Vicious soul

— Доброе утро, звездный свет, земля говорит «здравствуй»! — Господи… — Внимаю тебе, радость моя, давай, вставай, открывай моргалки и попиздовали веселиться, — тормошила меня за ногу Хлоя. Я же просто старалась не подавать признаков жизни, не тратить энергию и желательно, даже не дышать, настольно мне было хреново. Голова страшно болела, есть хотелось, как не в себя, так еще и слабость с тошнотой. Сколько ж я вчера выпила-то. Вроде и ром не палёный был, и портвейн неплохой, уж точно должна была проснуться пораньше. Вставала я обычно ночью, а сейчас было светло и к сожалению, не от присутствия Хлои. Надо бы прояснить… — А который час вообще?.. — Восемь утра. — Нормально, — отмахнулась я, отвернувшись к стене. На самом деле, нет, не нормально, я в это время ложусь спать. Удивительно, как я могла выспаться до отвала за каких-то четыре часа после того, как вечеринка закончилась. — Восемь утра второго января. — Чего?! — я едва не подскочила на кровати, — Это как так? — Ну вот так, — хмыкнула Левернс, поставив, судя по звуку, что-то на стол, — Что ты последнее запомнила? — Ну, я поговорила с Питером, пошла к тебе, и всё, — не стала хитрить я. Час от часу не легче. Как можно было вырубиться на целые сутки и даже ничего не запомнить. Точнее, был у меня один вариант, но он мне не нравился. — О, кстати, про нашего шустрика. Раз уж тебе отшибло голову, напомню — ты обещала мне с ним поговорить, а иначе…— заговорщическим тоном начала Хлоя, но я её перебила. — «Иначе». Не пойду я опять к нему. — А иначе ты следующие два месяца не ешь мяса, носишь только жёлтое и переезжаешь жить в отдельную комнату. — …Садизм, Хлоя — это плохо. Брать с меня пример — это плохо. Брать пример с моих близких родственников — вообще смертный грех, — буркнула я, недовольно глядя на подругу. Вот же овенская натура — как упрется в какую-нибудь проблему своими рогами, так и прёт до тех пор, пока все не разрешится. И ведь хрен переспоришь. Даже если Хлоя лишилась бы рук, ног и рта, она бы всё равно нашла способ как-нибудь отстоять свою позицию. За это я её очень уважала. — Да-да, я очень тебя слушаю, — широко улыбнулась девушка, и потрепав меня по голове, направилась к выходу, — Давай, приводи себя в порядок, и валяй ртом с людьми разговаривать. И не залеживайся!       Возражения мои прервал громкий хлопок двери. Вздохнув, я поплотнее закуталась в одеяло и с кислым выражением лица посмотрела на рабочий стол. На подоконнике в своем «гнезде» самозабвенно дрых горностай, а рядом, на краю стола, стояло то, что я услышала и почуяла еще с момента пробуждения. Во-первых, большая кружка кофе. Принюхавшись, я поняла, что это мой любимый раф, еще и с ореховым сиропом. Рядом стояла тарелка с куском мясного пирога. Видимо, что-то всё же осталось от новогодней кухни, а может, Хлоя с утра заморочилась. Хотя, выпечку она делать не любит, но в конце-концов, кто, если не она. Я смотрела на еду. Еда смотрела на меня. Искра, буря, кушать хочется.       Хоть мне и хотелось соблюсти правила приличия, этикет и всё прочее, но животный, а точнее, птичий голод пересилил, и вскоре я, сидя прямо на кровати, жадно поглощала еду, пытаясь не выронить чертовски горячий пирог из пальцев. На фоне общей утомленности, этот перекус казался мне самым вкусным из того, что я когда-либо ела. К тому же, в пироге мяса было от души, что значительно прибавило во мне сил. В конце-концов, будучи птицей, мне нужно было больше мяса, чем овощей. В школе я даже сырым не брезговала, но чаще всего, когда не находилась в человеческом обличии. На меня бы слишком странно смотрели, если бы на журнальном столике стояла, например, бутылка с человеческой кровью. Впрочем, её я употребляла нечасто, только если действительно было нужно железо в организме.       Кофе я в себя опрокинула почти залпом, несмотря на божественный вкус. Слишком уж я проголодалась. Зато теперь чувствовала себя более-менее сытой, от чего довольно заурчала и потянулась, разминая тело. За окном послышался легкий шум, и я оглянулась. Как оказалось, начал моросить легкий дождь. Конечно, и без него погода была не лучшей: сыро, мокро, еще и ветер. Даже во двор не высунешься толком. А впрочем, даже там меня бы сестра достала, с её-то фантастическим характером. Кстати, о ней… Меня слишком интересовало, что вчера произошло. Как ни крути, я не верила, что могла просто много выпить и уснуть на сутки. Со мной такого не бывает, даже с учетом легкого трудоголизма. Я и в школе работала, как проклятая, и ничего, не выключалась же. Правда, в те счастливые времена меня насильно тащил спать Максимофф, который каждый раз читал мне нотации по поводу хотя бы относительно здорового образа жизни. Что-то вроде «родная, ты, конечно, можешь курить и заливать стол эпоксидной смолой, но только поешь и поспи». Заботливый мой. И всё-таки, даже без него я не могла так надолго выпасть из жизни. Однако, попытки что-то вспомнить человеческим путем к успеху не привели. Точнее, как, я частично помнила образы, которые мне снились. Я помнила скованность, темноту, помнила невероятное тепло потом. Помнила крепкие руки, которые меня обнимали, гладили по голове. И это даже во сне было так успокаивающе, что я позволила себе расслабиться и ничего не делать. Обычно я пыталась проснуться, когда осознавала, что сплю, даже если сон был хороший. Как-то раз мне приснился большой сад, цветы и щебетание птиц. Я поняла, что это не реальность, но решила не просыпаться, слишком уж все хорошо было. А потом идиллия обернулась очередным кошмаром — растения засохли, увяли, теплицу заливало кровью. Все вокруг было жухлым, мерзким, и только когда я начала задыхаться в приступе кашля, с моих губ срывались яркие и свежие соцветия, лепестки, которые падали в лужи крови. Был ещё сон, в котором я играла с красивыми драгоценными камнями. А потом они начали впиваться мне в кожу острыми гранями, прорастать в тело, сопровождая это всё страшной болью. Кахолонг заменил кости, алый гранат стал кровью. Даже глаза и те окаменели, превратившись в два куска мориона. Зрелище было пугающе-красивое, но болезненное. И тогда уже я не могла проснуться, пришлось «терпеть» до конца, прямо до звонка будильника. Но в этот раз, к счастью, всё обошлось.       