Vicious soul

— Мор, слушай, вы достали со своими розыгрышами! Это когда-нибудь закончится? — в полупустой кабинет залетела Кара с почему-то коричневыми губами. Я недоуменно уставилась на нее, оторвавшись от книги. — Счет тринадцать-четырнадцать, пока в его пользу. А что с губами? Помада въелась? — Поднимай до пятнадцати, этот серебристый придурок тебе в чай пищевого красителя вылил, — буркнула Кара, пытаясь найти в сумке антисептик. — Зато больше не будешь брать мой чай, — я была по-прежнему невозмутима. Старый добрый розыгрыш, даже я как-то раз на это попалась и ходила с губами винного цвета. — Иди ты, — заворчала сестра, вытирая рот спиртовым антисептиком. — Я с таким разнообразием уже из комнаты выходить боюсь. — Да ладно, в школе было то же самое, пора привыкать. Смешно же выходило, в конце-концов. — Да? Я, вообще-то, думала, что вы в школе наиграетесь, — Кара развела руками. — И нет, Моргана, это было не смешно. Не смешно, когда на учительницу из воздуха упало чучело крокодила, не смешно, когда ты проломила потолок, не смешно, когда Максимофф опрокинул новогоднюю ёлку и не смешно, когда ты подвесила сковородку над дверью, заставив ее бить всех, кто зайдет. — Ну, со сковородкой это была месть. — Да что ты? Дай угадаю, месть не включала в себя массовое избиение народа. — Питеру в итоге все-таки досталось, все было не зря, так что я молодец. И остальные, в принципе, тоже заслужили профилактический подзатыльник. — Да ты прямо великий стратег, — съязвила сестра, стерев, наконец, краситель с губ.       Я только засмеялась и вышла из кабинета, хлопнув дверью. Да уж, все действительно не всегда идет по плану, розыгрыши это доказывали.       Последние пара недель прошли ну очень насыщенно. Во-первых, я постаралась наладить общение со всем, с кем можно было, как с нашими бравыми спасителями мира, так и с мелкими детьми. С последними было проще и у меня даже образовалась своя маленькая компания, с которой я возилась. Детей я все-таки любила. Еще я продолжила учиться, в некоторых моментах наверстывая школьную программу. Уроки здесь были интересные, подискутировать можно было, одно удовольствие. Разнообразило мое существование также то, что Питер от скуки как-то раз решил мне ботинки к полу приклеить, и началась война. Разыгрывали мы друг друга, как могли. На меня с утра лилась холодная вода, Питер два дня пытался смыть розовый оттенок с волос, я получила синьку за шиворот, он чинил свой плеер, короче, отрывались мы по полной. Правда, иногда нам все же попадало, когда что-нибудь шло не по плану и получался небольшой пиздец. Прямо вот как сейчас.       Впрочем, на недовольства Кары мне было решительно все равно, я больше обращала внимание на младшую сестру. У нее жизнь складывалась как нельзя лучше. Оно и ясно, Зефирка всегда была очень дружелюбной, общительной, нежной и женственной. Хотя временами она и казалась мне наивной и глуповатой, Лотта довольно хорошо ладила с людьми и преподавателями, все делала в срок и никогда не поднимала шума. Так всегда было. Тихий, нежный, вежливый и удобный ребенок. Она мне нравилась куда больше, чем Кара. Шарлотта умела понимать людей, утешать их, частенько давала дельные советы и обладала исцеляющими способностями во всех смыслах. Словом, она была полной моей противоположностью. Да и Каре тоже. Мы всегда были будто на разных углах треугольника, слишком разные для сестер. А я еще и внешне не была похожа ни на родителей, ни на сестриц. Что послужило поводом для того, чтобы соседские дети и одноклассники почти всерьез считали, что меня подкинули. Оптимизма в характер это, конечно же, не добавляло. — Мора, твой опять сбежал, — рядом со мной незаметно оказалась Шарлотта. Я мысленно хлопнула себя по лбу, вспомнив, что скоро урок. Надо было побыстрее взять в комнате книги и