-то говорю я про себя, и это слышит Карин.       — На нашем месте, — недовольно поправляет она меня, и я почти улыбаюсь. Нашего места скоро может и не быть.       На протяжении всего времени боль в груди не утихала ни на секунду, но, привыкшая к ней, я вспомнила об этом только сейчас, когда все внутри как будто загорело адским огнем. Мне даже чуточку захотелось, чтобы все это, наконец, закончилось, однако отчаянное рвение выжить мысленно дало мне отменного пинка.       — Она… старый друг. Должно быть, она тоже любит его…       — Убей ее, и я приму твое предложение, — слово за слово, а час от часу не легче. Я недовольно морщусь, а только что сказанное Карин подливает масла в костер. Если она любит его так же сильно, как эта ненормальная, то сейчас настанет конец моим мучениям.       — Кто она? — спрашивает девушка, и уверенность ее медленно, но верно угасает. Она делает робкий шаг и достает нечто похожее… на нож.       Не убьет же?       Да нет, не сможет.       Кишка тонка.       — Член моей команды «Ястреб». Как видишь, она теперь бесполезна.       Я…       не бесполезна.       От обиды хотелось выть и орать. Противоречивые чувства не давали покоя, а затянувшееся молчание и замершая девчонка доводили до белого каления. Ну же, сделайте хоть что-нибудь, я не хочу этого больше терпеть.       Поднимаю взгляд и вижу перед собой изумрудного цвета глаза. От воздуха, пропитанного жалостью ко мне, появилось желание блевать. Если ты пришла сюда мне сочувствовать, то лучше уходи.       Но я говорю совсем иное.       Я говорю то, чего говорить совсем не хотела.       — Саске, не делай этого! — за меня слабо выкрикивает Карин, а я заворожено уставилась на то, как сзади колеблющейся девушки только что названный юноша заносит удар той самой молнией, которая недавно пронзила меня. Это было настолько быстро для моего понимания, что только что объявившийся и блокирующий его удар седовласый человек, показался мне каким-то великим волшебником, который умеет телепортироваться.       Ощущение, что я постепенно начинаю сходить с ума, не покидало, и чем дальше заходили события, тем меньше я сомневалась в этом. Какая-то необъяснимая магия, появление людей буквально из ниоткуда, молниеносная, чуждая для обычного человека реакция, такая же невероятная сила… Что происходит с этим миром? Что? Я не понимаю.       Мне уже приходилась сталкиваться с чем-то подобным — переселение души в чужое тело с целью ее сохранения и так далее, но именно с таким — никогда. Я не читала об этом народе в книгах запретной библиотеки, не слышала подобных сказок от родной бабушки, никаких мифов и прочих легенд в моей деревне не водилось.       — Все еще нет желания объяснить мне хоть что-нибудь? Или предпочитаешь валяться увальнем и ждать своей участи?       — Завались, воровка.       — Эта воровка, между прочим, пыталась спасти твою задницу, а ты и пальцем не повела, чтобы мне помочь.       — Свою, — твердо чеканит Карин и оказывается права. — Ты пыталась спасти свою задницу.       Не будь я в таком положении, я бы злорадно усмехнулась — говорить правду девчонка не стесняется. Но я, в общем-то, даже не озадачена этим. Да и кто будет доброжелательным, когда в его тело нагло врывается кто-то посторонний с грубыми попытками диктовать свои правила?       Карин.       Карин.       Карин.       Ну и как нам выбираться из этого дерьма? Я не обращалась к ней, но, кажется, она меня поняла. Готова поспорить, что она хоть немного, но задумалась над вопросом по поводу моего изгнания. Только надолго ли у нее получилось бы это сделать?       Отвлекаясь от раздумий и внутренних диалогов, я прислушиваюсь, надеясь, что в момент моей отрешенности атмосфера малость, ну хотя бы самую капельку, нормализовалась:       — Я терпеть не могу повторять. Но я скажу это в последний раз. Прекрати думать о мести!       