Проблему я решила разруливать всеми доступными способами. Отставив пустую кружку в сторону, я подтянула к себе колени, и оперевшись спиной о стену, закрыла глаза. Стоять в таком состоянии я ещё не научилась, так что предпочитала косить под спящую. Глубоко вдохнув, я будто провалилась «в себя». Точнее, в своё сознание. Здесь я могла как смотреть свои воспоминания, так и создавать весьма правдоподобные иллюзии, дабы сводить людей с ума. В общем-то, как таковых законов в этом подпространстве не было — что хочешь, то и воротишь, если воображение потянет. Пока что, от общего премерзкого состояния, все иллюзии слегка размывались, даже простейший пол, созданный мной под ногами, временами дрожал и исчезал кусками. С интерфейсом воспоминаний я так и вовсе решила не заморачиваться — огромный сенсорный экран с чем-то вроде галереи. Вздохнув, я начала один за одним проматывать воспоминания. Разговор с Питером, Хлоя, остаток игры, спор…все было вполне прилично, если не брать в расчет моего отсутствующего выражения лица. Однако, вскоре я дошла до подготовки ко сну. Три часа ночи, я сонная, морально убитая в очередной раз, ещё и слегка пьяная. И еще тогда я почувствовала, что в комнате кто-то есть, после чего, на всякий случай, обернулась птицей. А потом…потом было жжение, боль и темнота. А ещё было тесно, ужасно тесно и душно. Дальше воспоминания шли в форме таких же ситуативных образов, однако, я была готова поклясться, что слышала голос Питера. Да и прикосновения теперь казались знакомыми. И каким боком он тут заделался…в голову закралась нехорошая мысль о том, что именно Ртуть мог что-то со мной сделать, но вот что конкретно — я не понимала. Некстати вспомнилось ощущение связанности и уколы в грудную клетку и кажется, шею. Кто-то не очень умный, видимо, сначала не знал, как делают уколы птицам, а потом погуглил.       Вынырнув из воспоминаний, я пришла в себя, встрепенувшись и сбросив остатки сонливости. Первым делом я принялась лихорадочно исследовать шею и грудь, упорно надеясь на то, что я вырубилась от недосыпа, алкоголя, переедания, порчи, парада планет, мертвых духов, восставших из преисподней. Идея, увы, не подтвердилась, поскольку я нащупала следы от укола. И не одного. Теперь уже я обреченно закрыла глаза, потерев переносицу и тяжело вздохнув. Лежавшие на подоконнике сциллы, которыми я любовалась, пока ела, уже вовсе не радовали. Итак, что я имею. Полную потерю памяти, кто-то появлялся в моей комнате половину месяца, а последний раз меня вырубили, судя по всему, связали и что-то кололи. И его голос на фоне. Что ж. Чего ждала, на то и напоролась. Люблю свою проницательность всё-таки, никогда ещё не подводила. В определенной степени, конечно, что бы Ртуть со мной ни сделал — я заслужила, в общем-то. Наверное. Странно, конечно, работают чувства. Когда на меня ошейники повесила сестра — я бесилась и была готова её прибить, но стоило только Питеру что-то натворить — у меня сразу мысли, как у смирившегося с адским котлом грешника. Но в любом случае, от осознания своей правоты и логики этого мира, на душе лучше не становилось, скорее появилось ощущение…пустоты. Точки. Точки в десятилетнем общении. Впрочем, она была поставлена еще три месяца назад, если подумать. Я здесь задержалась только по идиотской случайности — меня просто дети нашли на кладбище. А теперь и вовсе всё стало однозначно. Я ему не нужна. Он мне отомстил. Я в корень зрела. Обещание, данное Хлое, можно не выполнять. Тут бы радоваться, конечно. А с другой стороны — бесплодные иллюзии были такими сладкими.       Вздохнув, я задумчиво почесала загривок, где по линии роста волос у меня были набиты ветки остролиста, который складывался в полувенок. Немного поцарапав ногтями кожу, я окончательно вернулась в реальность. И будто осознав что-то сверхсекретное, еще раз провела рукой по шее. Ремешок. Его не было. Моя шея была абсолютно голой, за исключением пары талисманов. На руках и ногах тоже ничего не было. Теперь у меня в голове окончательно всё смешалось. С одной стороны, картины разнообразных издевательств в голове, с другой — меня избавили от пыточного инструмента. А впрочем, мог понадобиться доступ к шее. Ртуть мог и не знать о том, что это шокеры. И тем не менее, хоть он и устроил не пойми, что, он оказал ценную, весьма ценную услугу.       Все пять стадий принятия того, что меня ничто теперь больше не удерживает, я компактно уложила в три минуты. Собралась я с неимоверной скоростью, по крайней мере, стадия торгов уже проходила под звуки затягиваемого на талии корсета. Учитывая, что о моей свободе могла прознать Кара, драть когти мне нужно было со всей возможной птичьей скоростью. К тому же, меня накрыла радость, у которой, о чудо — была нормальная осознанная причина. Меня наконец-то не контролируют. Впервые за полмесяца у меня аж пятки чесались, несмотря на сырую погоду, побегать, взлететь, двигаться. И не просто для того, чтобы не заснуть, а потому, что хотелось. В спешке я даже не стала брать вещи — на родине они мне все равно ни к чему, а еще крупный багаж не трансформируется в оперение. Так что в небольшую тканевую сумочку, расшитую аметистами, я закинула свои драгоценности, деньги, мундштук, сигареты и флакон духов. Конечно, на том свете оно мне не пригодится, но хорошо будет подарить всё это тёте. Ещё осталось местечко для блокнотов с многочисленными записями и двух вручную сделанных гримуаров. Пусть сожгут вместе со мной, наследство мне как-то передавать некому. Сумку я поплотнее закрепила на плече, приколов тканевую плотную лямку значками к платью, и вскоре уже вылетела в открытое окно, оставив спящего горностая на подоконнике. Его было оставлять больнее всего — не поймет ведь, что хозяйка мертва. Но о нём сможет позаботиться Хлоя, которая всегда питала к зверьку теплые чувства, что было взаимно. Пантелеймон с легкостью мог забраться к Левернс в капюшон толстовки и там спать, временами покусывая подругу за шею.       