бежать в кабинет. — А? — я рассеянно глянула на привычно уже растрепанную сестру. Ее непослушные кудри никогда не заплетались в прическу. Шарлотта улыбнулась и открыла висевшую на плече сумку. Оттуда послышалось фырчание, а затем показалась рыже-белая мордочка. — Черт, Пан! Я совсем замоталась с утра, — я вздохнула и выудила из сумки сестры юркого горностая. Да уж, у кого кошка, у кого собака, а у меня — горностай. Впрочем, нечему удивляться, Кара вообще держит ежа. Правда, он у неё постоянно под кроватью. — Ты бы кормила его почаще, — сестра засмеялась. Я фыркнула. — Да, его накормишь. Ненасытная рожа. Но, возможно, я опоздаю, только верну его на место, — я усмехнулась и кивнула вслед сестре, которая угукнула и поспешила на урок. В пару шагов дойдя до комнаты, я отперла ее.       Честно говоря, я не сразу поняла, куда попала. Вся комната была одного цвета. Серебристого. Из-за скотча, в основном, которым было обклеено решительно все. Так, понятно. Видимо, моя последняя шутка с дикими воплями вместо нормального рингтона на телефоне сработала, как надо, и мне решили отомстить. Вздохнув, я отпустила горностая, который принялся грызть ближайший край скотча и недовольно свистеть. В принципе, он идеально повторял мое состояние. Мы вообще с Паном за пару лет стали единым целым. Он стал агрессивным и недоверчивым, а я постепенно становилась более юркой, быстрой и ловкой. Короче, повторяли лучшие черты друг друга, и пофиг, что я мутант, а он — горностай. Дружба у нас была крепкая. Иногда он даже кусал тех, кем я была недовольна, приносил мне потерянные вещи или находил людей по запаху.       Скептически оглядев комнату, я создала в руке нож. Простые предметы было проще материализовать, они отнимали мало энергии. А тут был просто заточенный кусок железа. Подняв нож в воздух, я запустила его в вольный полет по комнате.Иногда я, конечно, могла оттолкнуть от себя и обычные предметы, когда злилась, но полноценно управлять получалось только тем, что я создала сама. Когда лезвие совершило очередной пируэт, разрезая скотч, я на всякий случай пригнулась, стараясь не терять концентрации. Мое управление своими же творениями слегка хромало. Ну, как «хромало». Парализовано на обе ноги. Однако, скотч я разрезать и отодрать от поверхностей все же смогла, и первым делом распахнула окно, обозревая поляну под окном недобрым взглядом и мысленно обещая прибить одного серебристого придурка. В голове медленно клеился план. План, для которого мне нужны были нитки и мои чрезвычайно ловкие пальцы.

***

— …И таким образом, мелкие, мы получаем бумажную лягушку, — я завернула последний краешек бумаги и гордо продемонстрировала своё творение. — Ква-ква.       Дети, посмотрев на сие произведение искусства, в голос расхохотались. Все-таки не зря я черным маркером пририсовала глаза, уж очень забавной получилась лягушка. Ребята же, отсмеявшись, поступили со своими бумажными фигурками точно так же. За моё короткое время пребывания у нас сколотилась неплохая компания, объединенная некоторыми интересами. Книгами, фильмами, играми и разными занятиями. Чему-то детей учила я, чему-то — они меня. Так, например, один мальчуган, которому всего-то было тринадцать, учил меня рисовать. Точнее, как. Рисовать я и так немножко умела, Питер научил ещё в школе. А сейчас просто старалась совершенствовать навык. — Лягушачья армия готова. Предлагаю захватить с её помощью мир, — один из мальчиков со всей серьезностью уставился на лягушек, смахнув с лица черные локоны волос. Остальные снова прыснули со смеху. — Обязательно, а вот это у нас будет фельдмаршал, — я положила свою лягушку «во главу» войска. — А сражаться будем…против него, во! — рыжая девочка лет эдак десяти сняла с плеча горностая и посадила на траву. На удивление, Пан совсем не был против такого