Замашки по Робеспьеру

Глава 3. Прости-прощай! Столько сорванных жизней на моих руках! Столько смерти… Я видел сон, где снились мне омывающие мои ноги и стекающие с рук реки крови, горячие потоки из меня, как из кровавого источника. Мир жесток. И мне пришлось стать Мщением и Смертью в его дебрях. Заблудившись в своих снах, мечтах и агонии своего разума, я бродил в потоках, темных от исторгаемой самой землёй крови. Но Мир будто сошел с ума. Или это я сошел с ума. Уже и не суть важно, главным стало не выявить, кто и куда сошел, главным было дойти. И я шел, едва переставляя ногами в пучине, сбивающей меня волнами. Уповая только на силу своей воли. Изо всех сил. Молясь всем известным богам и демонам. Проклиная и прославляя, ввергая в пучину Ада и превознося на Небеса Рая. И крича от той боли, что рвала моё тело на куски, таявшие в окружающем пространстве и времени. И, когда показалось, что вот, все, больше я не смогу терпеть, все исчезло! Внезапно наступила тишина, боль пропала, отступили страхи и пропала подо мной река крови, внутренняя боль. Сделав глубокий вздох полной грудью, я понял, что вздохнул не воздух. И, закашлявшись, проснулся у себя на кровати. Открыв в испуге глаза, уставился на побеленный потолок, упрямо удерживая в памяти одну единственную вынесенную мысль из сна: «Ветер, поможет ветер. Спроси малого.» За окошком только зачиналось утро. Хорс еще не выглянул из-за горизонта, но уже, оседлав своих лошадей, гнал где-то там, вдали, по землям дальним и неведомым. А тут и сейчас мне надо было решать, что делать с моими детками и как поступать с беременными Наташей и Таней. Срок у них такой был, что я и не замечу, а он уже наступит. И я решил сделать ход конем. Единственным выходом было отправить их туда, где девушек не найдут, а уже после родов по их решению или оставлять их там, с малышами, или возвращать в Москву. Где ты, место скрытое и недоступное? Где вход в тебя? Как добраться туда? Я несколько ночей обдумывал мои дальнейшие действия и решил поступать так, как поступал всегда — довериться своей интуиции. Много на Земле мест, где не ступала нога человека. Пусть этих пятен осталось не так чтобы много, но они вокруг нас и рядом с нами. Каждый сможет пройти туда, но открыть путь туда не каждый догадается. Мир намного интереснее, чем мы думаем. А думаем мы о нем намного меньше, чем знаем, да и знаем намного меньше, чем изучили… Из сна я помнил немного. Лес. Высокий, выше небес. Мир. Что выше Солнца. Место, которое спасет. Знания. О которых знает каждый ребенок лет трех-пяти, главное правильно спросить его, и укажет младенец в этот путь. — Коленька, покажи мне, откуда ветер дует? — прошу я сомлевшего со сна, еще толком не проснувшегося мальчишку двух лет, что в утренние часы вышел на заре ранней на крылечко домика и замер рядом со мной от летнего благого рассвета с его прохладой. — А то я запамятовал, как его найти. Воздух стоит стеной, лето нынче жаркое. Жара с самого утра падает на непыльный дворик, с рассвета, да так и стоит маревом весь день. Но я знаю, малыш ведает то, что не я вижу, потому и прошу его о помощи. Во сне же мне была подсказка, вот и проверю. — Тям, папа! — машет ладошкой Коленька. — Тям! А зной уже сковал всех жуков и комаров, прибил и распылил утреннюю росу. И нет намека на движение воздуха даже от махания рук, не говоря уже о том месте, куда я хочу попасть. — А жуки там летают? — ласково спрашиваю любознательного мальчишку. — Или они улетели на крылышках, как бабочки? — Лятят, — кивает головёнкой довольный Коленька и, растопырив руки в сторону, он уже жужжит и носится по крылечку, маша, как бабочка, крылышками. Заводной малец. — А ты мне покажешь, где