На радостях я разогналась. Летела со всей возможной скоростью, взлетала выше шпилей особняка и падала потом обратно камнем, раскрывая крылья в паре метров от земли. Больше всего радовал не сам полет, а осознание своей свободы. Того, что меня не шарахнет током за лишний метр вне допустимой зоны. Я могла лететь, куда угодно, и делать, что угодно. Я наконец-то почувствовала естественное для себя состояние, когда хочется двигаться. И я с легкостью кружила над лесом, каждым перышком будто чувствуя воздух. Но единственным, что меня смущало, были всё больше сгущавшиеся тучи. Спланировав вниз, я зацепилась когтями за толстую ветку дерева и прикинула погоду. Словно мне в ответ, вдали раздались раскаты грома, что вовсе не радовало. В дождь птицы сидят дома. И если мелкий моросящий еще куда ни шло, то вот в обычный лететь было опасно. Как-никак, тут через океан лететь придется, и без того трудозатратно, да и рейсы на самолеты точно отложат. Можно было бы, конечно, долететь до другого города и перекантоваться там, но для этого нужно было взять заметно больше вещей, а это проблема. К тому же, в соседнем городе меня точно из-под земли достанут. Не Хлоя, так сестра, не сестра, так дети. Я недовольно щелкнула клювом, стоило только почувствовать первые крупные капли дождя, и оглянулась на особняк. Возвращаться как-то не светило. Тут тоже либо сестра найдет, либо Хлоя, либо Ртуть глаза мозолить будет. Хотя, может было бы неплохо уточнить события вчерашнего дня и по крайней мере, рассказать ему, что уколы надо делать аккуратнее, тогда жертва при пытках проживет дольше, и что шприц с размаха в тело не всаживают. Или ещё можно завещание написать, оставить детям свои вещи. Ещё лучше. В любом случае, торчать черт знает, сколько, в лесу мне не хотелось, так что из двух зол пришлось выбирать меньшее.       Взъерошив перья, я слетела на землю, обернувшись человеком. Обувь я надеть не потрудилась, и теперь с удовольствием зарывалась пальцами ног во влажную листву. Ходить босой я любила. Мне казалось, что таким образом я напитываюсь силой самой земли. К тому же, это было просто приятно, разве что, существовала опасность порезаться о стекла, разбросанные везде, где можно. Но здесь не ступала нога отдыхающих, поэтому я со спокойной душой побежала через лес. В годы жизни в Уэльсе, у нас с Хлоей было такое развлечение, одновременно являвшееся тренировкой. Своеобразный бег с препятствиями. Перепрыгивать через маленькие обрывы, бегать по поваленным деревьям — мы знали родной лес так хорошо, что могли пробежать его вслепую. Как-то раз я даже сделала такой трюк, благодаря своему чутью на живые объекты. Ещё я просто любила бегать. Любила движение, любила задыхаться от воздуха, поступающего в легкие. Любила развивать максимально возможную скорость, словно пытаясь слиться с ветром. И сейчас я бежала точно так же, чувствуя, как сердце бешено колотится от радости и адреналина. Мне даже казалось, что вечная боль в теле и камень на душе куда-то ушли, даже мысли меня покинули, давая возможность проветриться совершенно буквально.       Двери, в моём случае, были для слабаков. И воспользовавшись тем, что все еще спят, я вскарабкалась в окно комнаты прямо по стене, цепляясь за зеленый плющ, который покрывал едва ли не четверть здания. Еще в детстве я обожала лазать по деревьям и скалам. Иначе, увы, было не выжить. Да и потом этот навык оказался весьма полезным для того, чтобы убегать от школьной элитки и посылать их к черту, сидя на верхушке дерева. А сейчас я вполне ловко влезла в окно, чуть не спихнув с подоконника горностая, который лишь недовольно чихнул. Конечно, от моего вида у зверька, по-хорошему, должна была шерсть дыбом встать. Растрепанные волосы, ноги в пыли, еще и частично промокла. Но к счастью, Пантелеймон видал меня и в более неважном виде, так что реагировал спокойно. Погладив зверька по голове, я спрыгнула на пол и первым делом вытерла ноги о коврик на входе. А то ходить еще тут, полы пачкать. Следом я слегка промокнула волосы полотенцем, одернула простенькое черное платье, без лишнего декора. Только на длинной юбке и широких рукавах была серебристая вышивка. В общем, выглядела я просто, но прилично.       Когда я уже собиралась выходить из комнаты, со стороны подоконника раздалось фырчание, а потом звук чего-то упавшего. Кинув взгляд через плечо, я невольно сжала губы. Будучи сонной, я и не заметила на рабочем столе тех самых ошейников и разобранного брелка, который и уронил Пантелеймон. Хм. Брелок, судя по всему, был взят у моей сестры. Но спрашивается, нахрена. Со скоростью Ртути, ошейник можно было снять и без этого, взять нож и просто разрезать кожаный ремешок. Но он достал брелок, аккуратно разобрал его, и тогда уже, видимо, снял ремешки, когда они не могли бить меня током. Значит, он знал об их устройстве. Только вот откуда и для чего он эти знания мог ещё использовать. На его месте я бы точно шарахнула себя несколько раз электричеством.       Вздохнув, я поежилась и все-таки направилась в коридор. Видимо, разговора с Питером было не избежать, слишком уж мне было любопытно, что произошло. Может, это была такая извращенная форма мазохизма — лезть в то, что по любому причиняет боль, но надо же было как-то этот вопрос разрешить и уже с концами сжечь всё, что нас связывало. Тем более, раз уж я здесь, меня сто процентов попытается кто-то достать, а так хоть время можно будет скоротать. Хотя, я вообще не предоставляла, что я скажу Ртути. «Приветики, я тут тебя накануне бросила, когда ты чуть не умер, но вот, зашла спросить, откуда ты знаешь о моих ошейниках». Да тут только кофе в постель и поцелуя в лоб не хватает, конечно. Пиздец полный. — А может, ну его нахрен…— постояв немного с занесенным кулаком, я горестно вздохнула, обернулась, и… — Чё стоим, кого ждем, дверь сама себя не вынесет, — Хлоя улыбнулась во все тридцать два. Я насупилась. Впереди Левернс. Сзади дверь. Вбок мне уйти не дадут. — Да ну Хлоя, ну не надо, а, давай потом как-нибудь…— заикнулась я, нервно сглотнув. В ответ меня только развернули лицом к двери и похлопали по плечу. — Давай-давай, расклад Таро показал, что у тебя все получится. — А может, он сказал, чтобы я шла нахуй, но ты неправильно трактовала? — Въебу. — Да поняла, поняла, — смирилась я с огненным овенским напором, и дернула ручку двери. Которая, как оказалось, была даже не закрыта, а просто халтурно прикрыта. Тихо ступая босыми ногами, я зашла в комнату. И не обнаружила в ней никого. — Всё, апокалипсис начался, — протянула Хлоя, сунув в рот леденец, который успешно стащила с чужой тумбочки. — На нашего шустрика вдохновение нашло. Вон, аж в комнате убрался. Я на это только задумчиво хмыкнула, оглядывая комнату. И куда он только мог деться… Ртуть, конечно, был жаворонком, но вот на каникулах предпочитал отдыхать, особенно, в отвратительную погоду. Сто процентов бы либо спал тут, завернувшись в плед, либо в приставку играл. Все запутаннее и запутаннее. Сев на кровать, я нервно забарабанила пальцами по матрасу. Почему-то на ум пришла еще одна теория произошедшего. Меня могли вырубить мои силы. Как в предыдущие разы, но сильнее, раз уж я несколько месяцев ничьей энергии толком не ела. А Питер…а если самооборона…в голове красочно встала картина закапывания трупа, отчего меня аж передернуло. Нет, такого я не вынесу, спасибо. — Когда ты успела пролить духи на подушку, радость моя? — Хлоя приподняла брови, глянув на белоснежную подушку, лежавшую возле меня. Я рассеянно глянула на подругу, которая только пожала плечами. Чуть склонившись, я поняла, что подушка действительно пахнет виноградом и пряностями. Можно сказать, что аромат был частично моего авторства. Плюс, довольно стойкий и въедливый. То есть, я все-таки лежала на этой подушке. И лежала, судя по всему, долго. — Так, нет, я всё, я пойду учинять скандал, — в конце концов, выдохнула я, чуть ли не километровым шагом направившись в коридор. Хлоя возражать не стала, и осталась пока в комнате, брякнув что-то про игру в Соника и «пиздуй пока без меня».       