Замашки по Робеспьеру

Глава 5. Пустое, незанавешенное окно в палате психиатрического отделения белело светом среди серых стен, наполовину покрашенных непонятной сине-зеленой краской. После приемов препарата мне было абсолютно все равно о происходящем вокруг меня, внутри меня и даже, чего уж там скрывать-то, что происходит со мной. «Никогда не говори никогда». Свербила бьющаяся мысль у меня в мозгах. И я тупо глазел в проем окна, даже не пытаясь определить для себя, что такое «никогда» вот тут и сейчас, а может это никогда где-то там, в неопределенном будущем, или вообще это метафизическая величина в непонятной вселенной… Все мысли скользили надо мной. Проходили сквозь меня, как в известной книге «Дюна», а я, взирая на все непогрешимым взором взрослого ребенка, даже не пытался сделать выводы из происходящего со мной. Не понимал свое состояние. Равнодушие не стало моим эгом. Оно осталось моей частью, не взирая на происходящее со мной, но и не выделилось в отдельную величину. И поэтому, чтобы окончательно не скатиться с горы разума из реальности в небытие, я начал придумывать себе спутников. Рассаживать их вдоль стены, мысленно одевать их. Заботиться о них, даже давать имена, одушествляя всех и все вокруг. Но мысленные чертики исчезали, стоило мне отвлечься и перевести взгляд от стены палаты к левой линии проема окна, а облака растаивали в пространстве, вводя меня из пассивной грусти в истерику и стресс. Поэтому я решил придумывать себе попугаев. Мысленно удерживать мысленных же птичек было тяжело. Но я, одушевляя придумку, старался визуализировать их, тем более, так я сильнее вникал в происходящее со мной, заставляя выйти разум из расслабленности от приема препаратов. И вот, когда уже готовый попугай витал вокруг проема окна, отбрасывая невидимую тень от своего маленького тельца и роскошных перьев в пространстве, я нарекал его именем человеческим. От этого попугай становился для меня частью небольшого заговора от врачей, мед.препаратов, и я старательно оберегал попугая в своем сознании от покушения персонала и остальных пациентов, заботясь о сохранении тайны. Визуализация птиц отнимала всевозможные отведенные часы для отдыха от процедур и время после приема препаратов, чем я обеспечивал себе вхождение в некий транс, в котором тренировал свой мозг, нет, не обманывать, а развивать, делая ему установки, якоря реальности, для того чтобы не зацепить себя в реальном пространстве, только чтобы не пропасть в этом придуманном бытие. Мне было трудно сделать себе больно, но потеря пера у одной птички, и я начинал плакать. Ведь приходилось признавать, насколько я сжился с придумками, и какова цена у этих моих друзей, моих детей. Я видел уже не стены в палате, а высокие стволы тропических деревьев, увитые лианами, и огромные, широкие листья папоротников, на которых то тут, то там мелькали широкие крылышки разноцветных бабочек. Мир, придуманный мной, заставлял мозг постоянно дополнять, изменять реальность, и я все больше и больше погружался в выдуманную реальность, забывая о настоящей, чем приводил иногда посещавших меня врачей и медсестер в недоумение. Мне делали томографию мозга, вводили в гипноз. Ага, в трансе вводили в гипноз. Убирали уколы, таблетки, капельницы, что я покорно разрешал себе ставить, вводили новые и не могли вывести из моего мира. Пока не приехал один известный профессор и не предложил провести со мной некий эксперимент. Все это прошло мимо моего мозга. Ровно до тех пор, пока игла электрошока не впилась в мой мозг, и я в ужасе не увидел, как мои птицы, деревья и кусты растений вдруг осыпались острыми осколками в нынешней реальности и пропали к моему огромному изумлению. Крик вырвался из моей груди, и я впервые взглянул в глаза своему мучителю. Светло-серые и холодные, как льдышки. — Добрый вечер, батеньк, — добро приветствовал мой мучитель израненную сущность моей души, поправил золоченый обод очков на носу