ветерок живет? — прошу мальчика. — А я тебе сметанки дам… — Дя… — Кидается он к калитке, что ведет на пустую улицу заброшенной деревеньки. Его маленькие, необутые ножки, так и мелькают пяточками, белоснежными, как гусиный пух c уже прилипшими желтоватыми песчинками от посыпанной дорожки. — Куда без обуви! — кричу я ему, но он уже добежал до калитки и, дернув вверх за металлический язык запора, надавив на деревянные доски всем телом, выскальзывает, как уж в небольшую появившуюся прореху, за тяжко отрывшееся нутро калитки, на улицу. И кричит оттуда, звонким, разносящимся голосочком по всей еще спящей деревенской утренней улочке: — Папппкаааа! — Иду, сынок, иду, — откликаюсь я на его призывные вопли. И слетаю как коршун с крылечка в едином порыве поймать пацана, нахлобучить его за испачканные ноги, и… обнять, защитить его ото всех бед, что могут внезапно свалиться на эту маленькую русоволосую макушку. Скрипнув петлями, калитка тяжело открывается наружу, обозначив выполнение такой трудной работы для себя и всех, кто рядом. «Надо петли смазать», — В который раз думаю, пройдя нырнувшим взглядом по железным держателям, и отвлекаюсь, глядя сквозь дырку в штакетнике забора на застывшего за калиткой пацана. Выходя за сыном на улицу, спрашиваю: — Что у тебя тут, сынок? — смотрю на него добро. — Ты ведь покажешь мне, где живет ветерок? — Пап, тють, — он тычет на место за дверью калитки маленьким пальчиком и, гордо подняв головку, ждет похвалы. Я не разочаровываю его. Погладив вихрастую макушку, поднимаю на ручки малюсенькое тельце и, пристраивая его на своих ногах, присаживаюсь на весу на корточки: — А где тут, сынок? Не пойму… — Та воть! — сынишка тычет пальчиком прямо в воздух. — Туть дуеть… Дааа. За это «дааа» Танюшка его зовет «дакалкой», обижает его иногда, но я не даю спуску беременной бабе, ибо нефиг. Пацан должен расти мужиком и нечего давать спуску обидчикам уже в таком возрасте, чтобы не получать от обидчиков уже в более взрослых годах. — Сын, я, наверное, слеп. Ничего не вижу, — подначиваю помочь мальчишку. — Вот, совсем ничего… Он соскальзывает с моих ног, носочками и пяточками зарываясь в заросшую диким невысоким бурьяном землю у ворот, и тычет пальчиком прямо в воздух у досок начинающегося забора. И я, всмотревшись, разглядываю там небольшой вихрик, дыру в пространстве. Мозг прошибает страх за Кольку. Я хватаю его за пояс и впечатываю в свое тело, в едином стремлении защитить, не дать сделать сыну, да, уже сыну (!), больно. Спасти малявку от неизвестного. — Пап, он играет со мнёй, — копируя интонации Танюшки, произносит малой и, запустив пальцы в мою куцую бородку, что еще не отросла, пропускает волосы сквозь пальчики. Застыв, я вглядываюсь в такое маленькое чистое существо в своих руках, и ком сползает в пересохшее горло. Внезапно понимаю, что не дышу, и делаю резкий вдох. Горло пересыхает, и, сглатывая побежденный ужас, что встал комом в горле, я встаю и, развернувшись к калитке, открываю ее, незакрытую, единым махом ладони. Потом кашляю, но понимаю — это скорее нервный кашель, от испуга. — Сейчас отнесу тебя домой, сынок, а ты побудь там. Хорошо? — Ага, — довольный всматривается в меня сын. Он уже столько раз хотел потеребить мне бороду, но я не давал, и вот, добрался, озорник. — Я потом, если что, позову тебя. Ладушки? — Если сто, — радостно подтверждает Колька. — И ноги вытру, а то Таня поругает тебя, — бурчу я в белокурую макушку, неся сына домой. У крыльца вытираю от пыли маленькие ножки единым взмахом ладони, ссыпая песчинки на утоптанный двор, и, взойдя на крыльцо, открываю дверь. потянув за петлю незакрытого запора. — Ты только тихо ходи, не разбуди спящих… Сын проскальзывает