Желания во мне было не столько учинить скандал, сколько просто посмотреть Ртути в глаза. Самая последняя теория произошедшего с убийством невинных милых мальчиков все никак не шла из головы. А вот смерть парня я точно не переживу. Слишком уж он был для меня важным, и…особенным. Я никогда не встречала раньше людей настолько преданных, ласковых и добрых по своей сути. К тому же, он действительно заслуживал жить. У него была семья, друзья, круг общения. Только заявившись в эту школу, он успел сходу всех спасти и стать чуть ли не героем. А я несла разве что хаос и разрушение. Это было полезно в нашей бывшей школе, где приходилось выгрызать себе место, но в остальном…бесполезные и жестокие силы. Временами я думала, что если бы я родилась без способностей, то моя жизнь могла стать совсем другой. Мама и младший брат были бы живы, я не стала бы таким изуродованным подобием человека, у меня не было бы игрушек из человеческих костей, я спокойно могла бы любить Питера…с одним прекрасным «но». Учитывая мои амбиции, желание быть главной и восхитительный талант наживать себе врагов — я бы сдохла еще классе в восьмом. Способности помогали мне защищаться, сеять страх и ужас, и наживать репутацию уровня «господи, спаси и сохрани от старосты». С Ртутью было совсем наоборот. Его заслуженно считали кошмаром учителей, совершенно безответственным и несерьезным, и к тому же — безобидным, добрым и улыбчивым. А еще немного бессмертным, поскольку он был единственным, кто мог в любое время дня и ночи ввалиться ко мне в кабинет без стука, разыграть меня и выйти после этого живым и невредимым. Поразительное чудо, учитывая мой характер.       Начать поиски своей прелести я решила с большого зала, где двумя днями ранее проходила вечеринка. По углам еще кое-где валялось конфетти, которое кому-то было лень убрать. Рядышком с залом располагалась кухня, а кухня — это всегда голодные студенты. В общем, чисто логически я пришла к выводу, что без еды Максимофф бы никуда не ушел. И в какой-то степени я оказалась права, так как ещё на середине зала почувствовала привычную энергию. Быструю такую, бодрящую, прохладную, как ветерок. Это невольно вызвало у меня облегченный вздох и мир перестал сужаться до «хоть бы был живой». Энергия, что интересно, шла со стороны небольшой комнатки, которую переоборудовали под «радиорубку». Усмехнувшись, я уже гораздо бодрее направилась вверх по лестнице, и вскоре на цыпочках зашла в комнату, где как и ожидалось, в кресле на колесиках сидел Ртуть, и увлеченно что-то разглядывал на пульте управления. Рядом стояла почти допитая бутылка газировки. — Время идёт, розыгрыши не меняются. Стареешь, — прокомментировала я, догадавшись, куда дело идет. Такие «безобидные» приколы Максимофф еще в школе устраивал. И по его мнению, делать из здания с утра огромный будильник — это очень безобидно. Мне-то обычно было всё равно, я сидела в своём кабинете и занималась разнообразными делами, а вот учителя и одноклассники потом обещали Питера найти и повесить. И вот на стадии угроз я уже включалась в дело, потому что парень обычно попадал на ковер именно ко мне. Любимчик старосты же, другим его наказывать нельзя. Своё недовольство я обычно укладывала в пару предложений, и остальное время мы с Ртутью показательно для окружающих играли в «строгая староста целых два часа ругала плохого мальчика за его поведение и он, конечно же, всё понял и исправился». Исправился, ага. Часов на пять. — Стабильность — залог успеха, meine Liebe, — Питер широко улыбнулся, обернувшись ко мне, — Выглядишь взбудораженной. Что-то случилось? — Вовсе нет, — я пожала плечами, сунув руки в карманы платья, — Зашла узнать, живой ли ты. — Как видишь. Бодр, весел, радуюсь прекрасному утру и великолепию жизни. Особенно вчера денек выдался. Погода просто прекрасная, тишина, спокойствие, а тебя видно не было. В астральных мирах гуляла? — Спала, не поверишь, — сьехидничав, я в упор уставилась на Ртуть, ожидая хоть какого-то признания, издевательства, или чего-то, что прояснит ситуацию. Но на красивой мордашке ничего, кроме ангельской невинности и веселья не отображалось. — Это явно пошло на пользу, ты даже перестала быть похожей на подданную Короля Ночи. А, кстати. Тебя сестра искала, между прочим. — И ты?..— я напряженно стиснула зубы. Ртуть улыбнулся еще шире. У меня дернулся глаз. — Сказал, что ты в лесу молишься. Она нескоро вернется. Точнее, вернется, как только выпутается из подвесной сети. Ну, знаешь, в Средневековье народ такие ловушки юзал, идешь-идешь, наступил не туда, и раз — ты уже висишь в сетчатой сумочке, соседствуя с воронами, белками и ветками в лицо. — Спасибо, — выдавила из себя я, сложив руки на груди. Да уж, мне только старшей сестры сейчас не хватало. Ртуть нехило помог, хоть я и не понимала, зачем. Мог бы и отдать на растерзание, как говорится. К тому же, он раньше как-то Кару не трогал. Называл её занудой, старался избегать, но не разыгрывал. А тут вон как… — Всегда пожалуйста, — хмыкнул парень, что-то настраивая на пульте. Воспользовавшись своим хорошим настроением и относительно стабильным самочувствием, я подошла чуть ближе. — Ты знаешь, что так будить людей — это жестоко? — глянув на загруженную мелодию, я аж сглотнула. Нет, ладно, прошлый раз был Pink Floyd, ту группу хотя бы было приятно слушать, но это-то в какие ворота… — Правда? Ничего не знаю, вставать раньше надо. И вообще, утро должно начинаться с хорошей музыки и бодрой зарядки, — сделал Ртуть самое невинное лицо. Я фыркнула. И это я еще тут садист, называется. Мне вообще временами казалось, что у Питера очень изощренный на издевательства мозг, только вот сам он это не признает. Серьезно, его шутки иногда довольно сильно вылезали за рамки шуток. По сравнению с моими, конечно, это был детский сад, но всё-таки.       