двумя пальцами и добавил: — Вы все-таки вынырнули из пучин радости? Я так рад вас видеть, голубчик. А потом начались мои мучения. Визуализация не возвращалась. В транс войти не получалось, птицы не появлялись, а я становился все несчастливее и печальнее. Мой мир, тот, в котором я был счастлив, был разрушен. Его не стало. Спустя четыре дня, после разрушения моего придуманного мира, профессор предложил мне поиграть в игру под названием «Придумай себе мир». Я не смог даже обосновать логически её необходимость. И тогда же мне было объявлено, что я иду на поправку. Долгих две недели отделяло меня от вот этого выхода за ворота закрытой клиники. Теперь стоя тут, я внезапно понял, как я хочу вернуться назад в свой придуманный мир, что мне это жизненно важно, но в тот же миг осознавая, как это трудно — вернуться в ту реальность и остаться тут полноценным членом общества. Что разделения своей личности на две части я смогу и не пережить. Мои кошмары, мое счастье, моя радость — все изменилось и встало на свои места. Такие неудобные места. За воротами стояла машина профессора, на которой он отвез меня домой, к матери и отцу. Которых я совсем не помнил. И тут я увидел свою комнату и, когда я вошел, меня осенило — вот же, вот мой мир, то, откуда я сделал свой первый шаг в ненастоящее, навязанное моим сознанием. Может сейчас и теперь я смогу вернуться туда, сделав второй подобный шаг? На стенах висели постеры с тропиками, желтели птицы в полете и с расправленными крыльями. У окна сидела черная гипсовая обезьянка, полуобернувшись к двери, и ее глазки так и мерцали в солнечном луче. А у порога был постелен не коврик, а интересный, детализированный, сшитый из ткани броненосец. Посмотрев в глаза стоявшим у порога моей комнаты двум старикам, я улыбнулся им: — Думаю, я все вспомню… Но мои глаза предательски скользнули по стене и наклеенным на них постерам джунглей, и я знал, просто знал, что тут я никогда не останусь. Мне уже не было место в этой придуманной реальности, этом эрзаце подмененной жизни. Испытав в своем сумасшествии красоту псевдореальности, мне было мало ее. Я хотел ходить и трогать ее, и жить в ней… Уже вечером я танцевал с друзьями в клубе, а на утро очнулся под забором в незнакомой деревушке. Меня неласково приложил кроссовком парень в спортивных штанах и с голым торсом. И вот тогда я осознал, что жизнь вновь сделала резкий поворот и, взяв меня за шкирку, кинула в новые приключения. — Пашка, что же ты так сильно ищешь себе приключение на пятую точку? — прошептал я себе, вглядываясь в угрюмое лицо парня. Закашлялся и попросил: — Мож, пить дашь?.. А потом в глаз? — просто у меня уже был опыт общения с деревенскими. — Мож, тебя еще и опохмелить?.. А потом прирезать? — парировал парень моими интонациями, в садисткой манере наклонив голову набок и сплюнув в утренний летний зной на дорогу. — Садист… — застонав, вернул голову в тенек забора. — Скажи спасибо, что на колбасу тебя ночью не пустил, — добродушно ухмыльнулся парень. — А то я могу… — Спасибо, — доверчиво прошептал из последних сил в листья лопуха, покрытые еще не высохшей росой. — Как очухаешься, приходи ко мне, накормлю, — подумав, добавил парень, и я услышал его тихие мягкие шаги по пыльной улочке. Повернув голову вслед уходящему, увидел пластиковую полторашку с водой, что стояла недалеко от меня в пыли дороги. Так я познакомился со Славкой. [Кофе — мужского рода. Но нынешнее кофе скорее среднего…. SEA] Глядя в полуденное марево, я лениво всматривался в пустую деревенскую улочку. Сегодня у меня было запланировано несколько интересных дел. И все они были срочными, важными и даже, что уж скрывать, неотложными. По моим ощущениям, весь тот кипиш, что я устроил, должен был улечься, нелюди должны были вынести из произошедшего урок, набрать новых исполнителей и уже восстановить поставки. А мне стоит придумать, куда девать тела, и я уже даже знаю куда. Становиться