в дверь тамбура, и я в темноте открываю ему следующую дверь, запустив его в еще спящую избу. Сам же иду обратно. Мне очень надо поторопиться разобраться с тем, что видели, но еще не поняли мои глаза. Очень нужно понять, испытать и использовать то, чему я был свидетелем. То, что поможет мне выжить. И не только мне. Бурлящий воздух с завихрениями был настолько мал, что я даже не представлял, как он мне поможет. Но сон настаивал, что это и есть помощь для меня. Горошинка, источающая воздух, несла из себя небольшую прохладу и была скорее маленьким мини-портальчиком. Ее можно было трогать, она непослушно отходила от моей руки, упрямо возвращаясь на свое место, если ее удавалось сдвинуть с насиженного места. Гибкая и непослушная. Я завороженно гладил ее вначале маленькой веточкой, поднятой тут же, у ворот. Потом камешком, а потом сподобился притронутся к ней настороженными пальцами руки. Холодноватая масса, висящая в воздухе, как она может помочь мне? Во внезапном рвении я поднял отложенную веточку и ткнул ее во внутреннее пространство портала. Да, это был он. И сработал портал как голодный беркут. Негромкий «чмок», и ветка пропала в нем, всосанная внутрь. — Черт, — я, отпрянув в испуге, повалился на задницу и спину. Ненадежное сидение на корточках подвело меня, от резкого движения тела носки не выдержали моей тяжести, и вот я, распластанный, лежу и пялюсь в желтеющие утренние небеса. Со стороны крыльца раздался детский смех. Ага, у меня есть два довольных проснувшихся зрителя. И эти представители пацанства, довольно зажав кулачки у рта, тихонечко подхихикивали над неуклюжим папкой. Подмигнув им правым глазом и помахав рукой, я вызвал у них довольный писк. Ну как же, папка заметил их, и они, порхнув как два цыпленка, спрятались за широкой плетеной корзиной для белья, стоявшей тут же, на крылечке. В нешироких дырках штакетника за мной было легко подсматривать, чем и занялись эти малолетние сыновья разведчиков. Занимательно наблюдавшие за мной, они забыли о своей скрытности и теперь, спрятавшись, забавно выглядывали одним глазом, старательно делая вид, что их там нет. Вообще нет… Только макушки выдавали пацанов, да еще смех, который они еще не умели сдерживать в силу своего возраста. Поднявшись с земли, я встал перед порталом на левое колено и принялся его еще внимательнее разглядывать. Ну отвлекся, с кем не бывает, но теперь надо доделать дело до конца. И я взял небольшой голыш. Камешек был значительно большего размера, чем предыдущая палка, но и он был засосан в пространство портала без значительных усилий, и я перешел сразу к большим размерам. Чурбак, засосанный в единый миг и вытащенный мною за привязанную веревочку, убедил меня, что да, таки я на правильном пути. И нет, портал не стал больше, не изменил цвет, не разрезал дерево, не обкромсал края, и еще несколько изученных мною «не». Я побоялся сам соваться сразу, решив вначале подготовиться к путешествию основательно, ведь кто его знает, что меня ждет там, за порогом… Не верь в сказки, иначе сказки станут явью. Солнце палило мои плечи. Я лежал в пыли планеты, раскинув руки в стороны. Скрюченные сломанные ноги и отбитые легкие, сотрясение мозга, от которого «плыло» сознание, еще и от солнечного морока двигалось все перманентно то влево, то вправо, заставляя фиксировать взглядом смазанные пейзажи действительности в жарком мареве полудня. Без тени, без воды. Внутри загорелось маленькое Солнце. И если я не смогу его вот сейчас затушить водой, хотя бы одним глоточком, то… то что? Где грань, перейдя за которую, я прекращу жить? Где тот миг, после которого мне скажут во след: «Он умер!». Когда мне ждать этот шанс, который Б-ги дают каждому