Высказать свои офигенные теории я не успела, поскольку из всех колонок в здании раздалась музыка. Ну, как «музыка». Тяжелый рок, вопли, классика. Слегка скривившись, я закрыла уши ладонями, а Питер очень заботливо надел на меня наушники, посмеиваясь. Вскоре, из комнат начали выползать крайне сонные и недовольные обитатели школы, которые, кажется, грозились убить того, кто это устроил. И несмотря на жутко громкие звуки, меня это изрядно позабавило. Несмотря на второе января, люди всё ещё спали, как сурки, то бишь, допоздна, наслаждаясь каникулами и потому выглядели особенно смешными, когда озирались по сторонам, суетились и ругались. Как хомячки в вольере, ей богу. Однако, ближе к припеву, всё наше веселье окончилось тем, что колонки каким-то невероятным образом смяло в комок и кажется, вообще заварило намертво. Нервно сглотнув, мы переглянулись с Питером и не сговариваясь, кинулись всё отключать. О чем думал Ртуть, я не знала, но вот мне просто чертовски не хотелось получить в столь прекрасный день по шапке. А на ум приходил всего один мутант, который находился в теплых отношениях с металлом. А мне, блин, хотелось умереть на родине, а не с Питером в один день и в одной комнате. Нет, хотя, это романтично. Но всё равно рановато. Нужен трагизм, драма и прощальный поцелуй, а не «нас убило остатками аппаратуры, похороните нас под пультом управления». — Заело, — горестно выдал Питер, поочередно тыкая в кнопки на пульте. — Нехрен за столом газировку пить, глядишь, кнопки залипать не будут! — рыкнула я, рванув к двери. Звук к тому времени уже сам собой заглох, поскольку вставленная флешка изогнулась под красивым углом в девяносто градусов. Деформировался заодно и замок на двери, так что быстро смотаться нам не светило. — Все, доигрался? Каким образом ты не придумал хоть какой-то план свалить? — недовольно заворчала я, от безысходности пнув дверь. Дверь хорошая, прочная, просто так вынести не удастся. Ртуть нервно наматывал круги по комнате. Видимо, тоже оценил перспективы получения на орехи по тыкве. — Я ж не знал, что он здесь! — развел руками парень, даже слегка побледнев, — А может, в окно? — Чтобы сразу две ноги сломать? Одна идея лучше другой, — я фыркнула, заслышав тяжелые шаги за дверью и учуяв не менее тяжелую энергию, от которой меня чуть не свалило с ног, — У тебя, Максимофф, на плечах не просто котелок, у тебя там кастрюля из ржавого алюминия. — Ну варит же!       Вздохнув, я с трудом удержалась от объяснений того, что у него там варит, а что — нет. Мы и в школе, конечно, на первых порах в переделки попадали, но не в таких же масштабах. Все-таки в школе людей маленько полегче, чем в школе мутантов, о чем Ртуть, видимо, напрочь забыл и теперь на сверхскорости мерял шагами комнату, пока я решила все-таки спрятаться и ловко вцепившись в большой металлический стеллаж, забралась на одну из полок. Благо, та была лишь наполовину забита разным металлоломом, и я вполне поместилась даже без сгибания в три погибели. К тому же, стеллаж находился прямо возле двери, да так, что если ее открыть, заметить меня было бы довольно сложно. — Уж лучше бы в окно…— вздохнул было Ртуть, но договорить ему было не суждено. Для меня все происходило, как в замедленной съемке: сначала распахнулась дверь, едва не треснув меня по носу, затем Питера швырнуло куда-то в потолок, потом опять на пол, и так раза три. И когда в кряхтящего парня как-то очень уж метко полетели смятые в комок колонки, в серебристую голову пришло озарение. — Пап, не бей чадо свое, во грехе рожденное! — и убедившись, что не умер, Питер тихо добавил, — И в нем же зачатое.       Вопль, как ни странно, эффект возымел. Колонки остановились прям вот в паре сантиметров от бестолковой черепушки, но в сторону отлетать и не думали. Конкретно человека, стоявшего в дверях, я не видела, но ситуация и без того была настолько комичной, что мне пришлось закусить предплечье, дабы потише давиться смехом. Нет, все-таки день определенно интересный. С Питером у меня такое частенько бывало. Сначала он устроит что-нибудь, а у меня потом желудок от беззвучного хохота сводит. — Ещё разок. — А что «еще разок», ты же знаешь, откуда дети берутся, да, — очень вдохновенно начал Ртуть, решив таки выпрямиться, — Магду Максимофф помнишь? А она тебя помнит, и короче, я же не из капусты вылез, так что в общем…       Далее полился поток сознания, который, видимо, открылся от угрозы быть убитым колонками. Вот, что железо животворящее делает — на человека аж озарение снизошло. Я, конечно, подавила желание сказать, что Питера не просто в капусте нашли, а судя по проведению, его в этот капустный огород аист уронил вниз головой. Но эти умные комментарии остались при мне, так как своё присутствие выдавать как-то не хотелось. Питера ладно, не прибьют, жалость может, к родной крови проснется, а я что скажу? «Здрасте, я чуть не убила вашего сына»? Отличное начало будет, по крайней мере. Хотя, можно добавить, что перед этим я этому сыну десять лет вакуум создавала, в котором не было насилия, издевательств и всякого рода интриг, которые имели место быть в нашей школе. Да и до сих пор я к нему неровно дышу, что уж. Даже сумбурная исповедь Питера о своем появлении на свет вместо раздражения вызывала почему-то только чувство ностальгии. Он всегда тараторил, когда нервничал. Особенно это очаровательно смотрелось, когда Ртуть сообщал какие-то важные новости и мне приходилось его для начала успокаивать, чтобы хоть что-то понять из потока слов. — И на этой замечательной ноте, я, пожалуй, пойду, — тихо шепнула я, спустившись с полки. Не лежать же тут до скончания веков, к тому же, семейные разборки — это личное. Так что я, воспользовавшись тем, что Магнето сделал все-таки пару шагов к Питеру, отойдя от двери, скользнула на цыпочках к проему. Однако, парень, видимо, своего отца не совсем поверг в шок и потому все железное, что на мне было, осталось на месте. Включая, блин, пояс, кулоны, тридцать колец, и все значки в сумке. — Ну, нет, так нет, — обреченно вздохнула я, углядывая в дверном проеме сначала металлическую коляску профессора, а потом еще и всю нашу честную компашку. Блеск. И почему мне постоянно нравятся люди-ходячие проблемы…