Реакция юнца на просьбу в довольно приказном тоне не заставила себя долго ждать, и я бы даже злорадно оскалилась бы в любой другой ситуации, но именно в данный момент мои волосы начали вставать дыбом. Секундное непонимание Саске разом сменилось истерическим хохотом, которым, казалось, еще немного, и он захлебнется. Но к моему же огромнейшему сожалению (или все-таки невезению?) с парнем так ничего и не происходило. Лишь неожиданное веселье так же быстро превратилось в гневный шепот, который становился громче с каждым словом.       — Верни Итачи. И мою мать. И моего отца. И мой клан! Верни их всех! Тогда я прекращу!       Я могла бы постараться понять его чувства, понять его поступки, его боль. Но… уж такова моя сущность. После яростной тирады мне не захотелось ничего, кроме как проблеваться еще раз.       — Так наш бесстрашный мститель всех потерял? Как жаль, что ты не один такой, — злостно, совсем без малейшей доли сожаления, говорю я, и Карин меня слышит.       — Ты совсем не знаешь его, — недовольно шипит она, а я снова поражаюсь ее наивности.       — Мне совсем не надо знать его, чтобы понять, что к чему, дурочка, — зачем-то ласково говорю я, хотя на языке вертелось абсолютно иное ругательство: что-то вроде тупой идиотки или безмозглой курицы.       Несмотря на то, что мое состояние становится все хуже и хуже, и я даже стараюсь дышать осторожнее, чтобы не вызвать новую порцию невыносимой боли, многочисленные колкости и недовольства, рвущиеся наружу, в моей голове не прекращаются. Я чертовски зла и напугана одновременно. У меня нет сил, я нахожусь одной ногой в могиле и ничего, совсем ничего поделать с этим не могу. Мне хочется подняться и бежать, бежать, как можно быстрее, бежать так, чтобы меня никто никогда в жизни не смог догнать, но дыра в груди высасывает мои последние силы, высасывает эту самую жизнь, за которую я так стараюсь уцепиться всеми десятью тощими пальцами.       Это ужасно — чувствовать боль другого человека, когда твоей и так слишком много.       Это не моя рана, это не мое тело, но судьба хорошенько подшутила надо мной. И если я хочу остаться в нем, даже в таком и ни к чему не приспособленном, я должна бороться.       — Сакура, возьми эту девушку и уходи отсюда, — до меня доносится распоряжение, которое отдал человек, защитивший названную девицу.       Значит, и меня собираются защитить тоже? Значит, не все потеряно? Сосредоточенность на ранении постепенно рассасывается, и я пытаюсь взять себя в руки и избавиться от поневоле накатывающей ко мне радости. Крепкая хватка за выживание дана мне от рождения, и по-настоящему трудно представить, какое я сейчас испытываю облегчение несмотря на то, что ничего еще толком не решилось.       Вспотевшие ладошки с отросшими острыми ногтями сжимаю в кулак, закусываю губу, глубоко вдыхаю и тут же выдыхаю. Нужно перестать ликовать раньше времени — кто знает, может, сейчас этот неуравновешенный мальчишка всех разнесет?       — Поторопись, Сакура, — повторяет человек, наверняка являясь каким-то их руководителем, с которым мне очень хочется согласиться.       И на этот раз девушка не колеблется. Она поднимает мое хоть и костлявое, но наверняка не особо легкое тело, будто бы оно ничего не весит. И прыгает. Прыгает так высоко и быстро, что я не успеваю открыть рот для того, чтобы закричать. И в этот момент непонятно мне было, от чего хотелось кричать сильнее: от боли, ударившей в грудь с новой силой, или от страха, вцепившегося в меня грязными липкими лапами.       Несмотря на то, что тот черноволосый парень сказал, что я член его команды, я все еще не уверена, на чей именно я стороне. Но все же я удивляюсь осторожности девчонки — так аккуратно она меня уложила. Я не помню, говорили ли они что-то про допрос или мне в предобморочном состоянии показалось, однако… как мне в случае этого доказать, что я ничего не знаю? И отчего-то мне кажется, что Карин не захочет мне помочь и в этот раз.       — Правильно. Пусть тебя пытают, — тут же вмешивается она и злорадно хихикает. Так эта противная еще и слышит о том, что я думаю?       — Помнится, недавно ты говорила о «нас»? Уж поверь мне, больно будет нам обеим.       