смертному существу, проходящего по нитке жизни мойр? А сейчас, вот в этот самый миг, я молю о капле воды. В идеале — море пресной воды! Я бы туда нырнул и, сойдя с ума, остался бы там навсегда. Это ведь так легко — сойти с ума! Предпочитаю стать дельфином. Мне ли не мечтать о большем, довольствуясь меньшим? Когда у тебя сломаны ноги, ты не двинешься с места от боли, и я, двинувшись с песчаной отмели, к видневшимся кустам, через малюсенькое мгновение уже впал в неистовство от боли, и кричал до тех пор, пока рот не пересох, не надеясь даже на спасение из вне. Оторвавшись, сжал волю в кулак, нет, скорее в зубы, и, выдавив стон, полный решимости и осознания, что не контролирую боль, продолжил осмотр. Вывихнутая рука еле двигалась непослушными движениями. Я попытался абстрагироваться от боли, забыться, и это возможно, вероятно, ну вот вдруг, облегчит боль от нижних конечностей. Постанывая от бессилия, взрывов боли, кружения головы… я изогнулся и почувствовал, как сломанное ребро впилось в рубашку, проткнув ее насквозь острым концом, вырвавшимся из моего тела. Кровь смешалась там с песком, и залепила этот участок, выбивая дух из моего слабеющего тела. Я успел только заметить, как вокруг сломанного ребра пузырится от вдоха кровь, и понял, мне осталось недолго. Как я понял, что ноги сломаны? Надрезал резким движением полотно штанов острым камешком, галькой, что валялись тут повсюду. Благо правая, сбереженная еще в падении рука, осталась цела. Но время… Оно уходило. Жизнь. Моя жизнь, изливалась из меня по капле. И эти капли впитывались в рубашку, текли по телу вниз в землю и, смешавшись там с пылью, становились плотными кусками пластилина, из которого планета потом слепит то, что нужно ей. Принципиально хочу жить! Очень! Вот сейчас. Тут! И поэтому надо затянуть ребра, перевязать раны и вправить вывихнутое плечо. В идеале — зафиксировать и перевязать обе ноги. Но боюсь, я потеряю сознание от простого движения сломанных ног, не говоря уже об вправлении костей на свои места. Но для этого надо сделать хотя бы одно движение телом, и без боли! Иначе сойду с ума или потеряю сознание, и жизнь, такая маленькая, хрупкая, уйдет в песок, растворится, и меня не станет. Хотя боль отрезвляет сейчас сильнее воды и разум мой, еще не привыкнув к ней, с ужасом смотрит на происходящее снаружи, внутри, пытаясь понять, как и где найти выход из создавшейся ситуации? Шевелиться или замереть? Сумбурно вспоминает все способы для помощи телу в данных, отнюдь не сибаритствующих, условиях. И я, отделяя свой разум от тела, пытаясь контролировать себя и все вокруг, чувствую, что разделяется не только разум и тело, но и действительность «замыливается», становясь такой чужой. Но, новый взрыв боли, и все становится на свои места. Вначале двигаем кончиками пальцев, потом кистями рук, проверяем вспышки боли, анализируем и принимаем быстрые решения, чтобы вот сейчас, в этот миг осознать и понять и принять решение, которое или будет судьбоносным, или же убьет меня. Ну пожалуйста, мгновение, одно единственное мгновение без боли! Я тебя умоляю. Кто бы ты не был! Пальцы в норме. Руки в норме. Плечо, левое, вывихнутое, простреливает острой болью, возможно это и не вывих. Дальше! И быстрее, потому что жизнь вытекает из меня… Сердце колотит как в последний раз. Адреналин еще не спал. Еще мелькают те самые звездочки от полета перед глазами, или это уже «другие» звездочки… Что предшествуют кончине? Дышать становиться труднее — видимо внутреннее кровотечение заполняет области плевры и легких. Таз? Легкое движение попой не приносит новой боли. Или я ее в осознанной боли от плеча и сломанных, неестественно выгнутых ног, переломанной