перевалочной базой очень не хотелось, но я не видел особой важности в том, чтобы становиться тем единственным, кто сумеет приговорить нелюдя и привести приговор в исполнение. Круто, что кто-то сказал про «не суди и не судим будешь», но я буду судить, а после меня хоть трынь-трава пусть прорастает. Приговор исполнить… Топориком в печень и в болото вверх ногами, что неподалёку расположилось. Или в кумпол… Жаль мне этих недалеких исполнителей, может их полутрупами спустить в воронку? С глаз долой — из сердца вон! Кажется, так говорится? Вот только меня занимало до сих происходящее за той воронкой, а проверять я уже и боялся… Только переломы были же. В лесочек неподалеку приехали молодые с города. Побузили немного вечером там. Развели костер и не затушили. Мусор раскидал по над пригоркам у речки. И побросав снасти, и забыв одного из своих, свалили рано утром в город. Пришлось этого штырика тащить к себе. Он был изрядно обдолбан, и разило из него, как из пивной бочки, так, что пришлось его бросать досыпать около входа в калитку. Подобных в дом тащить, где малые дети, никому не рекомендую. Наутро проведал муд.ка и поставил ему колодезной воды в полторашке. А хотелось грохнуть его для эксперимента и попробовать пропихнуть в воронку, но пожалел. Молод он больно, да и худой какой-то, и бледный, будто безвыходно в офисе сидел, солнышка не видев. Как он очнулся, я его в дом не пригласил, а, дав денег, велел проваливать на все четыре, но он приехал через неделю, поселился в соседнем брошенном доме. Сказал, на месяц приехал. Так у меня появился сосед Пашка. [Кожистые крылья — это не только способ передвижения, но и отличный навар для супа. Дракула.] Два пацана проснулись утром пораньше и, перемигнувшись, тихо спустились с небольшой кровати, на которой спали, и помчались к воронке, которую нашли случайно. Подзуживая друг друга, они привычно скормили ей несколько принесенных палочек, камешков, а затем, значительно глядя друг другу в глаза, начали засовывать туда ручки, вытаскивая скормленное ранее. — А моя палочка с туманом, — задумчиво рассматривая возвращенное сокровище, заявил Богдан. — Зято у меня камешков не два, а тли, — важно ответил ему Коля. — А я вот возьму и туда пойду! — серьезно заявил один друг второму. — А я первый туда пролезу! — не стерпел и закричал Коля. За этим я их и застал. Вид исчезающих в вертящемся нечто пацанов кого хочешь с ума сведет. Окликая их, бросаясь через неширокий крестьянский двор к исчезающим ребятам, я мчался что есть сил и успел-таки ухватить одного за пятку и потянуть к себе. Но сила портала была необратима. Пусть он от массы поглощения двигался медленнее, но все же его действие было постоянно. Я успел только крикнуть в растерянности от происходящего. Услыхавший крики примчался Пашка, что спал в летней жаре с открытыми окнами. Когда он прибежал, от меня оставались только торчащие ноги. Ухватив меня за голени, еще торчащие из портала, Пашка начал тянуть мое тело обратно, но портал сказал громкое «Чмок», видимо, устав бороться с нами, и мы вкатились в белесую трубу. Я, держа Кольку за пятку, Пашка, держа меня за ноги, и малой спереди. Полет был буквально несколько секунд. А выбросило нас в выворот огромного дерева в незнакомом высоком лесу. У левой его стороны уже стоял взволнованный Богдан и потирал исцарапанные локти. Видимо тормозил ими. — Тречево колесо, тудыт твою за ногу, в душу, и за левое колено! — выругался я в сердцах, осматривая и ощупывая пацанов. — Вы как, малые? — Пап, а тут светляки знаешь какие! Во! — показал мне ладошкой Колька. — То есть, вы и обратно возвращались? — осторожно поинтересовался я. — Покажешь выход? — А вот он, у корней дерева, — махнул рукой в сторону выворотня Богдан. — Там еще есть кругляки с дымком, мы туда не совались. — Вот… — еле сдержался, чтобы не сматериться при малышах. — Уговорил, светляков посмотрим, но через час домой! — Слав, глянь, — Пашка