обращения и очень даже любил детей, забираясь к ним на плечи, в карманы толстовок и капюшоны. И вылезал оттуда чаще всего с чем-нибудь съедобным в зубах. — Классная идея, мне нравится. Молодец, Мел, — я потрепала девочку по рыжей голове, попутно вытащив из ее волос пару листьев и веток. Горностай, будто поняв суть игры, начал наворачивать круги вокруг лягушек. — А еще мы можем… — Можем свистнуть отсюда и дать взрослым поговорить, — Максимофф, как обычно, появился из ниоткуда и обломал всю малину своим недовольным лицом. Что, получил фашист гранату? Я старалась, я очень долго привязывала все, что было в комнате, к дверной ручке. На моем лице застыло выражение неописуемой гордости. — О-о-о, ну все, веселье закончилось, — разочарованно протянул мальчик с кошачьими ушками и вечно хитрым взглядом желто-зеленых глаз. Я вздохнула и погладила ребенка по спине. — Ничего, бегите, вечером наверстаем. — А сказку расскажешь? — на мне повисла худенькая девчушка в шапке, которая, казалось, вообще никогда с головы этого чудного ребенка не пропадала. — Расскажу, Ронни, расскажу, — я усмехнулась, заправила девочке за ухо светлую прядку волос с фиолетовым отливом и поставила обратно на траву. Немного пошушукавшись, дети убежали. Кто своим ходом, кто растворился в тени. — Так вот теперь вернемся к делу. Какого хрена я захожу в комнату, а у меня с полок и стен слетает все, что было? — Питер, убедившись, что дети ушли, уставился на меня недовольным взглядом. — Ну так дверь надо нежнее открывать, аккуратнее, как будто с девственницей дело имеешь, а не заваливаться туда чуть ли не с ноги, — я хмыкнула, не без удовольствия отметив заалевшие кончики ушей Ртути. — К слову, мне мороки было больше, думаешь, легко скотч отдирать со всех поверхностей? — Ну, я увлекся. — Вот я тоже увлеклась, теперь страдай и мучайся, прям как я, — я фыркнула и встав с земли, бодрым шагом направилась в школу. Честно говоря, это соревнование надо было уже заканчивать, надоело ждать подлянок отовсюду. Да и полугодие скоро заканчивается. Конечно, это была не совсем обычная школа, но все-таки контрольные были, и завалить их совсем не хотелось. — Ой, да ладно, ну чего ты из-за скотча взъелась, давай, остынь, — в следующую секунду я почувствовала, как меня толкают в бассейн.

***

— Слушай, ну ты молодец, конечно. — Да ну я ж не знал, что там глубоко. И что там водоросли… — Не знал он. Зато о том, что на ней куча железа — знал. Головой думать надо, а не людей топить. — Я больше так не буду. — Мне кажется, что эта отговорка не совсем здесь уместна.       Вымученно застонав, я приоткрыла глаза, всё-таки давая понять, что я все слышу. Ртуть, судя по всему, вовремя испарился, судя по хлопку двери, а меня уложила обратно Шарлотта, стоявшая с самым тревожным видом. Где-то возле дверей я почувствовала энергию своих мелких. Подслушивают, значит. — Я…— вздохнув, я посмотрела на мокрый и испачканный костюм из бархата. — Я его убью. — Ну, еще не все так плохо…— прикинула Лотта, окинув взглядом остатки одежды. — А что тут можно сделать? Тут уже все. А еще я потеряла пару колец, — я быстро пересчитала количество железок на кистях. Собственно, не считая участия в этом Питера, все произошло из-за железа. Когда я попала в воду, все то, что на мне было надето, потянуло мою тушку ко дну. А потом из-за ледяной воды случилась сильная судорога в ноге, вот и потеряла сознание. Приятного, конечно, было мало. — Главное, что ты цела. А то бы захлебнулась со своими побрякушками. Сто раз говорила, что ты похожа на ходячий цыганский магазин, — со стороны дверей раздался строгий голос. В мозг ударила ровная, монотонная энергия. — Кара, солнышко, дематериализуйся нахрен отсюда, будь добра, — я натянула на лицо самую дружелюбную улыбку из всех возможных. Стеб насчет имиджа меня всегда раздражал до невозможности. Сестра лишь хмыкнула и хлопнула дверью. В тот же момент раздался звонок на урок. — Мор, я тоже тогда пойду, ты лежи, отдыхай, — Лотта погладила меня по руке. Я кивнула ей и подгребла себе в обьятия подушку. Все равно ужасно хотелось спать. Но перед тем, как уснуть на ближайшие полдня, я решила чиркнуть пару строк в свой дневник.       