***

— Нет, я так уже больше не могу! — взвыл Ртуть, ткнувшись лбом в стол. Я хмыкнула. — Работай, солнце еще высоко. — Десять вечера, холодно, голодно, и мой отец — форменная скотина, — не обратил внимания на моё замечание Питер, — У него тут сын нарисовался, умный, красивый, радоваться бы, а он мне отработки. Причем еще и в таком количестве! — Ты аккуратнее, а то твои молитвы будут услышаны, — я кивнула на потолок, — И нам еще работы подкинут, и делать её будешь ты. — А ты у нас что, из дымчатого хрусталя? — А меня вообще здесь быть не должно, — огрызнулась я, поставив перед Ртутью еще стопку учебников, — Я ничего не делала. — Знаешь, за ничегонеделание во время того, как кто-то совершает что-то нехорошее, тоже статья есть, — устало улыбнулся он, отодвинув учебники в сторону. — И давно ты стал юристом? — Два часа назад. Попался в руки учебник по праву. — Ты смотри, как полезны, оказывается, отработки! Так и поумнеть можно, дурь из головы выйдет, — картинно вздохнула я, приложив руку к сердцу. Ну, точнее, туда, где сердце должно быть. Маленькое такое. Тупое. Зато красивое… — Иди к черту, а, — фыркнул парень, глядя на пирамидку из пяти банок энергетика. — Твоё слово для меня закон.       Хмыкнув, я скрылась между стеллажей, оставив Питера наедине с его персональным адом: школьной программой. Честно говоря, было огромное желание вообще улететь, но за окном все еще лил дождь, что меня дико бесило. Пожалуй, даже больше, чем утренние нотации. Когда нас скрутили и вдвоем привели на ковер к старшим, я постаралась прикинуться красивой статуей, или, хотя бы, тумбочкой, пока Питеру рассказывали, как нехорошо трепать людям нервы. И казалось бы, всё было восхитительно, пока не переключились на меня. Питер, сволочь такая, как назло, довольно улыбался, пока мне рассказывали, что надо было или самой спидстеру по голове выдать и игрушки в виде пульта отобрать, либо старших позвать. В ответ на что я вполне равнодушно ответила, что я этому почти двадцатилетнему ребенку не мать и воспитывать его не собираюсь, и вообще, я не при делах, я проходила мимо, я ангельски невинная девушка, на которую плохо влияют мальчики-раздолбаи. В итоге, мы договорились до того, что на нас взвалили тонну работы. То посуду перемыть на кухне, то полы отдраить в коридорах, а теперь еще вот, книги перебрать, рассортировать, отобрать совсем старые и разваливающиеся. А Ртути досталось вдвойне — ему выдали всю ту программу, которую он прогулял в этом полугодии, еще накинули школьных учебников, и сказали не только выучить это всё, но и законспектировать подробно, как летописи у египтян. Это, пожалуй, стало самым сильным мучением, поскольку в учебе Питер был ветреным. Интересно — учит, знает и знает много. Неинтересно — хоть убей, но в голову ему это не влезет. Но что поделать, старшие лелеяли надежды, что из этих отработок выйдет что-то толковое. Я лишь усмехалась на это и качала головой. Слишком плохо они парня знали. — Женщина, свет очей моих, звезда жизни моей, …— донесся до меня заунывный голос со стороны стола. Голос был полон отчаяния, надежды и лени. — Чего тебе, бестолковка? — скептически фыркнула я, подвинув стремянку к полкам. Получилось громко, конечно, хотя я старалась быть потише. Все-таки на дворе уже почти ночь. — Помоги, а, — моментально оказавшись возле меня, Ртуть чуть ли под нос мне не сунул учебник французского, ткнув пальцем в одно предложение, — Вот это вот как на человеческий перевести? — «Разлука научит тебя любить по-настоящему». Кто тебе дал переводить…сопливые текстики о ванильности? — скептически пробежавшись глазами по странице, я аж скривилась. Такие цитаты и без того звучали тошнотно, а в сочетании с французским — тем более. Вот немецкий всегда звучал очень круто. Особенно, когда на немецком говорил Питер. Я в такие моменты вообще землю под ногами теряла, настолько это звучало прекрасно и сексуально. — Какая жизненная фраза, однако. Не хочешь там, вместе перевести всё это? Глядишь, эмоции в душу войдут, ледяная натура расплавится, — сьехидничал Ртуть, отзеркалив моё замечание про дурь в голове. Фыркнув, я отобрала учебник и слегка стукнула им по чужой макушке. Тело опять скрутило легкой болью, словно напомнив мне о том, что я тут, вообще-то, неизбежно умираю. От этого у меня хорошее настроение как рукой сняло. На плечи опять навалилась тяжесть. В висок опять начала долбить мысль, что умереть на руках у Ртути, разбив ему болью от потери близкого человека к чертовой матери сердце — вообще не круто. И что всё еще будет лучше убить в нем надежду заранее, заменив хотя бы равнодушием. — Не путай лед с драгоценным камнем. И я уже отучилась, так что занимайся этим сам. — Знаешь, а вот это было насилие в семье, — Питер потер ушибленный затылок и нехотя взял у меня из рук книгу. — Мы не семья, — хмыкнула я, стиснув книгу в руках. Казалось, что я пытаюсь в этом убедить не столько его, сколько себя. Чтобы мне не было так больно его бросать. — Но вообще-то, всегда были. Друзья — это семья. А мы со второго класса были друзьями. — Уверен? — О, то есть, ты в школе кому угодно бы позволила тебе косички заплетать и по спинке гладить? Не говорю уже о большем в старшей школе, — в тон мне ответил Максимофф, скептически вздохнув, когда я полезла на стремянку, дабы добраться до верхних полок. Я недовольно заскрежетала зубами. Надо было улететь. Надо. Было. Если бы мне давали по самоцвету каждый раз, как я наступаю на грабли, все природные запасы камней исчерпались бы к хуям. — Мне нужно было как-то снимать стресс. А ты просто под руку попался, так еще и нервы мне мотал временами. — Сейчас, подожди, я сделаю умный вид, будто я тебе верю, и заново повторишь, — сложил парень руки на груди, облокотившись на стеллаж, — За десять лет никто, почему-то, под руку тебе больше не попадался, хотя очень многие хотели бы. Работай над отыгрышем равнодушия, пока что играешь так себе. Я, конечно, понимаю, что я, вроде как, глупый наивный мальчик, но вроде бы, не настолько.       Я вздохнула, подавив желание треснуть парня одной из книг. Этот паршивец и без того всегда был довольно проницательным, но мне как-то удавалось всегда оставаться в его слепой зоне. Поэтому он никогда и не замечал всех моих не самых гуманных дел. А может и замечал, но не хотел верить. К тому же, у нас все тогда было довольно…неплохо. Мы, конечно, свои отношения не обсуждали, но нам было просто хорошо друг с другом. И хоть парень мне нравился, по понятным причинам я не поднимала эту тему. Да и он тоже не парился, не задавая лишних вопросов типа «а ты меня любишь? А мы встречаемся?» и не пытаясь анализировать моё к нему отношение. Зато теперь, видимо, осколки розовых очков из глаз вынул и на полную катушку развернулся, что меня несколько нервировало. Я всегда знала, что у Питера есть подковырки, иначе бы меня к нему так не влекло. Но всё же я привыкла к другой его ипостаси и не к такой резкой смене характера. Я привыкла к милому, веселому, простому и честному мальчишке, у которого в глазах светилась радость. Но сейчас…сейчас это был умный, чертовски упрямый, так еще и проницательный человек, мысли и поступки которого я с трудом понимала. Конечно, моя вина в этом тоже была. В какой-то степени я предала его доверие, но впрочем…в будущем ему этот урок пригодится. В конце-концов, будут ещё в его жизни подруги, и даже получше меня.       