рукой показал мне на птицу, что замерла неподалеку от нас, у корней высоченного дерева с белесой корой. — Там… это кто… не могу понять. Сквозь стоящие деревья было не понять, что творилось на получившейся от падения дерева полянке. — Всем к выходу, — как можно спокойно произнес я, рассматривая заинтересовавшуюся нами птичку, что склонила свое человеческое лицо и уже расправила и сложила крылья, слегка помахав ими. — Ребята, быстро к порталу! Малышня птенчиками вспорхнула к небольшой воронке, что была намного больше чем та, что с нашей стороны, и заметнее в воздухе. И юркнули туда. Я краем глаза смотрел на прыскавших малышей и перевел дух только тогда, когда они исчезли, выпустив на мгновение птичку, отвлекшись на Пашку: — Теперь ты, — подал ему знак глазами, и он, не обернувшись на меня, кивнул и нырнул в портал. Быстро пропал в воронке из завихрений воздуха. А потом я перевел взгляд на птичку и со всей быстротой, что была в моих силах, рыбкой кинул тренированное тело к выходу из этого мира. У птицы были женские груди и прекрасное лицо девушки. А еще разноцветные, радужные крылья размером с мою избушку. И сама она была раза в три-четыре больше меня. А еще я увидел ее ноги с когтями, покрытыми кровью. И человека у ее ног, что был растерзан на несколько кусков. И она отнюдь не защищалась от него, а, скорее всего, охотилась. А как иначе можно назвать те большие куски человеческой плоти, что аккуратной кучкой лежали на куске ткани неподалеку… Как все-таки может много и быстро выявить взгляд заинтересованного человека. В моем нырке к порталу я заметил огромную ползущую фиолетовую гусеницу по коре выворотня и. схватив ее рукой, влетел во вращающуюся воронку. Проехав кроссовками по земле этого мира, я набрал полные горсти его земли и вот в таком виде вылез с той стороны, в страхе оборачиваясь и всматриваясь назад. Но воронка закрылась и пропала. — Что это было? — все еще находясь под действием адреналина, спросил меня Пашка. — Это портал? Да? — Пашк, только не истери, — попросил я соседа. — Тут же дети. Сейчас домой их отведу, сядем и поговорим. — А эта, птычка, сюда не появиться? — все еще оглядывая место выхода и меня, поинтересовался сосед. — Ну как видишь, нет, — пожал я плечами. — Портал исчез, заряжается наверно. Так что мы туда и обратно с оглядкой будем ходить. Мы переглянулись. — Будем, — произнес одними губами Павел. — А куда мы денемся… Вот ты видел, какие у птички сиськи? — Подмигнул я ему правым глазом. — Ага, но лучше всего заметил кровь на ее животе, — передернуло Пашку от пережитого страха, — а еще она когтями кого-то рвала, когда мы ее заметили. И кажется это был не зверь, а… — Человек. Мужик, — кивнул я ему головой. — Простой черноволосый мужик. Я тоже заметил. Мы замерли в осознании пережитого и дружно, не сговариваясь, вздохнули и выдохнули. — Так, пацаны, — сказал я, решительно поднимая взвизгнувших, греющих уши мальчишек, на руки, и понес к дому. — Тетка Таня будет переживать. Волноваться и переживать. А мы ей не скажем? — Неа, нее, — потянули сыновья дружно, озорно блестя глазками. — Не скажем. — Потому, что ей волноваться нельзя, — добавил я, неся своих мальчишек домой через отворенную ногой калитку. — А то лялька у нее тоже нервничать будет. А это плохо… Так ведь? — Ага, так, — опять в один голос протянули, летя на моих руках, мальчики. — Так. — Потому, — я поставил их, перенеся через двор, на нижней ступеньке крыльца. — Мы будем что делать? — Слууушаться её? — спросил Колька. — Дя? — Да, сынок. И слушаться и вот… — я протянул им зажатую между пальцев фиолетовую гусеницу. — Смотрите, что у меня есть. Найдите ей банку и нарвите листиков. А то она, наверное, голодная. Повизгивая, мальчишки унесли свое сокровище, а я уселся на крыльцо и постучал рядом с собой ладошкой по широкой ступеньке, приглашая присесть соседа. — Садись, Павел, нам надо серьезно поговорить… Так у нас появился свой мир. И тайна.