посередине голени, не чувствую, и она затаилась, или там еще есть спрятанная проблема… Отложу на потом. Теперь перейдем к ногам. Ноги. Все плохо. Один закрытый перелом и один открытый. Из мер спасения только подтянутая здоровой рукой палка и кусок ткани, который нужно еще оторвать от своей же рубашки или от надрезанных штанин брюк. Сломанной или вывихнутой рукой? Да, разница сейчас ощутима. И бьет она по мозгам похлеще любого наркотика. И это реальность… —…понимаешь? Моя реальность, — да, я говорю себе. Кричу себе. Пытаюсь анализировать СЕБЯ! Только для того, чтобы удержать свой разум в узде реальности. Слышу свой голос и прихожу в сознание. Нет. Это будет проблема, но у меня есть еще зубы. Крепко стиснутые сейчас, они разожмутся, когда надо? Вот! Теперь. Нет? А сейчас? И я с усилием раскрываю, сведенный от боли, прикус зубов, едва не ломая пальцами здоровой руки себе сведенную челюсть. Подношу ко рту край ткани рубашки и дергаю, стараясь резким мотанием головы не увеличивать боль. Из глаз текут слезы. Волна накрывает меня вновь и вновь, от плеча, от головы, от ног. Боль! Но ткань, дернутая сведенными зубами, трещит и рвётся, и я тяну ленту, торопясь жить. Еще рывок, и переждав мгновение страха, втыкаюсь в волну захлёстывающей боли, как упрямый кораблик, пытаясь выстоять, выжить. Еще и еще. Кусок тянется за спину, но я тяну правой рукой, заведя ее за спину, нащупав отброшенный кончик моей будущей повязки, и рву на полосы бинта, помогая себе и зубами, и острым краем камешка. А потом связываю две ленты в единый бинт, сведя от боли уже не челюсть, а скулы, я обматываю грудь этими полосами. Креплю прямо поверх оставшегося куска рубахи. Две полосы, наложенные друг на друга, тут же промокают кровяными пятнами. А я, сидевший посередине песчаной отмели, осматривал свои ноги. Мне больше не танцевать лезгинку. Я знаю. Не больно-то и хотелось, но любоваться разорванными брюками, что порвались об твои же собственные кости — хорошего мало. И, подвывая, плача, утирая слезами распухшие веки, я решительно начал затягивать вначале самый страшный перелом чуть повыше колена, перетягивая и останавливая кровь. Потом уже бинтовать чуть выше колена закрытый перелом левой ноги, так же перетягивая чуть пониже левого колена, матерясь вслух на боль, что толчками пронзает мой измученный мозг. Свой голос приводит меня в исступление. Заставляет терять осторожность, но я усилием сознания держу себя в руках, хотя хочется вновь заорать и завыть. С опаской вглядываюсь на правую ногу с торчащей костью. Боль, как лучшая подруга обняла меня, поволокла по волнам темноты, и я очнулся уже в вечернем свете звезды. Кровь спеклась и затаилась под корочкой одежды, и наверху прекраснейшими каплями сюрреализма. Присыпанная песочком, что принес ветер, она была самым главным, ярким пятном в картине: «Он погиб!» Хотя бы радует то, что я дышу, пусть с трудом, прихрюкивая, хлюпая кровавыми пузырями на губах, но дышу. Ног уже не чувствую. Не зря я перебинтовал и перетянул как смог их. Или зря. А не все ли равно. По моим собственным прикидкам, я уже часов как пять должен был умереть. И кровавые пузыри на губах подтверждают мои выкладки. Почему я жив? Самому интересно. Взглянув на ноги, я ослабляю затянутые узлы и буквально взвываю от боли в конечностях. Они горят, но я чувствую — живут. Постепенно даже пальцы на ногах начинают «покалывать» — и это отличный признак. Нет, я стараюсь как можно меньше трогать ноги, тревожить их. Но нынешнее состояние бессилия самому себе помочь, от которого падают вниз руки, сменяется внутренним подъемом сил. Жизнь во мне затаилась, как перед прыжком, замерла. Ощутила все вокруг и… вышла на новый круг своего