Мои тетради-дневники, на самом деле, были самым ценным из всего, что у меня имелось. В них я вклеивала письма, открытки, наклейки, записывала все, что со мной происходило. Где-то записи были осмысленные, внятные, читались легко. Некоторые были более сумбурными, некоторые и вовсе нельзя было разобрать. Точнее, почерк с горем пополам понять было можно, но вот ход мыслей — нет. Такие записи обычно появлялись во время моих истерик или стресса, а потому мысли были совершенно отрывочными. Еще у меня рядышком в альбоме хранились фотографии. Там была я, еще пока нормальной внешности, только волосы осветлила. Были мы с лучшей подругой, где на очередной тусовке мы расписывали друг другу красками лицо. Кадр, где я в плед завернулась и сижу на пляже, до жути довольная и счастливая, аж морда трескается. Фотографии сестер, друзей. В самом конце альбома хранилась особо ценная фотография. На ней были изображены мы с сестрами. Нам тогда было еще лет десять, не больше. Рядом стоял улыбавшийся маленький мальчик и высокая женщина с каштановыми волосами и ласковой улыбкой на губах. Позади нас виднелись аттракционы.       Мама погибла спустя неделю после того, как была сделана эта фотография. Маленький брат — в свой день рождения, полгода спустя. Ему было шесть с половиной. Вся жизнь была впереди у этого мальчишки. На тот момент я представляла себе, как мы все вместе вырастем и будем эдакой боевой командой, один за всех и все за одного. Что у нас будет большая и дружная семья. Но не сложилось. Мама разбилась в аварии. Из-за меня. В одну из наших очередных ссор, я убежала из дома. Дура малолетняя. А мама поехала меня искать. Я слишком хотела, чтобы она меня не нашла. У брата остановилось сердце. Из-за меня. Мои силы сработали слишком не вовремя. А дальше все сломалось само. Отец все чаще стал пропадать в командировках, потом нашел себе новую жену. Я после смерти брата бросила учебу и уехала на три года в родной Уэльс. Вернулась только ради аттестата. Так и получилось, что мы с сестрами выросли совсем разными. В общем, мечты о счастливой семье я добровольно закопала и старалась вообще об этом не думать. Все равно я не создана для этого. Со своей-то мутацией.       С невеселыми воспоминаниями я полезла в прикроватную тумбочку. Альбом нашелся быстро, потрепанная тетрадь тоже. Выудив из верхнего ящика блестящие черные чернила в стеклянном флаконе и синее перо с серебряным наконечником, я устроилась поудобнее. Привычка писать перьевыми ручками у меня была давно. Почерк так получался красивее, да и сам процесс мне нравился. В предвкушении, я обмакнула металлический кончик в чернила, открыла тетрадь. И замерла.       Страницы были порваны. Все. Порваны совершенно умышленно, судя по аккуратно уложенным в обложку клочкам бумаги. Теперь ни одну запись нельзя было нормально разобрать. Все было перемешанно. Наклейки, отрывки из писем, песен, цитаты, стихи, все мои воспоминания. Все это было уничтожено. С кончика пера соскользнула черная капля. Руки начинали трястись, ровно как и все предметы в комнате. У меня было только одно предположение насчет того, кто мог это сделать. Схватив тетрадь, я вылетела из комнаты, тут же свернув к соседней. Удачно нас поселили, ничего не скажешь.       