Вздохнув, я взяла в руки еще одну, весьма внушительную стопку книг. И тут же стиснула зубы от боли, которая вновь скрутила все органы. Уткнувшись лбом в стеллаж, я закашлялась, зажимая рот рукой. Хоть в библиотеке и не было людей, кроме меня и Ртути, мне не хотелось быть услышанной, для чего требовались титанические усилия. От боли хотелось орать, рвать и метать. И ведь я даже завещание не успела написать. — И что с тобой происходит? — Не твоё дело, — буркнула я, сглотнув кровь. От судорог ноги у меня подкосились и я весьма неэлегантно сползла по стеллажу вниз, сев на ступени стремянки. Состояние было, как после выматывающего и тяжелого отравления: тело тряслось, по лицу невольно текли слезы, в горле ком стоял. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы меня кто-то видел в таком состоянии. Еще и сила начинала резонировать с чужой энергией, явно намереваясь пожрать, не спросив моего мнения. Обычно, после такого питания я чувствовала себя бодрее, даже если за час до этого чуть не умерла. Жизненная сила — всё-таки мощная штука, практически дополнительный аккумулятор для тела. — Заболела? — как мне показалось, вопрос этот у Питера был из серии «спросить, чтобы просто спросить». В конце-концов и так понятно, что я не самый здоровый человек. — Всё ещё не твоё дело, Максимофф.       Ртуть глубоко вдохнул. Выдохнул. Сел прямо на пол, так, что я сидела выше его на пару ступенек. И глянув в карие глаза, я снова увидела в них недовольство и какую-то искреннюю…обиду. — Знаешь, как ты этим бесишь? — прямо спросил он, исподлобья глядя на меня. — Это ты к чему? — скептически хмыкнула я. Бешу…карма у меня такая, людей бесить по разным поводам. Странно только, что Ртуть только сейчас решил меня об этом спросить, а не когда, например, я кидалась подколами. — К тому. Ты взваливаешь на себя всё, что можно и нельзя, тянешь это, как пони телегу, и делаешь вид, что всё прекрасно, — нахмурился парень, стерев у меня с губ кровь. Я стиснула зубы. — Это называется «жить продуктивно». — Это называется «самоубийство». И должен заметить, весьма мучительное и неэстетичное. — А даже если и так, — фыркнула я, закатив глаза, — Ты то чего в это лезешь, какая тебе вообще разница, что со мной творится? Что, заняться нечем, людей других вокруг нет, что тебе надо прилипнуть к человеку, которого ненавидишь? — Я тебе вчера жизнь спасал не для того, чтобы ты теперь умирала! — неожиданно чуть повысил он голос, отчего я стушевалась. Осторожно взяв мои ладони в свои, Питер вздохнул, заглядывая мне в глаза, — Я же вижу, что тебе плохо. — Вчера? — уцепилась я за единственную странную деталь. — Именно. Тебя чуть сестра не увезла в полумертвом состоянии, — хмыкнул Ртуть, поглаживая мою кисть большим пальцем, — Пришлось с тебя леску срезать и пыточные инструменты твои. Потом ты, конечно, проснулась, выдала неясный бред, и пришлось допытывать твою сестру еще раз. И я, к слову, первый раз слышу о том, что я тебя ненавижу. — Ну я логически думала… Да и Кара мне так сказала. Ей тогда сложно было не поверить. — я рассеянно моргнула, пытаясь переварить полученное. — О. Тогда вообще всё на местах, учитывая вчерашнее. Ты знала, что Кара гипнозом увлекается? Увлекается, к слову, плохо, на тебя подействовало только частично, — задумчиво пробормотал Ртуть, — Но молчала, как партизан, разговоры по душам вообще ничего не дали. — Так ты что…ударил её? — от неожиданности голос у меня стал больше похожим на сипение. — Нет, этим занималась Хлоя, а я рядом стоял. Предпочитаю мстить деликатнее, — усмехнулся Питер с таким видом, будто он матери рассказывал отмазку, что это не он курил за школой, а друзья, а он рядом стоял, и вообще, он хороший и приличный мальчик. Я покачала головой, вздохнув. Столько стараний, столько внимания. И к кому? К человеку, который того вообще не стоит и скоро умрет. — Зачем? — глухо пробормотала я, уставившись в пол. На душе почему-то становилось всё более горько, — Ты меня спасал, бегал тут, расспросами доставал, выводил меня, приклеился, как пыль к роялю, сейчас сидишь здесь. Зачем? Ради чего? Неужели просто из-за абстрактного желания не дать человеку умереть, и всё равно, что это за человек? — Нет. Точнее, да, мне не нравится, когда люди умирают, и думаю, кого-нибудь другого я бы тоже спас. — Спасти — спас, но ты всё это время постоянно…приглядывал за мной, заботился, абсолютно, между прочим, наплевав на то, что мне это не нравилось. — У тебя на лице было написано, что тебе нравится, --усмехнулся Максимофф, — Не первый год с тобой вожусь, колючка. И прости, но вот на твоё желание пострадать одной и умереть мне всё равно. Я же обещал быть рядом. — Вот что ты за человек такой, а. Все нормальные люди обычно держатся от эпицентра всякой дряни подальше, а ты эту дрянь по головке гладишь и цветочки носишь, — я вздохнула. — Люблю я тебя просто, встречала где-нибудь в словаре такой термин? — по-доброму съязвил Ртуть, но по его глазам я понимала, что он не лжет. Я вскинула голову. — Ты…что?.. — О, не говори, что не знала, — закатил глаза Питер, в ответ на что я только замотала головой. Я и правда не знала. Мне всегда казалось, что я для него только подруга. И что все эти милые жесты заботы, и немного ревности — это все только исключительно дружеское. С пониманием чувств у меня всегда было плохо. Не то, чтобы я совсем тупая, я просто животное. — Прости, — в конце-концов, просипела я, сникнув. Питер, казалось, оживился. — Ты настолько редко говоришь это слово, что я даже боюсь угадывать, за какой именно грех ты извиняешься. — Ну…за тот случай, у Хлои в доме, да и потом тоже. Ты же понимаешь, о чем я, — я поежилась, — Когда я говорила, что ты мне не нужен. Я лгала. — Я знаю, — спокойно ответил Ртуть, но после тихо продолжил, с какой-то невыразимой печалью глядя на меня, — Почему? Почему ты так сказала тогда, у Хлои? — Я старалась тебя оттолкнуть вовремя, — тяжело вздохнула я, снова кашлянув, — Я понимала, что рано или поздно мои силы устроят то, что устроили теперь, раз мне отрубили основной источник еды — частную школу. А тут ты. Бегаешь такой энергичный, аж в глазах рябит от ауры. И я думала, что если ты меня возненавидишь, то будешь