бытия. Или это конец? Хотя, я уже так думал. Да, точно, когда солнце пекло мне голову, подобная мысль приходила ко мне. Итак, осмотр. Я жив. Дышу. Плохо, с кровавыми пузырями, но в сознании и дышу. Ребра, вправленные в самого себя и перетянутые тканью, с трудом, но гонят в мою кровь кислород. Ноги я чувствую, вплоть до кончиков пальцев. Да я вижу, как кровь сочится из порванных мышц, но я-то вижу, что это не темная кровь, а светлая, и это дает надежду, что все «плохо», а не «плохо-плохо». Мне надо понять к чему стоит перейти в первую очередь. И останавливаюсь на потере крови. Надо попить. И в тот же миг взвывает желудок. Голова начинает кружиться. И сидя, я вижу, как мир приходит в движение, и лишь усилием воли, с несвойственной мне строгостью, ставлю все на свои места. Мы потом поиграем с тобой в салочки, плоскость планеты, а сейчас надо решать проблему с ногами. Наверное, самым простым будет разобраться с закрытым переломом. И нагибаясь вперед, я с силой дергаю себя за лодыжку ноги, где закрытый перелом, и соскальзываю в ожидаемую темноту. Мир просыпается красными точечками, крутится и вертится как юла. Я умираю? Или уже умер? Если умер, то почему я чувствую на своем лице холодные ходящие лапки птицы, которая долбит меня клювом в висок? Двигаюсь, привставая с онемевшего правого бока, и вспугиваю птицу с головы. Даже не успел понять, что же за птичка пыталась прокормиться мною. Фокусирую плавающий взгляд, не обращаю внимания на орущий желудок, и переношу весь свой взор на ногу. Радостно, сквозь вштырившуюся в меня боль, восклицаю. Вернее, я пытаюсь вскрикнуть, но засушенный рот выдавливает только стон, и со слез начинают капать скупые слезинки. — Потерпи, солнышко моё! — умоляю я сам себя вслух. Вслушиваясь в непонятный шепот, неверяще трогаю здоровой правой рукой облезающие губы. Со второй попытки попадаю по сухим губам, что едва двигаются на моем лице. Я ослаб. Чувствую это, вижу это. И ничего не могу поделать — путь надо вынести до конца. И если это путь к смерти, то надо пройти его до конца. Только как тяжело жить-то. А ведь прошел день. Почти сутки. А я все жив. ЖИВ! И застывшая корочка крови на губах отслаивается от моей кожи, падает сухими стружками-корочками под движением моей руки. Над моей улыбкой. И нет пузырей. И дышать легче. Да, легче. Что это? Волшебство. Пусть будет волшебство, потому что без него я бы уже умер. А теперь нога. И я протягиваю ноги к выправленной лодыжке, я начинаю, постанывая от боли, ведь шевелю непослушную левую конечность, перевязываю ее. Прикладываю палку к опухшей коже. Фиксирую все. И, критически вглядываясь в полученный результат, склоняюсь ко второй, более сложной ноге. Тут кровь тоже не темная. Я заметил еще в первый раз, когда осматривал ноги. Левая рука, что с вывихом в плече, опухшая и непослушная, настолько страшно выглядит, что я даже боюсь ею двигать. Левая нога с закрытым переломом и правая, что ждем меня. Была не была. Еще одно дерганье, и знакомая темнота вновь принимает моё сознание. Очухиваюсь на рассвете. Знакомо кружится реальность вокруг меня, песок и все кусты, что обрамляют эту отмель. Небольшая скала живописно торчала неподалёку. А мне надо же перевязать еще ногу. И я принялся осторожно за лечения себя. Только к обеду я смогу доползти к теньку стоящих в восемнадцати шагах от меня кустах. Через потери сознания, простреливающей боли, и непонятной чехарды с замутненным сознанием от приступов все той же боли, я касаюсь веток, когда Хорс стоит полуденным зноем надо мной. Я побывал в пекле. И выжил. И тут я понял — а ведь это было уже. В моём сне. И я там так же горел и умирал. Сон то предупреждал меня обо всем, а я не поверил…