Перед тем, как открыть дверь путем её выбивания ногой, я все же притормозила и глубоко вздохнув, постучала. Ну, как «постучала». Кулаком ударила с размаху. Учитывая «перчатки» из колец, звук получился весьма внушительный. — Сам дверь откроешь, или мне помочь? — от злости мой голос резко сменил тональность на шипение тайпана. За дверью не послышалось ни малейшего шороха. Если Максимофф решил прикинуться ветошью, что, кстати, весьма благоразумно, то ему следовало бы хотя бы из комнаты слинять. Его энергию я чувствовала даже сквозь стену и судя по всему, он нехило нервничал. — Пьетро, я считаю до трех, — я специально исковеркала его имя, так как знала, что он этого терпеть не может. Вскоре, замок начал открываться, а через мгновение дверь была открыта. — О, Мор, привет! А я тут мороженое достал, будешь? — Ртуть, видимо, решил, что морально прикинуться ветошью — все-таки очень хорошая идея. Мне так не казалось, потому что если бы я обладала способностью сжигать людей взглядом, то парень бы уже превратился в невразумительную горку пепла и был развеян по ветру. Но нет, чуда не случилось, он все еще был цел. — Это. Что. Такое? — отчеканила я едва ли не по буквам, достав из-за спины остатки тетради. Меня трясло от обиды. Злобы. Я же никогда ничего с его вещами серьезного не делала. Руки так некстати оплела черная дымка. Черная наглухо, без всяких проблесков света. Плохой знак. — А, это. Макулатуру твою перебрал в отместку за то, что по твоей милости я целый час убирал комнату, — с совершенно невинным видом выдал парень. Я снова глубоко вздохнула, пытаясь успокоить в себе желание надолго лишить Питера сознания и возможно, здравого рассудка. Хорошо, что перьевую ручку с собой не взяла, иначе мой список предметов для убийства людей пополнился бы на один пункт. — Кто тебе дал право уничтожать мои, мать твою, вещи?! Это был мой дневник! Один! За все мои двенадцать лет жизни! Я твои вещи когда-нибудь ломала?! — я сжала в руках тетрадь до побеления костяшек, а затем швырнула куда-то вглубь комнаты. Все предметы, что там были, начали трястись и трескаться. Работавший игровой автомат за спиной Ртути начал глючить и вскоре, издав вымученный писк, отключился. Или перегорел. — Ну…не ломала, ладно, — парень вздохнул, уперевшись взглядом в потолок. — И я еще не говорю про то, что ты меня столкнул в воду. Блеск, Максимофф, одна идея лучше другой, день удался, — фыркнула я, злобно уставившись на Ртуть, который, казалось, вообще вины не чувствовал, хотя тут бы впору задабривать меня фурой еды и еще тележкой с самоцветами. — Здесь я, между прочим, не виноват, я не знал, что бассейн глубокий, — парень фыркнул в ответ. — Но ладно, чуть-чуть ошибся, признаю.       Я выдохнула. Гнев сменялся спокойной злобой. Именно тем чувством, которое я испытывала наиболее часто и которое приносило большие проблемы окружающим. Как часто говорила Лотта — «уж лучше бы ты тут все разнесла, а то пугаешь».Разносила я что-либо редко, а вот люди после моих вспышек гнева часто оставались покалеченными. — Ошибся? Серьезно? Да чтоб у тебя все кассеты сломались, когда ты в следующий раз «ошибешься», — почти выплюнула я, моментально перетянув к себе часть чужой энергии и заменив это все своей, отрицательной, — А хочешь узнать, на что реально похожа ошибка — глянь в зеркало. Или можешь спросить у своего отца, который весьма мудро сделал, что бросил такого идиота, как ты.       Выдав эту тираду, я захлопнула дверь почти перед носом у парня и пока он не успел её открыть, перекинулась в кречета. В этом облике я отправилась на чердак, постаравшись не попасться сёстрам на глаза. Мне нужно было где-то передохнуть. Одной.       