держаться от меня подальше и я не смогу причинять тебе боль. А сейчас я все равно умираю. — …Вот хоть смейся с тебя, хоть плачь, честно, — покачал головой Максимофф, — Ты решила, что пару раз надавив на мою вспыльчивость, сможешь довести меня до ненависти? И даже не подумала выложить все, как есть? Мы же точно что-нибудь придумали бы, посидели бы с Хлоей втроем, нашли бы выход. — Ты тогда точно не захотел бы меня слушать. Ты был обижен, и имел на это право, — пожала я плечами, в ответ на что мне послышался только тяжелый вздох. — Имел. Но все-таки я жалею о том, что не выслушал тебя тогда. Выпытывать потом у Хлои твою подноготную было довольно трудно. Да и потом, посидел, подумал, вспомнил нашу жизнь в школе, сделал кое-какие выводы. — Честно говоря, не думаю, что от моего признания что-то изменилось бы, — я закатала рукав платья, и показала слегка вздувшиеся и потемневшие вены, — Нельзя просто взять и придумать способ постоянно утолять мой голод так, чтобы это не вредило людям. Это необратимо. Мне все равно пришлось бы как-то с тобой расстаться. — Ты хоть представляешь себе, как было больно слышать то, что ты тогда говорила? — Питер коснулся пальцами сосудов на моем предплечье. Я потупила взгляд. Парень говорил об этом так спокойно, что мне невольно стало стыдно. Просто до ужаса. Я — лютый пиздец. Можно так и написать на могильном камне.       Тихо всхлипнув, я неловко слезла со стремянки на пол, встав на колени, и осторожно ткнулась лбом в чужое плечо. Мне все еще было страшно, что Питер, после всего услышанного, просто уйдет. Но этого, на удивление, не случилось. Вместо того, чтобы оттолкнуть, Питер заботливо поцеловал меня в макушку, отчего у меня остатки сердца кровью облились. Ну как можно так ласково обращаться с таким чудовищем. Как меня вообще можно любить после того, что я сделала. — Куда собралась? — поинтересовался Ртуть, когда я еле-еле поднялась и пошатываясь, направилась к окну. От воздействия своей силы мне стало еще более хреново, даже мир вокруг плыл. Чужую энергию я сейчас чувствовала острее некуда, настолько, что органы сводило от фантомного голода. И еще я чувствовала, что понемногу, по капле, нехотя, но сжираю эту серебристую ауру. — Пойду полетаю, пока легче не станет, иначе точно убью кого-нибудь, а ты пока, не знаю, можешь погадать на кофейной гуще, спросить, что с этим делать, раз так хотел. Можешь у Хлои спросить, у тебя есть целых полтора часа. Ко мне вопросов ноль, я перебрала всё, что можно, кроме шаманских практик, — вяло пожав плечами, я оперлась о подоконник. Опять придется мокнуть. — Разобьешься. Там темно, к тому же, ливень. — Не разобьюсь, не первый раз, — отмахнулась я, распахнув окно. Которое, впрочем, тут же оказалось закрытым обратно, а меня Максимофф попросту стащил с подоконника, крепко прижав к себе. — Пусти, — попыталась трепыхнуться я, но к весомому результату это не привело, — Тебе что, совсем жить надоело, ты что творишь? — Ну скажем так, — протянул Ртуть, на всякий случай скрутив мне руки за спиной, — Учу тебя контролировать силы. Я же сказал, мне не нужен твой труп. — Зато твой труп, видимо, очень кстати будет, так что прости, что хулю твоё отсутствующее педагогическое образование, но это немного не так работает! — не оставила я попыток освободиться, — Отпусти, ну, в другой раз самоубьешься. — Хм, дай подумать…нет. Не пущу.       Я вздохнула. Лаконично, твердо, и судя по всему, возражения мои не примут. Впрочем, в голове и так не было возражений, был только страх. Моя сила окончательно решила сорваться, но почему-то я осталась в сознании, что было мучительнее всего. Через мгновение я почувствовала, как чужая энергия в меня льётся куда сильнее, отчего затрепыхалась ещё больше, стараясь одновременно сопротивляться своей силе и прекратить поглощение энергии. Попытки оказались тщетными — процесс просто замедлялся, но затем наверстывал своё с двойной скоростью. Стиснув зубы, я всхлипнула. — Не могу. Пусти, я вернусь, потом учиться будем, — последний раз взмолилась я, услышав за спиной сдавленный стон. И судя по тому, что мой организм испытывал последний месяц, я боялась представить, что сейчас чувствует Питер, когда из него буквально жизнь вытягивают. Лучшего эпитета, нежели чем «мучительно больно» в голову не приходило. — Ой, кому ты врёшь. Не вернёшься, просто побоишься. А я не хочу опять тебя потерять, ты у меня одна такая колючка, — шепнул Ртуть и бережно поцеловал меня в висок, — Не волнуйся, всё получится. Я в тебя верю. И Хлоя тоже. И мелкие твои. Ты же сама их учила — любую способность можно использовать по-разному. Так что давай, включай креатив.       Я только всхлипнула, истерически вздохнула и закрыла глаза, собрав всю волю и хорошие воспоминания в кулак, постаравшись углубиться в свою же силу, почувствовать каждую нить, каждую частичку, абсолютно всё, что происходило. И потянуть это назад со всем возможным и отчаянным желанием не навредить. Хрен его знает, что это была за сила поддержки, но то, что со мной случилось дальше, было сложно описать словами. Сначала меня просто пронзила боль, отчего я едва не рухнула на пол, а вот потом…потом энергия хлынула уже из меня. Хоть я и зажмурилась, стараясь пережить то, что со мной творилось, сквозь закрытые веки было видно свет, что мало-мальски успокаивало. В какой-то степени я догадывалась, что происходит — еще с момента моего «воскрешения», пока я безуспешно работала над своей мутацией, Кейлин, мелкая немая девочка из моей компании, все пыталась мне советы давать, мол, мне надо " открыть обратный процесс». В ответ на что я только криво улыбалась и кивала. Конечно, можно было предположить, что если я могу забирать, то могу и отдавать, но вот с реализацией было вообще никак. До этого момента. Возможно, действительно сыграло роль хорошее настроение, успокоение и в целом, обретение былого. У меня и без того гора с плеч свалилась от осознания, что Ртуть меня простил. Что он не злится. Что он не боится меня, как сестра, а переживает за меня и действительно верит, что я могу стать лучше. От этого на душе становилось гораздо легче. Да и процесс отдачи энергии чувствовался…неплохо. Как будто бы из меня доставали занозу — немного ноюще, но вместе с тем приходила легкая, спокойная радость. Захотелось даже вытащить из себя всю энергию до конца, всю эту заразу, состоящую из боли и страха, которую я в себя вбирала на протяжении многих лет. Из последних сил я вцепилась пальцами в чужие руки, и стиснула зубы, ускоряя циркуляцию энергии.       И вот это оказалось лишним.