Я резко дергаюсь, когда в глаза ударяет светло-зеленое свечение, которое… идет из ладоней Сакуры. Этот мир не перестает меня удивлять, и я не думаю, что это лучшая его сторона, потому как, видимо, убивать тут — дело обыденное. Я хотела ударить ее, вцепиться в ее руки, расцарапать кожу отросшими грязными ногтями и, если придется, схватить за копну розовых волос — в общем, сделать все, чтобы она остановилась. Но я не сделала ничего. Внутренней панике не дает разрастаться неожиданно плавное облегчение в груди, там, где зияет рваная рана. Или зияла. Неприятная щекотка охватила пораженную область, и я буквально почувствовала, как поврежденные ткани моего тела начинают срастаться.       Так она кто-то вроде… кто-то вроде медика?       На какое-то время мне показалось, что она хочет убить меня, но теперь, когда мне стало намного легче, появилось небольшое желание ее отблагодарить.       — Т.. ты… — попытка заговорить не увенчалась успехом, и эта попытка была совсем не моя.       — Тебе пока нельзя разговаривать! Я почти закончила, — голос ее был твердый, почти стальной, но под конец фразы он дрогнул, и я посмотрела ей в глаза.       То, что я увидела, меня не тронуло, чего не скажешь о Карин, которая заметила это раньше меня. Сидевшая на коленях, сгорбившаяся в спине и с лезущими в глаза волосами Сакура лечила меня и беззвучно плакала. Слезы катились по щекам градом, а мне стало не по себе оттого, что до такого состояния ее довел какой-то зазнавшийся мальчишка.       Ты враг…       Я не хочу знать ничего о твоих мыслях и чувствах.       Поэтому пожалуйста… пожалуйста, не грусти и не плачь.       Черт побери…       Карин не выдерживает, и против моей воли и на моих глазах появилась соленая, неприятная влага. Такого не будет, когда я окончательно вытесню ее из этого тела, а сейчас, противостоя невыносимой слабости и периодическим помутнениям, мне нужно самостоятельно хотя бы поднять его, без помощи настоящей хозяйки.       Оперевшись обветренными ладонями о камень, я тяжело вздыхаю, понимая, что вылечили меня далеко не до конца. Меня вылечили так, чтобы я смогла выжить, но не смогла сбежать, и мне это очень не нравится. Дотронувшись пальцами до практически исцеленного места, я только удостоверилась в своей правоте. Меня не хотят отпускать просто так, я им нужна, и это немного напрягало. Не так сильно, как было минут двадцать назад, но допускать своего пленения ой как не хотелось. Я не знаю, что натворила Карин в прошлом, не знаю, какой информации они хотят от меня, и не знаю, что со мной будет впоследствии.       Розоволосая девушка встает с колен, смахивая с себя слезы и в один момент становясь абсолютно серьезной.       И прыгает куда-то вниз.       — Куда ты собралась? — слишком поздно спрашиваю я, сама пока не понимая для чего.       И вдруг до меня доходит — это ведь мой шанс.       Мой, черт возьми, единственный шанс, который я не могу упустить!       Я, опираясь на холодный, шершавый борт моста, поднимаюсь слишком быстро и так же по скорости падаю на колени обратно, расшибая их в кровь и тихонечко завывая от боли. Черные чулки порвались, и мне от злости хочется их сорвать и выкинуть куда подальше. Но вместо этого я предпринимаю еще одну попытку, совсем не учась на прошлых ошибках. На этот раз, когда у меня потемнело в глазах, я успела удержаться за ограду, шаркнувшись об нее только лбом.       Мне пришлось потрудиться, чтобы поднять мой черный, валяющийся на земле плащ, чтобы надень его и накинуть капюшон. Красный слишком бросается в глаза, особенно если это цвет твоих волос.       Страшнее мне сейчас было пуще прежнего: у меня была надежда на спасение, и я чертовски боялась, что ее могут растоптать. Я переходила от шага к бегу и обратно, я не справлялась с равновесием и падала, пачкая кровавые колени в грязи, я, не привыкшая к чужому телу, запиналась за собственную ногу… но не сдавалась.       Я не имею права сдаться.       Мне дали очередную возможность выжить, и я просто обязана это сделать.       Хотя бы на этот раз.