Чердак я облюбовала почти сразу. Высоко, далеко от людей, шикарный вид и звукоизоляция. И в эту чудесную комнату я принялась таскать всё, что плохо лежало, таким образом «обустраивая» новую обитель. Судя по тому, что никто ничего мне не сказал, чердак не был никому нужен. И вот таким образом за неделю тут появились подушки, пледы, световые гирлянды, ловцы снов, несколько пучков трав и перьев, книги и, что самое главное, диван. На который я и упала, достав зажигалку и пачку виноградных сигарет. На душе было более чем паршиво, то есть — никак. Я просто не чувствовала ничего, раз за разом прокручивая в голове ситуацию и пытаясь воссоздать хоть какие-то эмоции, чтобы не скатиться в апатию. Постепенно, внутри снова закипало раздражение. В основном, по той причине, что кто-то мало того, что не видел границ, так еще и вину признавать не хотел. Хотя следовало бы. Из-за дневника, конечно, тоже было обидно. Больше всего из-за тех редких светлых воспоминаний, что были там красочно описаны. Их я ценила больше всего.       На самом деле, с чувствами у меня была проблема — почти полное их отсутствие. Меня иногда даже несколько пугала собственная бессердечность. Я до сих пор помнила, что на новость о смерти матери я среагировала спокойно. Я не плакала ни до похорон, ни на них, ни после. Только раз в год являлась на могилу и клала туда цветы. Хотя мне казалось, что мать я люблю. И брата тоже. А когда они умерли — я не чувствовала ни грусти, ни горя. Ничего, что чувствуют нормальные люди, потеряв близкого человека. И точно так же было с другими чувствами. Ни радости. Ни веселья. Ничего. Положительные эмоции я даже не осознавала. Лишь иногда появлялись какие-то понятные мне проблески позитива, или гнев, ненависть. Последнее я чувствовала чаще. Иногда случались срывы, во время которых я, чаще всего, вообще не помнила, что чувствовала и что делала. К злобе я уже привыкла, почти срослась с нею так, что уже и не замечала свое раздражение или неприязнь в чей-то адрес. Моя лучшая подруга иногда так и называла меня — «эмоционально глухое злобное бревнышко». Ласково, зато правдиво. Я полагала, что это просто моя сила действует на меня так. Даже немного иронично, учитывая тот факт, что мои силы как раз питаются энергией от чужих эмоций. Видимо, за неимением своего используем чужое. Но теми теми крупицами воспоминаний, в которых я действительно чувствовала что-то хорошее, я просто невероятно дорожила и записывала всё в мельчайших подробностях. А тут один идиот взял все, да и уничтожил. Огромное спасибо, а я ведь лучшим другом его считала. — Мне просто фантастически везет на придурков, — я выдохнула дым куда-то в потолок, устало потерев переносицу. — Сама выглядишь как придурок, вот и тянешь подобных.       Фыркнув, я отвернулась. Только старшей сестры мне сейчас не хватало, для полного восторга. Уйдите от меня, княжна в печали. — Сделай милость, иди на урок, мне не до твоих лекций. Я сама со всем разберусь. — А это не лекция, это объективный факт. Подобное притягивает подобное, — сестра поправила очки и грохнулась на кресло, стоявшее напротив. — Ты посмотри на себя, как ты выглядишь вообще? — Как я выгляжу? — я недоуменно уставилась на сестру, а затем на металлические носки ботинок. Кара закатила глаза. — Как каменная статуя, которая только что с рокерской тусовки. Нормально одеваться попробуй, не ломать людям руки за попытки тебя обнять, улыбаться иногда, и народ к тебе потянется, — сьязвила она, закинув ногу на ногу. Я сложила руки на груди. — Это вообще не влияет на популярность в обществе. В школе все было нормально и никто не пытался меня трогать. — В школе каждый второй бил каждого первого, тут слегка другая обстановка, — сестра фыркнула, — так что твой внешний вид очень даже влияет на количество твоих знакомых. — Спорим, что нет? — я оживилась и протянула ей руку. Мне слишком необходимо было отвлечься, а спорить я всегда любила. Козерог же, рога на месте, все дела. — Спорим. Но одно условие — будешь выполнять все советы, которые я буду давать, — Кара кивнула и пожала мою руку. — Очень интересный способ затащить меня в рабство.